Глава двадцать пятая, в которой любовь борется с долгом, а страсть — с отчаянием

Шестой день «Карнавала невест», комната Джессики

В комнате стояла тишина, прерываемая только лёгким стуком клавиш. Джессика сидела на кровати, поджав ноги, с ноутбуком на коленях. Чашка чая остывала на подставке рядом. За окном вечер плавно стекал по стеклу. Сад тонул в тёплом, рассеянном свете фонарей. Джессика пыталась сосредоточиться на тексте, но всё время ловила себя на том, что улыбается. Без причины. Она в пятый раз перечитала абзац. Усмехнулась. Удалила. Написала заново, потянулась, собираясь встать, когда телефон завибрировал. На экране высветилось имя Меган. Джессика закатила глаза, нажала «принять». — Пожалуйста, скажи, что ты не пересматриваешь снова наш выпускной и не рыдаешь над тем, какие мы тогда были худые. — Пожалуйста, скажи, что ты не собиралась скрывать от меня тот факт, что встречаешься с чёртовым наследным принцем! Джессика застонала, упав головой на подушку. — О боже… Уже и до тебя дошло. — «Кронпринц Сагара выкупил танец с американской журналисткой за рекордную сумму», — процитировала Меган с интонацией телевизионного диктора. — Джесс, весь грёбаный интернет знает. Моя мама, твой бывший, бариста из «Старбакса», и даже мой кот. Джессика фыркнула. — Тогда твой радар на сплетни, похоже, сломался. Это было три дня назад. К тому же, это просто танец. — Он выкупил танец за сумму, равную стоимости небольшой яхты, Джесс. На глазах у всех. Ты называешь это «просто»? — Это был аукцион, вклад в культуру, добрые дела… — Да-да, конечно. У него на лице написано «я женюсь на этой женщине или уйду в монастырь». — Не драматизируй. Это всё жёлтая пресса. Они и из твоего кота бы сделали претендента на трон. — Ну... если он будет спать с принцем, почему бы и нет? — Меган! — Что? — Мег, серьёзно. Всё не так. Это... сложно. На том конце линии повисла короткая пауза. Потом Меган заговорила тем тоном, каким терапевт разговаривает с пациентом, решившим завести ручного крокодила: — Так, давай по пунктам. Он красивый? — Очевидно, — буркнула Джессика. — Богатый? Джессика закатила глаза: — Боже, ты серьёзно? — Ага. Добрый, внимательный, горяч как ад в августе? — Господи! — Джессика зажмурилась. — Я тебя сейчас заблокирую. — Ладно, ладно. Просто пытаюсь понять, с чем мы имеем дело. И если он… ну, скажет: «Останься со мной. Нас ждёт корона, протокол, официальные фото и двадцать видов столовых вилок» — ты скажешь «да»? Джессика сжала подушку, посмотрела на экран ноутбука. Там всё ещё мигал курсор — как будто ждал, когда она решится. — Я боюсь до чёртиков, — прошептала она. — Я не умею вести себя как принцесса. Не знаю, как правильно держать вилку для рыбы. Или как кивать послам, чтобы не выглядело дерзко. Но я знаю, что без него моя жизнь станет бессмысленной. И если он попросит. Если он даст понять, что это не игра, я выберу его. С троном или без. Меган на том конце замолчала. А потом сказала, уже тише: — Джессика, чёрт. Ты реально его любишь. — Как никогда и никого. — Ну что ж, мисс почти-принцесса, — Меган вернулась к привычному тону, — я официально подаю заявку на подружку невесты. И требую платье, чтобы сама принцесса Уэльская обзавидовалась. Джессика рассмеялась. Они поговорили ещё немного. Про платье. Про то, как Меган обязательно упадёт в обморок от волнения. Про то, что всё это как в кино, только здесь — всё настоящее. Без сценария. Без второго дубля. И когда звонок завершился, в комнате снова наступила тишина. Джессика выключила ноутбук, встала, подойдя к окну, поставив на подоконник чашку