Глава двадцать шестая, в которой убивают, спасая

Последний день «карнавала невест», утро, комната Джессики

Джессика проснулась от тишины. Не от звука, а от его отсутствия. Тишина рядом. Тишина там, где ещё несколько часов назад был Ричард. Она задержала дыхание, на секунду надеясь, что он в ванной. Что вернётся. Но нет. Ни шагов. Ни плеска воды. Ни дыхания рядом. Только тишина — холодная, будто он был сном. Она повернула голову — простыня рядом смята, но уже остыла. На секунду ей показалось, что ей всё это приснилось. Что не было ни поцелуев, ни слов, ни рук на её теле, ни взгляда, от которого дрожали колени. Но он всё еще был тут — в запахе его кожи и парфюма на подушке, в следах его поцелуев на её шее. Джессика села, запахнув на себе простыню. Не было слёз. Только глухая боль под рёбрами, как будто там, внутри, кто-то очень аккуратно зажал кулак. Он ушёл. И, скорее всего, больше не вернётся. В дверь постучали. Робко. Почти извиняясь. — Войдите, — хрипло отозвалась Джессика. Дверь отворилась, и в комнату вошла горничная с подносом: завтрак, идеально сервированный. И белые пионы. Свежие, будто их только что срезали. Рядом — открытка и запечатанный конверт с гербовой печатью. — От Его Высочества, — тихо произнесла служанка, ставя поднос на столик. — А также… приглашение на аудиенцию у короля Генри. Через час. Его Величество просил не опаздывать. Джессика кивнула. Поблагодарила — не помня, что сказала. Когда дверь снова закрылась, она посмотрела на открытку. Взяла в руки дрожащими пальцами. Текст был коротким. «Спасибо за ночь, в которой я был просто мужчиной. Прости за утро, в котором я снова стал принцем. — Р.» Она сжала пальцами открытку, прижала к груди. Всё внутри кричало: он уже прощается. Но она не позволила себе распасться. Поднялась. Поставила цветы в воду. Подошла к зеркалу. Лицо было бледным, губы — чуть опухшие, как след памяти о ночи. Джессика провела рукой по волосам и выпрямилась. — Ты знала, чем это всё закончится, — тихо сказала своему отражению. — Просто не хотела признавать. Она глубоко вдохнула, раскрывая шкаф. Она не знала, что скажет король. Что случится на этой встрече. Но знала одно: она не дрогнет. Не даст им забрать у неё это чувство — даже если оно было кратким, даже если оно стоило ей всего.

***

Просторный кабинет был залит светом, но несмотря на теплое утро, в помещении чувствовался холод. Не от температуры — от обстановки. От взглядов с портретов, от полированной поверхности стола, от самого короля, сидящего за ним. Всё в нём говорило: здесь нет места эмоциям. Генри даже не поднял взгляд, когда она вошла. Только слегка кивнул в сторону кресла. — Садитесь, мисс Фостер. Джессика опустилась на край сиденья. Руки сцеплены в замок. Внутри всё звенело. Её отражение в лакированной поверхности стола казалось слишком бледным и до раздражения растерянным. Сердце билось в горле. Казалось, он мог слышать это. Генри, наконец, поднял глаза к её лицу, смотрел на неё несколько секунд. Без вражды. Без сочувствия. Как врач, констатирующий диагноз, который лучше не озвучивать. — Вы любите моего сына? — наконец произнёс король. Голос был ровным, будто он спрашивал о погоде. Джессика ответила сразу, без паузы. И сама удивилась, насколько твёрдо это прозвучало: — Больше жизни, Ваше Величество. Он не кивнул. Не отреагировал. Только выдохнул — едва заметно. Как человек, которому подтвердили самое неудобное предположение. Перевёл на неё прямой взгляд, тяжесть которого ощущалась почти физически. — Знаете ли вы, мисс Фостер, что значит быть наследником престола? С раннего детства Ричард готовится однажды стать королём. Представляете, сколько сил и времени он вложил в свою подготовку? Она не ответила. Король посмотрел в окно. Секунду помолчал. Затем поднялся, прошёлся вдоль книжного