Глава двадцать седьмая, в которой спасают, умирая

Последний день «Карнавала невест». Вечер. Комната Джессики

Дверь за Ричардом захлопнулась, и мир рухнул. Джессика не пошевелилась. Она стояла, не отводя взгляда от того места, где только что был он. Где звучали слова, которых она так боялась и так жаждала. Он выбрал её. А она выбрала исчезнуть. Теперь здесь была только тишина. И пустота. Такая густая, что, казалось, в ней не раздавался даже звук её дыхания. Пустота, в которой не было ни времени, ни мыслей. Только тупая, глухая боль. Джессика вдруг почувствовала, что если не сядет — упадёт. Она медленно опустилась на край кровати, уткнулась лицом в ладони. И разрыдалась. Плечи сотрясались. Она зажала рот ладонью, чтобы не закричать, но боль всё равно вырывалась наружу — в дрожи, в слезах, в всхлипах. Грудь сдавило от боли, будто она только что вырвала у себя сердце. Добровольно. «Ты добилась, чего хотела», — его голос до сих пор звучал в голове, как приговор. Она сама сделала это. Вогнала нож в его сердце. Он был готов отдать ради неё всё. А она предала его. Потому что верила, что так правильно. Потому что любила — достаточно сильно, чтобы стать злодейкой в его истории, которая в итоге его спасёт. Неизвестно, сколько она сидела так. Время больше не делилось на минуты или часы. Только на «до» и «после». Вибрация телефона прозвучала, как выстрел. Она вздрогнула, глянула на экран. Главный редактор. Конечно. Джессика знала, зачем он звонит. И всё равно ответила. На автомате. — Я не пойду, — сказала она в трубку, не дожидаясь вопроса. — Не могу. — Джессика, даже не начинай, — сухо оборвал её голос на том конце. — Ты аккредитованный журналист. Мы тебя отправляли освещать карнавал, а не крутить интрижки с принцем. Я сегодня же жду от тебя репортаж о финале. И без истерик. — Это… — её голос дрогнул. — Это не истерика. Я просто не могу. — Значит, либо ты идёшь туда — либо забудь о работе. И не только в этом журнале. Он сбросил. Даже не попрощался. Джессика сидела с телефоном в руке, глядя в одну точку. Стук в дверь вырвал её из транса. — Войдите, — сказала она, еле узнавая свой голос. В комнату вошла горничная с коробкой в руках. — Его Высочество… заказал это платье для сегодняшнего вечера. Просил передать. Она поставила коробку на кровать и вышла. Не дожидаясь ответа и не задавая лишних вопросов. Джессика подошла к коробке и сняла крышку. Платье — тёмно-синее, цвета морской глубины. С тонкими бретелями, мягкой линией декольте и разрезом на грани дозволенного. Красивое — до боли. Настолько, что захотелось снова заплакать. Потому что он выбрал это для неё ещё тогда — когда верил, что в этот вечер назовёт её имя. Она коснулась ткани. Почувствовала, как сердце снова дрогнуло. Это было их несостоявшееся «вместе». Всё, что они не успели. Всё, чему не дали случиться. Она не дала. Она не могла надеть его. Не могла быть той, кем он хотел её видеть. Джессика вернула платье в коробку, из шкафа достала другое — то, в котором была в первый день карнавала. Простое, неброское, не вечернее. В нём она в первый раз оказалась в его объятиях. Именно в нём он впервые посмотрел на неё так, как будто увидел что-то важное. Тогда всё только начиналось. Тогда она ещё не знала, что всё это закончится вот так. Она надела платье. С застёжкой справилась не сразу — дрожали пальцы. Волосы собрала в низкий узел. Без украшений. Без косметики. Только она. Та, которая была до него. И которая останется после. Когда за окном начали загораться фонари, она подошла к двери. Остановилась. Сделала медленный вдох. И прошептала: — Ты всё равно останешься моим выбором. Даже если я — не твой. И шагнула в коридор, туда, где мир ждал окончания этой сказки — не зная, что главные герои не дожили до «долго и счастливо».