с недопитым чаем. Она посмотрела на своё отражение — серьёзное, немного испуганное. Настоящее. — Если он захочет, — тихо сказала она. — Я останусь. На этот раз — без улыбки. Без сомнений. Как клятву. Дверь вдруг распахнулась так резко, что створка ударилась о стену. Джессика едва успела обернуться — в комнату вошёл Ричард. Без стука. Без предупреждения. Напряжение от него ощущалось почти физически — казалось, что даже воздух вокруг него словно искрит электричеством. В нём не осталось ни грамма привычной сдержанности. Ни выученной королевской прямоты. Ни безупречного самообладания. Только голое напряжение, надлом, взгляд — тревожный и болезненно живой. Он молча подошёл и обнял её, притянул к себе так, будто только это удерживало его на ногах. Щекой прижался к её волосам. Джессика затаила дыхание — он дрожал. Почти незаметно, но ощутимо. Ричард — тот, кто всегда держал себя в руках. Кто никогда не позволял себе слабости. — Ричард… — прошептала она испуганно. — Что случилось? Он не ответил. Просто накрыл её губы поцелуем. Горячим, лихорадочным, на грани отчаяния. В нём было всё: злость, страх, безмерная любовь — и что-то ещё. Отчаянное. Как прощание, о котором не хотят говорить вслух. Он целовал её, как будто пытался остановить время. Как будто хотел в этом поцелуе отменить завтрашний день. Стереть все «если» и «потом». Джессика вцепилась в его рубашку, как в якорь. Когда он отстранился, она едва дышала. — Ты… — начала она, но голос сорвался. — Ты прощаешься? — Нет, — резко выдохнул он. — Я не прощаюсь. Я просто… — он сжал губы. — Я не знаю, что будет завтра. Но если всё исчезнет — ты должна знать: я люблю тебя. Больше, чем всё, что я должен. Он на секунду закрыл глаза. Казалось, это единственный способ не сломаться прямо сейчас. — Я найду способ, Джесс. Клянусь, я что-нибудь придумаю. Она осторожно провела пальцами по его щеке. Медленно. С нежностью, будто касалась раны. — Я не прошу тебя жертвовать всем. Я просто… не знаю, как переживу, если ты исчезнешь. Ричард ничего не ответил. Только снова прижал её к себе, зарываясь лицом в её шею. Его дыхание обжигало кожу. И Джессика поняла: он уже сделал выбор. Просто ещё не признался в этом себе. Она почувствовала, как что-то рвётся внутри. В следующую секунду она отстранилась, яростно вцепилась в пуговицы на его рубашке, начала расстегивать резко, почти со злостью. Не к нему — к реальности, которая могла отобрать его у неё. — Я не отдам тебя никому, — прошептала она сквозь зубы. — И даже если ты женишься на другой — ты будешь думать обо мне. Ты будешь видеть меня. Ты будешь принадлежать мне, даже если другая будет в твоей спальне и на официальных портретах рядом с тобой. Ричард не сопротивлялся. Только вцепился в её плечи, как в последнее спасение. Он смотрел на неё так, как не смотрел никто и никогда — с болью, с отчаянием, с безысходной нежностью. В нём всё дрожало, как натянутая струна. Он не мог пообещать, что всё будет хорошо. Но в этот момент она не хотела правды. Хотела только его. Здесь. Сейчас. — Я люблю тебя, — выдохнул он в её шею. — Люблю. И от этого больнее всего. Слёзы навернулись на глаза. Это признание звучало, как приговор. Потому что завтра он должен назвать имя. И, скорее всего, не её. — Замолчи, — сдавленно произнесла Джессика. — Не говори этого. Не смей. Потому что если ты выберешь не меня — я сойду с ума от боли. — Я не хочу тебя терять, — едва слышно произнёс он, уткнувшись в её ключицу. — Но если я выберу тебя — всё рухнет. Они уничтожат тебя, а потом уничтожат меня. И тогда Леонард, став королём, уничтожит