шкафа, бездумно проведя пальцами по корешкам. Когда заговорил вновь, голос звучал устало. — Пока остальные дети учились кататься на велосипеде, он ежедневно принимал учителей. Он зубрил конституционные законы, когда другие играли в футбол. Вместо кино — заседания Совета. Вместо сказок — трактаты по экономике, геополитике, дипломатии, праву. Он отдал этой системе всё. Всё детство, всю свою юность, всё своё право на свободу. Не потому что хотел. Потому что должен был. Король остановился у окна, бросил взгляд в сад и вновь обернулся к ней. — А теперь, на финишной прямой он хочет сойти с маршрута. Он готов всё перечеркнуть. Он приходит ко мне и заявляет, что хочет жениться на вас. Джессика затаила дыхание. Бессознательно вцепилась пальцами в подлокотник кресла. Сердце забилось быстрее, как крылья птички, схваченной в сети. Она не позволяла себе радоваться, но в груди вспыхнул слабый огонёк надежды, который король немедленно погасил: — А знаете, что будет, если он это сделает? Народ не примет иностранку-журналистку без титулов и имени. Совет не простит. Аристократия — воспримет как пощёчину. Пресса разорвёт его. И найдутся те, кто решит, что легче устранить его, чем смириться с его выбором. Джессика похолодела. — Вы намекаете, что его могут убить? — Я говорю, что история знает множество способов устранить тех, кто мешает. — Генри смотрел прямо. Не угрожал. Констатировал. — Случайная ошибка телохранителя. Несчастный случай на приёме. Отказавшие тормоза. И вы можете быть уверены: если его признают помехой — его устранят. Политически. Или физически. Или уберут вас. И он будет жить — с мыслью, что поставил вас под удар и не смог спасти. Джессика выпрямилась. Лицо побледнело. Но она не отвела взгляда. — Вы угрожаете мне? — Нет, — ответил Генри спокойно. — Я описываю реальность. Даже если недовольные не решатся на крайние меры, вы всё равно станете его слабым звеном. Джессика сглотнула. Внутри всё сжалось от напряжения. Но она осталась на месте. — Что вы от меня хотите? Король смотрел в упор. — Откажитесь от него. Он не сможет сделать этого сам, потому что чувства его ослепили. Но вы — сможете. И этим спасёте его. И королевство. Джессика закрыла глаза. На секунду. Чтобы не задохнуться. Чтобы не расплакаться. Чтобы не сорваться. Когда открыла — в них не было слёз. Только ярость и страх, которые она не хотела показывать. — Если я уйду — он сломается. Я это знаю. Он будет несчастен. — Несчастен — лучше, чем мёртв, — отчеканил король. Она молчала. Только сжала зубы. Потом медленно произнесла: — Вы считаете, что я угроза для него? Король подошёл к своему креслу. Не садясь, облокотился на спинку. Его лицо оставалось непроницаемым. — Я считаю, что вы — слишком дорога ему. А всё, что дорого монарху — рано или поздно становится его уязвимостью. Если вы по-настоящему его любите, вы должны отпустить, чтобы не стать его погибелью. Джессика встала. Медленно. Она дрожала, но не отвела взгляд. — Я… подумаю над вашими словами, Ваше Величество. — Подумайте, мисс Фостер. Если вы сегодня останетесь — вы останетесь навсегда. В этом дворце. В этой клетке. И в ней будет либо он — с вами, и весь мир против, либо… только вы. И память о том, что вы могли его спасти — но не спасли. Она кивнула. Повернулась и пошла к двери. Но уже у порога остановилась. — Вы думаете, если я уйду — он выберет кого-то из списка одобренных? — Думаю, — спокойно ответил король. — Он переживёт. Будет зол. Будет страдать. Но у него будет шанс быть тем, кем он должен стать. И он его использует. Дверь за её спиной закрылась глухо — как последняя точка в приговоре. Джессика сделала шаг — и сразу ощутила, как подгибаются колени. Ещё один — и мир чуть покачнулся. Она остановилась у стены, коснулась холодного дерева, будто ища в нём опору. Она стояла