Последний день «Карнавала невест». Вечер. Бальный зал

Зал сверкал, как шкатулка с драгоценностями: золото, зеркала, хрусталь. Люстры сияли так ярко, что было больно глазам. Всё выглядело безупречно — как сцена из сказки, доведённая до совершенства. Оркестр выводил неспешную мелодию, официанты в белых перчатках разносили бокалы с шампанским, аристократки позировали фотографам. Все ждали появления старшего принца. Все хотели услышать имя. Она — нет. Джессика хотела быть где угодно, только не здесь. Но у неё не было выбора. Потому что этого хотел её редактор. Потому что она пообещала — передать миру, как закончится «Карнавал невест». Но в глубине души она знала: на самом деле она пришла, чтобы увидеть его. В последний раз. До того, как всё станет по-настоящему необратимым. Джессика стояла у колонны, чуть в стороне, стараясь слиться с ней. Взгляд — устремлён в одну точку. Она держала бокал, не потому что хотелось пить, а потому что рукам нужно было чем-то заняться, чтобы не выдать, как дрожат пальцы. На губах — вымученная улыбка, которой хватало только на то, чтобы не привлекать внимания. А внутри — пустота. Тихая, как вакуум. Каждая минута приближала то, что она сама же и выбрала: финал, в котором она — зритель. Не участница. Он выйдет. Он назовёт имя. Не твоё имя. Она сделала глоток из бокала, лишь бы не задохнуться от подступившего к горлу кома. Лишь бы не расплакаться здесь, при всех. Ещё немного. Ещё чуть-чуть — и всё закончится. — Фото — фальшивка. Грубая. Но ты всё равно сказала, что была с Леонардом. Зачем? Джессика вздрогнула. Обернулась. Адам стоял позади — мрачный, сосредоточенный, без своей обычной иронии. Взгляд — острый, как скальпель. — Это было твоё решение? Или чья-то просьба? — продолжил он спокойно. Джессика чуть повернула голову, стараясь не встречаться с ним взглядом. — Это был единственный способ заставить его отказаться от меня, — прошептала она. — Лучше пусть ненавидит. Чем умрёт из-за меня. Адам сжал губы. Потом медленно покачал головой. — Он тебе не поверил. Ни слову. Он ушёл не потому, что ты виновата. А потому что ты попросила. Потому что любит и не будет держать силой. — Я… — голос сорвался. Она опустила взгляд. — Я пыталась его спасти. — Он не просил. Он взрослый мальчик. — Я не хочу, чтобы из-за меня он разрушил всё, что для него важно, — вырвалось у нее. — Это не любовь, Адам. Это самоубийство. — А ты уверена, что то, что ты делаешь сейчас — не оно? Джессика зажмурилась. Слёзы жгли глаза, но она сдержалась. Бросила взгляд на лестницу. Скоро он появится. Красивый. Собранный. Не её. — Я не знаю, — её голос дрогнул. — Я просто хочу, чтобы он стал тем, кем должен быть. Кем всегда стремился. Я не могу быть причиной его поражения. — Пока ты стала причиной его боли, — Адам произнёс это тихо, почти бесцветно. — И если он сейчас назовёт чужое имя — знай: это ты его к этому подтолкнула. Не Совет. Не отец. Ты. Надеюсь, ты сможешь смотреть, когда он это сделает. Потому что я — нет. С этими словами он развернулся и растворился в толпе. А Джессика осталась. Среди блеска, зеркал, цветов, смеха. Чужая. Одинокая. И с ощущением, будто только что похоронила собственными руками свой единственный шанс на счастье. Зазвучали фанфары. Гости замерли, повернув головы к лестнице. Камеры защелкали с удвоенной силой. Джессика вдохнула — глубоко, как перед прыжком в ледяную воду, не сводя взгляда с лестницы. Король и королева появились первыми — статные, сдержанные, словно олицетворение традиции. Леонард шёл следом, расслабленный и благодушный, словно сегодня отмечали его день рождения. Он обменивался приветственными кивками с некоторыми из гостей, чувствуя себя хозяином положения. Он наслаждался этим вечером. Ричард появился последним. Внешне спокойный, собранный, холодный, словно высечен из мрамора. Но Джессика видела — это не спокойствие, это предел. Только по сжатыми пальцам, напряжённой линии челюсти, сухим губам можно было понять: он держится из последних сил. В его глазах читалась только решимость и боль, замешанные во что-то опасное, как шторм. Он посмотрел в зал — и его взгляд остановился на ней. В нём было всё. Боль. Гнев. Любовь. Только на секунду. Но этой секунды хватило, чтобы ей стало трудно дышать. Джессика стояла у колонны сбоку, ближе к сцене, чем намеревалась. Подошла почти инстинктивно, не думая. Словно что-то внутри требовало быть рядом. Хоть ненадолго. Хоть в последний раз. Она остановилась почти на линии охраны, где гостей быть не должно. Её никто не остановил. Ричард сжал зубы, заставив себя отвернуться от неё. Подошел к микрофону. Свет прожектора задел край его плеча, блеснул в волосах. Зал затих. Даже музыка