всю страну своими амбициями. Джессика закрыла глаза, чувствуя, как внутри неё всё разрывается. Она знала, что этот выбор невыносим для него, но в конечном итоге он сделает то, что должен. — Тогда останься со мной. Хоть на одну ночь, — прошептала она, притягивая его ближе. — Даже если нас завтра разорвёт на части — сегодня ты мой. Ричард не ответил, только поцеловал её так, будто пытался стереть все мысли — свои и её. Резко, с надрывом. Её губы, её кожа, её дыхание — всё в нём отзывалось жадным «сейчас», за которым маячило «завтра», где они могли стать чужими. Ричард провёл руками по её спине, сжимая, гладя, будто пытался вжать её в себя. Джессика почувствовала — он на грани. В каждом его прикосновении была дрожь, будто внутри рушились стены. Она ответила сразу, всем телом, с жаром, как будто ждала его весь день — а может, всю жизнь. Они целовались, двигаясь назад к кровати. Одежда сбрасывалась быстро: его рубашка, упавшая к ногам, лямки её майки с плеч, пальцы на пуговицах джинсов — у него, у неё. Всё падало на пол, неважное, ненужное. Между их телами оставалось всё меньше преград, и они будто обнажались не только физически — до кости, до нерва, до боли. Ричард уложил её на простыни, навис сверху. Его руки жадно касались её кожи — по бокам, по груди, по животу. Он приник губами к её телу, будто хотел изучить каждую её часть языком. Джессика выгибалась навстречу, позволяя ему брать то, что им обоим было нужно — не физически, а глубже. Её пальцы скользнули по его телу — медленно, в попытке запомнить каждый изгиб, каждый вдох. Ричард замер над ней, глаза в глаза. Их лбы почти соприкасались. Он смотрел так, будто искал в ней не спасение, а смысл. Джессика кивнула, побуждая его продолжать. Он опустился на неё, вжавшись всем телом, горячим, тяжёлым. Скользнул пальцами между её бёдер, проверяя, на сколько она готова. Джессика зажмурилась, губы раскрылись в беззвучном вдохе. Он вошёл в неё резко, стремительно, как будто хотел вбиться в память. Джессика застонала, вцепившись в его плечи, сжала его бёдрами, крепко, будто не хотела больше отпускать. Он двигался в ней, глядя в глаза, не отводя взгляда — словно хотел запомнить каждую черту её лица, каждую эмоцию, каждый судорожный вдох. Толчки были жесткими, почти грубыми — от отчаяния, от того, насколько в нём всё сжалось. Это была боль, превращённая в страсть, граничащая с яростью — на мир, на обстоятельства, на выбор, который разрывал его изнутри. Джессика чувствовала, как он держится — за неё, за этот момент, за возможность быть собой хоть здесь, хоть сейчас. Ричард не говорил ничего. Только дышал. Тяжело, неровно. И целовал — в губы, в шею, в грудь, в плечо. Он касался её так, будто хотел раствориться. Она отвечала, будто боялась исчезнуть. Она смотрела на него снизу — и сердце сжималось. Потому что в его глазах было всё: любовь, страх, злость, отчаяние. И безмолвная мольба: «почувствуй, пойми, поверь». Джессика не просила нежности. Но Ричард сам стал мягче — как будто понял: если всё закончится — вот это будет последним, что останется в памяти. Как будто только сейчас вспомнил, что она — не его спасательный круг. Она живая. Нежная. Ранимая. Женщина, которую он любит. Он замедлился — нежнее, глубже, с таким трепетом, будто хотел извиниться каждым движением. За всё. За титул. За отца. За то, что не мог пообещать ей будущее. — Прости, — выдохнул он. — За то, что боюсь. За то, что не могу ничего обещать. За то, что не знаю, как вытащить нас обоих живыми. Джессика коснулась его лица, медленно, осторожно. Заглянула в глаза, которые