в пустом коридоре, окружённая тишиной, в которой всё ещё эхом звучал голос короля: «Его устранят. Политически. Или физически.» Шаг. Второй. Она шла вдоль бесконечного коридора, а эти слова бились в голове, словно пульс. Без угроз, без нажима. Только факты, сказанные ровно, как прогноз погоды. Но холод от этих слов пробрался глубже кожи — куда-то в самые кости. Она свернула в сторону жилых комнат. Ни слуг, ни охраны — никто не встречался на пути. Лишь высокие окна, отражающие её ставшее чужим лицо. Казалось, в зеркальной глади стекла двигался кто-то другой. Кто-то, кому только что дали выбор между любовью и жизнью. Не её жизнью — его. В какой-то момент ей не хватило воздуха. Она резко остановилась, приложила ладонь к груди, чувствуя, как сердце стучит о грудную клетку, как пойманная птица. Закрыла глаза, пытаясь восстановить дыхание, найти в себе точку опоры, не позволить случиться панической атаке. Она вспомнила, как Ричард держал её прошлой ночью — крепко, будто защищал от всего мира. Как смотрел, словно она и есть весь мир. И это помогло. Вдох получился резким, рваным, но в лёгкие поступил воздух. Она сделала ещё шаг. Потом — ещё. Джессика почти не помнила, как дошла до своей комнаты. Закрыла за собой дверь и прислонилась к ней затылком. Комната казалась чужой. И только аромат его парфюма на подушке напоминал: они были. Ещё вчера. Джессика медленно подошла к кровати. Села, уткнувшись лицом в подушку, вдыхая глубоко, до боли в лёгких, словно пытаясь запечатать в памяти его запах. «Если я уйду — он потеряет меня. Если останусь — он может потерять всё остальное» Она не хотела быть его слабостью. Но и силой — тоже не стала бы, если он потеряет ради неё всё, что строил с детства. Джессика встала. Подошла к шкафу. Достала чемодан. Начала складывать вещи — методично, без суеты. Футболка, в которой он вчера прижимал ее к матам. Пижама, над которой он подшучивал в первый день. Платье, в котором она была в первую встречу с ним. Она надеялась уехать до его прихода. Молча, по-английски, без финальных сцен. Чтобы не смотреть в его глаза. Она молилась, чтобы он не пришёл. Потому что если она его увидит — не уйдёт. Дверь распахнулась. Она вздрогнула, но не обернулась. Узнала шаги раньше, чем голос. — Что ты делаешь? Джессика продолжала комкать очередную футболку, не оборачиваясь. Мяла ткань пальцами, как будто ей так было легче держать себя в руках. — Собираюсь домой, — сказала спокойно. Голос подвёл её только на долю секунды. — Мы зашли слишком далеко, Ричард. Пора остановиться, пока не поздно. Ричард подошёл ближе. Медленно. Воздух вокруг сгустился, стал плотным, как перед грозой. Она чувствовала его взгляд, как прикосновение — тяжёлое, горячее, почти невыносимое. Комната вдруг стала тесной, как будто стены сдвинулись. Джессика стояла, не двигаясь. Если повернётся — всё закончится иначе. Она знала это. — Я решил, — медленно произнёс он. — Я не откажусь от тебя. Ни за что. Ни при каких условиях. Совет, отец, пресса — все могут идти к чёрту. Если для этого мне придётся пойти против всех — я пойду, но не дам им диктовать мне, кого я должен любить. Джессика зажмурилась. Это было невыносимо. Он говорил именно то, что она мечтала услышать. О чём думала ночами, на что боялась надеяться. Но теперь эти слова были не спасением, а приговором. Не ей — ему. — Не надо, — тихо выдохнула она. — Не ради меня. — Ради нас, — отрезал Ричард. — Ты не слабость. Ты — мой выбор. Единственный, за который я готов драться. И я не позволю им забрать тебя у меня. Он шагнул ближе, взял её за руку. Тепло его пальцев обожгло. Джессика вздрогнула, но не отпрянула. Каждая клеточка тела хотела к нему. Всё в ней хотело прижаться, остаться, раствориться в нём. Хоть ещё на секунду. Последний раз. — Джессика, посмотри на меня, — его