стихла — только напряжённый, бьющий ток ожидания в воздухе. Его голос прозвучал ровно. Он говорил — о традиции, об истории «Карнавала невест», выразил благодарность всем участницам. Как всегда — дипломатично, спокойно, с достоинством. Все слова были правильными — но пустыми. Он говорил, потому что должен. Потому что от него этого ждали. Но под каждым словом чувствовалось усилие. Как будто он произносил их под страхом смерти. — Сегодня завершается «Карнавал невест». Традиция, значимая для Сагара, и личная для меня. И сегодня я должен назвать имя женщины, которая станет моей женой и будущей королевой… Он замолчал. Секунда. Другая. Плечи будто опустились. Джессика знала: ему больно. Ему невыносимо. Она отвела взгляд, не в силах смотреть на него. И в эту секунду она заметила движение рядом. Официант двигался не к гостям — к сцене. Без подноса, слишком быстро. Она чуть повернулась — и увидела, как его рука нырнула под пиджак. В голове что-то щёлкнуло, еще не до конца оформившись в мысль. — Ричард, нет! — выдохнула она, бросаясь вперёд, инстинктивно, не думая. Он обернулся. Всё произошло за секунды. Телохранители рванулись к нему. Джессика успела первой, заслонив собой. Выстрел. Острая боль пронзила грудную клетку. Воздух исчез. Пол качнулся. Она рухнула у его ног. Следом на полу оказался стрелок, сбитый с ног подоспевшими телохранителями, один из них выбил оружие, другой — прижал к полу, выкручивая руки. Охрана моментально окружила королевскую семью. Леонард рывком встал перед матерью, инстинктивно заслоняя её плечом. Анна ахнула, шагнула вперёд, пытаясь за спинами телохранителей разглядеть старшего сына, но Генри крепко схватил её за руку, останавливая. На лице короля впервые за много лет мелькнуло что-то похожее на страх. Леонард, побледнев, смотрел на сцену, не моргая. Паника накрыла зал, как взрыв. Люди вскрикивали, кто-то бросился к выходу. Всё слилось в одно: вспышки, крики, шум шагов. Кто-то кричал в рацию. Кто-то кричал просто так. Стрелка выволокли под руки из зала. Ричард растолкал заслонивших его телохранителей. Те пытались оттеснить его — но он прорвался. Упал рядом с Джессикой на колени, приподнял её голову, прижимая к себе. Она дышала рвано, с хрипом. Подняла на него затуманенный взгляд, попыталась улыбнуться, но губы не слушались. — Ты жив… — выдохнула она. — Это… главное… — Ты глупая, сумасшедшая, безрассудная… — прошептал он, задыхаясь. — Не смей умирать. Не смей. Я запрещаю тебе умирать! Она не ответила, почти теряя сознание. Ричард прижимал её к себе, гладил по лицу, вцепился в её ладонь. — Не закрывай глаза, смотри на меня, — его голос сорвался, — Держись, мой маленький храбрый котенок. Джессика обмякла в его руках. Он прижал ладони к её груди, словно пытаясь остановить кровь, не позволить расти неестественно-алому цветку на её платье. Сбросил с себя руки кого-то из телохранителей. — Ваше Высочество, назад. Периметр ещё не до конца зачищен, здесь небезопасно. — Так уберите от меня руки и зачищайте! — рявкнул Ричард, вырываясь. — Где медики, черт побери?! Охрана расступилась, пропуская врачей. Адам оказался рядом, уже отдавая приказы по рации. На долю секунды позволил себе выдохнуть, убедившись, что Ричард жив, и тут же сжал зубы, бросив взгляд на Джессику, рядом с которой уже суетились врачи. Кто-то вновь попытался оттащить принца, не отпускавшего её ладонь ни на секунду, словно, если отпустит — потеряет навсегда. — Рич! Она жива. Но ей нужен врач, — Адам протиснулся сквозь охрану, схватил друга за плечи. — Отпусти. Дай им работать! — Не трогай меня! — прошипел принц, продолжая сжимать её пальцы. — Ты мешаешь врачам! — Адам резко встал на колени рядом, схватил его за запястье, жёстко, сжимая почти до боли. — Отпусти. Сейчас же. Ричард сжал челюсти. Потом медленно, почти со стоном, разжал пальцы. Медики тут же начали перекладывать её на носилки. Он не отошёл. Не сдвинулся. Только дышал — коротко, тяжело. — Я поеду с ней. — Поедешь. Но сейчас тебе нужно взять себя в руки. Чёрт побери, Ричард, соберись! Адам отодвинул друга, давая медикам пространство, обернулся к охране: — Один экипаж — впереди, второй — сзади. В скорой без сопровождения, чтобы не мешать медикам, но держите под контролем, любую угрозу устранять, не спрашивая. Один экипаж встречает на месте. На улице и в госпитале не отходить от Его Высочества ни на шаг. Охранники кивнули. Ричард, пошатываясь, поднялся вслед за медиками, которые уже несли носилки к выходу. Адам схватил его за плечи, встряхнул: — Она выживет. Ричард не ответил. Развернулся и быстрым шагом вышел следом в сопровождении охраны. Адам выдохнул. Потёр лицо. Карнавал закончился. И сказка — тоже.