сейчас казались почти синими, как океанская глубина. — Ты мой, — прошептала она. — Слышишь? Ты. Мой. — Твой, — выдохнул он, уткнувшись в её шею. — Всегда. Что бы ни случилось. Они сливались в ритме, где не было страха. Осталась только правда. Он был в ней — полностью. Физически. Эмоционально. Без остатка. И она отдавалась ему точно так же — без стыда, без защиты, без условий. Разрядка накрыла их одновременно. Вскрик, стон, дрожь, дыхание. Ричард уткнулся ей в грудь, тяжело дыша, не в силах пошевелиться. Джессика обвила его ногами, не давая отстраниться. Провела пальцами по его затылку, по влажным от пота волосам. Другой рукой — сжала его ладонь, крепко, будто могла удержать этим одним прикосновением. — Я боюсь утра, — сказала она тихо, уже почти во сне. — Я тоже, — выдохнул он, касаясь губами её ключицы. Он не ушёл. Остался рядом, прижав её к себе, крепко, словно боялся, что она исчезнет. Лежал на спине, молча, глядя в потолок, будто там был ответ, которого он не знал. Дыхание медленно приходило в норму. Джессика устроилась у него на груди. Её ладонь всё ещё лежала у него на животе, как подтверждение, что он не один. Дышала ровно. Глубоко. И только в этот момент Ричард понял, насколько он этого боялся — что она заснёт, а он останется с пустотой, с будущим, которого не хочет. Он закрыл глаза. Тысячи мыслей сменяли друг друга. Образы. Слова отца. Взгляд Леонарда. Советы матери. И Джессика. Сильная. Свободная. И при этом такая уязвимая сейчас, в его объятиях. Он открыл глаза, обвил её рукой, провёл пальцами по плечу, по руке, по тонким линиям позвоночника. Джессика вздохнула сквозь сон, почти незаметно, и прижалась крепче. — Здесь… — пробормотала она сквозь сон. — Ты здесь…. Она шевельнулась, но не проснулась. Спала глубоким сном. Без страха. Без тревоги. Ричард чувствовал, её дыхание замедляется, становится спокойнее. Поверила, что он останется. И потому он знал — должен уйти сейчас. Потому что, если она проснётся — он не сможет. Но она спала. Он остался ещё минуту. Две. Смотрел на неё. На её лицо в полумраке. На волосы, раскинувшиеся по подушке. На шею, где всё ещё оставался след от его поцелуев — как доказательство, что это было, они были. Ему хотелось коснуться. Поцеловать. Остаться. Но время неумолимо подбиралось к утру. Ричард осторожно сдвинул её ладонь со своего живота. Очень медленно. Пальцы проскользнули между её пальцами — и расцепились. Он осторожно выскользнул из постели. Укрыл её одеялом, дотронулся губами до её лба — еле-еле, чтобы не разбудить. Оделся в полумраке. С каждой застёгнутой пуговицей становился снова тем, кем должен был быть: наследником. Принцем. Политической фигурой. На выходе он ещё раз оглянулся. Джессика лежала на спине, обняв его подушку, тихая, хрупкая. — Я люблю тебя, — прошептал он одними губами. Беззвучно. И вышел. Дворец спал. Мягкий свет бра в нишах стен тускло освещал коридор, а ковры глушили шаги. Ричард шёл медленно. Внутри всё гудело: мысли, страх, Джессика, отец, трон. Всё накладывалось, наслаивалось, душило. Он свернул к своим покоям и чуть не столкнулся с Адамом. Слегка растрёпанным, с весёлым блеском в глазах и запахом вина. — Опа! — он затормозил, на ходу пытаясь стереть след от помады с щеки. — Наследный принц шатается по дворцу в три часа ночи. Что, решил сбежать, пока начальник службы безопасности пьёт и флиртует? Ричард не улыбнулся. Даже не поднял глаз. Адаму хватило одного взгляда. Он сразу всё понял. — Чёрт… — пробормотал он. — Пошли. Он схватил его за локоть и почти силой потащил в свою комнату. Без слов. Без лишних