голос стал мягким. Почти умоляющим. Она медленно подняла глаза. И всё рухнуло. Он смотрел так, будто она — его дом, его смысл, центр его мира. Король ошибся — Ричард не отпустит её, не даст ей уйти. Он пойдёт до конца. И погибнет. Единственный шанс спасти его — заставить его самого отказаться от неё, может, даже возненавидеть. В памяти всплыла фотография с Леонардом. Она знала — Ричард не поверит. Но может усомниться. Хоть на миг. Этого будет достаточно. — Тогда… — Джессика сделала вдох, — ты должен знать правду. В ту ночь… с Леонардом… Я была с ним. Он не соврал. Ричард отпрянул, как будто она ударила его. Глаза стали тёмными, непроницаемыми. — Это ложь. Она не смогла посмотреть на него. Уставилась в пол, прикусила губу, чтобы не разрыдаться. Чтобы не выдать себя. — Это правда. Я не достойна быть рядом. Я не хочу, чтобы ты жертвовал всем. Я… не стою этого. Ричард шагнул ближе, коснулся её подбородка, и она почувствовала, как дрожат его пальцы. — Посмотри на меня и скажи это ещё раз, глядя в глаза, — потребовал он. Его голос стал ниже. Жёстче. — Если ты действительно хочешь уйти — скажи это мне, не отвернувшись. Джессика медленно подняла взгляд. И увидела в его глазах такую боль, что дышать стало невозможно. Слёзы подступали, но она не имела права плакать. Не сейчас. — Прости. Я… боялась сказать. В его лице что-то застыло. Не злость. Не гнев. Даже не боль. Пустота. Как будто внутри него оборвалось и рухнуло всё, что было важным. Без шанса восстановить. Он отпустил её подбородок, резко отвернулся. Пошатнулся, будто на секунду потерял опору. И пошёл к двери. Потом остановился. — Я не верю тебе, — сказал после долгой паузы. Голос глухой, но ровный. — Но ты добилась, чего хотела. Он вышел, не оглянувшись. Дверь закрылась. Его шаги были слишком быстрыми для этого дворца, почти бегом. Воздух казался плотным, как перед бурей, а с каждым шагом внутри что-то крушилось. Плечи — напряжённые, как натянутая тетива. Челюсть — сжата до боли. Адам появился из бокового коридора и едва успел отскочить. — Ваше Высочество, вы забыли выключить утюг? — бросил он с полуулыбкой, но тут же осёкся, увидев лицо друга. Ричард ничего не ответил. Даже не взглянул. Просто промчался мимо, словно за ним гналась стая адских псов. Адам выругался и бросился следом. Догнал, схватив за плечо. — Рич! Ты что, кого-то убить собрался? — Леонарда, — Ричард сбросил его руку, даже не затормозив. — Что?! Чёрт побери, объясни хоть… Ричард, стой! Адам ускорился, успел схватить друга за локоть, но тот вырвался — и в следующий момент уже распахнул дверь в кабинет брата. Дверь ударилась о стену с таким грохотом, что со стены чуть не упала картина. Леонард сидел за письменным столом, неспешно листая какой-то отчёт и попивая кофе. Он вскинул на брата спокойный взгляд, улыбнулся почти приветливо: — И тебе привет. Всё в порядке, можешь не стучаться. — Спал с ней? — перебил Ричард, делая шаг внутрь. — Да или нет? Адам недоуменно застыл у двери, переводя взгляд с одного брата на другого. Леонард отставил чашку в сторону. Наклонил голову, как будто изучал экспонат в музее. — Ммм… уточни, с кем именно? У меня была весьма насыщенная неделя. — Не играй со мной, Лео. Мне плевать, с кем ты спишь, кроме Джессики. На лице Леонарда медленно появилась лениво-презрительная полуулыбка, за которую захотелось сломать челюсть. Он откинулся на спинку кресла, будто наслаждаясь моментом. — Значит, она всё-таки призналась, — протянул он. — Ну, да. Было. Честно? Не впечатлила, если тебя это успокоит. Ричард шагнул вперёд, будто хотел ударить. Адам среагировал на автомате — встал сбоку, в полушаге, будто опасаясь, что дело снова дойдёт до рукоприкладства. Слишком хорошо знал этот взгляд. — Рич… не ведись. Он играет. — Он лжёт, — процедил Ричард, не сводя глаз с брата. — Она не могла. Я знаю её. Леонард посмотрел на брата почти с жалостью. — Что ты хочешь — чтобы я соврал тебе или чтобы я подтвердил то, что ты боишься услышать? Он потянулся к телефону, пролистал галерею, повернул экран к брату и бросил телефон на стол между ними. — Вот. Убедись сам. Ричард даже не взял. Посмотрел мельком — и замер. На фото — Джессика. Полусонная. В постели. Леонард рядом. Взгляд в камеру, губы чуть тронуты усмешкой. Интимно. Слишком. Ричард отпрянул, как от удара. Челюсти сжались. — Этого не может быть. — Как же не может, если было? — хмыкнул Леонард. — Прими, брат. Не делай из неё святую. Женщины вообще многое могут, когда чувствуют себя оставленными. А ты тогда её оставил. Я — оказался рядом. — Ты… — голос Ричарда сорвался. Он не мог даже подобрать слово. Пальцы сжались в кулаки, побелели костяшки. Он хотел ударить. Очень. Но знал, что если это сделает — не остановится. Поэтому просто развернулся и вышел, хлопнув дверью с такой силой, что картина всё-таки не выдержала. Леонард бросил телефон на диван и повернулся к Адаму: — Догоняй его, пока он чего-нибудь не натворил. Адам подошёл ближе, поднял телефон. Несколько секунд рассматривал фотографию. — Странное фото. — Что? — лениво отозвался Леонард, откинувшись в кресле. — Не понравился ракурс? Я не фотограф, прости. Адам не улыбнулся. Продолжал смотреть на экран. — Освещение не с той стороны. Бра у тебя на другой стене. Откуда тогда падает свет? Леонард фыркнул, сделав глоток уже остывшего кофе, поморщился, отодвинув чашку, и ехидно поинтересовался: — И часто ты бываешь у меня в покоях? — Достаточно, чтобы знать, где что стоит и какое там освещение. — Не начинай, Хьюз. Ты не детектив. И не эксперт по фотомонтажу. — Нет, но у меня глаза на месте. Это фото — липа. — Может быть. А может — и нет. Какая уже разница. Адам молча отбросил телефон на диван. Подошёл к столу. Уперся в него ладонями, склонившись чуть вперёд. — Чего ты на самом деле добиваешься, Леонард? — спросил он наконец, тихо, но жёстко. — Если Ричард останется с ней, ты получишь трон. Разве это не то, чего ты хотел? Леонард не ответил сразу, скользнул по нему взглядом, будто видел впервые. — Я понимаю, почему Ричард держит тебя рядом с собой. Ты наблюдательный и прямолинейный. Ты почти умён. Но всё-таки — почти. — Ты не ответил, — отрезал Адам. — Я не в настроении для твоих игр. — Как думаешь, что произойдет, если Ричард женится на этой американке? — Леонард встал, прошелся по кабинету. — Народ скажет: «Ах, как романтично!». Элита, конечно, будет недовольна, но, если ему повезёт, они смирятся. Он получит и любимую женщину, и трон. А я останусь на скамейке запасных. Снова. Он помолчал, вернул картину на стену, продолжил, не глядя на Адама: — Но если он откажется от неё, если выберет долг, он станет королём. Королём, и только. Полностью потеряв себя, ненавидя себя каждый день. — И ты думаешь, он сдастся и сам отдаст тебе трон? — Адам скривился. — Это не стратегия. Это ожидание чуда. — Ошибаешься. — Леонард подошел к окну, бросил взгляд на сад. — Это терпение. И расчёт. И когда это случится, я приму корону. Не потому что захотел — потому что так будет нужно. Я не строю заговоров. Я просто умею ждать. — Удобная философия, — мрачно хмыкнул Адам. — Ты просто ждёшь, когда он сгорит. А сам держишь в руках канистру с бензином. Леонард обернулся. В его глазах на мгновение мелькнула усталость. Или разочарование. — Нет, Хьюз. Я жду, когда он поймёт, что нельзя быть королём и жить, как обычный человек. Он своими действиями расшатывает систему, рушит то, что строилось веками. Я просто хочу спасти страну от нестабильности. Адам подошёл к двери. Остановился. — Ты ошибаешься, Леонард. Он не ломает систему. Он не дает ей сломать себя. И он вышел, не дожидаясь ответа.