жестов. Просто потому что понял: сейчас надо просто быть рядом. Комната встретила их полумраком, запахом дерева, кожи и чуть терпкой ноткой алкоголя. Адам не зажигал люстру — только торшер в углу, осветивший комнату рассеянным светом. Снял кожанку, кинул на кресло. — Садись, — бросил он, уже доставая бутылку и два стакана. Ричард сел на край дивана. Кивнул, принимая стакан. Провёл пальцами по стеклу. — Был у неё? — спросил Адам спокойно. — Да, — Ричард покрутил бокал, бездумно наблюдая, как преломляется в гранях свет. — И? — Я ушёл, когда она уснула. Адам опёрся на стол, глядя сверху вниз. — Знаешь, нормальные люди после этого остаются. До утра. Или на всю жизнь. — Я не знаю, что будет утром, — тихо ответил Ричард. — И не уверен, что могу смотреть ей в глаза, когда это утро придёт. — Отец? — Сказал, что если я выберу Джессику — сам подпишу стране приговор. И ей тоже. А еще дал понять, что у него есть другой кандидат, если я не готов быть королём до конца. — Леонард, — мрачно выдохнул Адам. — Ну конечно. Какой же карнавал без шута на троне? Ричард поднял глаза. Взгляд был не пустым, не надломленным — просто усталым. Как будто он боролся с чем-то гораздо дольше, чем признавался. — Да. И он готов. Готов красиво сыграть в стабильность, в традиции. Я знаю, что он скажет людям, Совету, прессе. Я сам мог бы поверить, если бы не знал его. Адам не перебивал, просто слушал. — Я не боюсь потерять титул, — продолжил Ричард. — Но я боюсь за Джессику. Если я выберу её — на неё обрушится всё. Пресса. Совет. Двор. Народ. Она не знает, каково это. Адам медленно выдохнул. — Ты её уже втянул. А теперь что? Отступишь, чтобы ей было «легче»? Бросишь и скажешь: «Это ради твоего блага»? Ричард не ответил, сжав бокал так сильно, что побелели костяшки. — Рич, ты будешь полным идиотом, если потеряешь её. Сам подумай. Отправишь её домой. И что дальше? Женишься по протоколу, будешь целовать чужую руку и притворяться, что не умираешь каждый день? — Я не знаю. В голосе Ричарда проскользнуло такое неприкрытое отчаяние, смешанное с обреченностью, что Адам едва удержался, чтобы не встряхнуть его за плечи. Он резко встал, заметался по комнате. Его злило это. Злила идиотская система, заносчивая аристократия, а больше всех злил друг с его чёртовым благородством. Он остановился напротив, вновь заговорил: — Ты боишься, что, если выберешь её — всё рухнет. Не рухнет. Страна уже пережила войны, бури и шляпы твоего отца в молодости. Переживёт и твою любовь. А если ты отпустишь её — рухнешь ты сам. И никто не бросится тебя поднимать. Ричард скривился, устало взглянув на друга. — Счастье двух людей не стоит целой страны, Адам… — Нет, заткнись. Ты всю жизнь выбирал страну, хоть раз выбери себя. И женщину, с которой ты можешь быть собой. Если что-то пойдёт наперекосяк, я прикрою. Заткну прессу, и, если нужно, Леонарда ногой вышвырну с трона. Но не позволю тебе сломать свою жизнь только потому, что кому-то в этом дворце так проще. Ричард закрыл глаза, коротко выдохнул. — Спасибо. Адам, кивнул, обратно опустившись в кресло, словно вспышка злости отняла все силы. Добавил, не глядя на принца: — Если выберешь не её — клянусь, Рич, я тебе врежу. — Ударишь кронпринца? — С превеликим удовольствием. Ричард выдохнул. Смех был тихий, усталый, но живой. — Ты — псих. — А ты — трус, пока не докажешь обратное. Ричард не ответил, лишь вымученно улыбнулся. Они больше не говорили. Просто сидели в тишине. И в этой тишине — было что-то целительное. Потому что, когда ты стоишь на краю, главное — чтобы рядом был кто-то, кто не даст упасть.