***

Машина скорой помощи неслась по улицам, срезая перекрёстки, словно надеясь обогнать смерть. Сирена выла, разрывая спокойствие ночного города. Внутри всё было наоборот — тишина, напряжённая, густая, почти вязкая. Лишь глухой гул мотора, редкие указания медиков, равномерный писк кардиомонитора. Этот звук был единственным якорем, что держал его на плаву. Джессика лежала на носилках, бледная, почти прозрачная. Кислородная маска закрывала половину лица, и лишь редкие движения грудной клетки говорили, что она всё ещё не сдалась. Ричард сидел рядом, сжав её ладонь обеими руками, крепко, но бережно. Словно пытался убедить себя, что она здесь. Что дышит. Что жива. Его пальцы дрожали. Совсем чуть-чуть. Не от страха. От бессилия. От того, что внутри — всё рушилось. Он ничего не говорил, не мешал врачам. Просто держал её, будто пытался передать ей свою силу, вернуть её обратно к жизни силой прикосновения. Внутри — не страх даже. Что-то другое. Пустота с привкусом боли. Тихая, медленная, обволакивающая. Он наклонился, прижался губами к её пальцам, как к святыне, и прошептал одними губами, почти беззвучно: — Держись, маленькая… пожалуйста. Скорая резко затормозила. Едва дверь распахнулась, как внутрь ворвался холодный вечерний воздух, и вместе с ним всполохи фонарей, голоса, вспышки синих проблесковых маячков. Всё стало резким, громким, реальным. — На счёт три, — скомандовал врач. — Раз, два… аккуратно, держим голову, поехали. Носилки выкатили из машины, и Ричард пошёл рядом. Охранники сразу сомкнулись полукольцом вокруг, но Ричард не замечал никого. Он шёл рядом с носилками, чуть наклонившись, всё ещё держа её за руку, насколько позволяли провода и капельницы. Коридоры пролетали мимо — белые, слепящие, пахнущие антисептиком. Люди расступались. Кто-то шептал его имя. Кто-то замирал. Он не слышал. Перед дверьми операционной носилки резко притормозили. Врачи уже надевали перчатки, медсестра на ходу принимала документы. Один из хирургов подошёл ближе, останавливая принца. — Ваше Высочество, вам дальше нельзя, — произнес тихо, но твёрдо. — Мы сделаем всё возможное. Обещаю. Ричард сжал её пальцы в последний раз. Слишком сильно — как будто боялся, что это действительно последний. Потом медленно разжал и отступил назад. Носилки покатили в операционную. Двери закрылись, и Ричард остался снаружи один, несмотря на людей вокруг. Охрана стояла на расстоянии, давая ему пространство, но он их не замечал. Мир как будто схлопнулся до одного коридора, до белой двери, за которой Джессика боролась за жизнь. Резкий свет больничных ламп бил по глазам, отблескивая на гладком кафеле. Воздух пах антисептиком, металлом и чем-то горьким. Слишком чисто, слишком тихо. Эта стерильность казалась издевкой — как будто здесь не было боли. Как будто кровь на его руках — не настоящая. Она уже начинала темнеть, запекаться между пальцами, оставляя грязные следы на манжетах. Он попытался стереть их, с остервенением тёр пальцы о брюки. Стало только хуже. Один из телохранителей подошёл почти неслышно и молча протянул пачку влажных салфеток. Он взял, вновь начал тереть, методично, почти с яростью, будто пытался стереть с себя не только пятна, но саму реальность, вину, разъедающую сердце кислотой. Салфетка не выдержала, порвалась. Он зажал её в кулаке сделал шаг назад. Затем ещё один. Уперся спиной в холодную стену и медленно сполз вниз, пока не сел прямо на пол. Не от усталости — от бессилия. Всё, что держало его, рухнуло. Всё, что осталось от его королевского достоинства, от привычной выученной прямой осанки, исчезло вместе с ней, когда двери закрылись. А, может, и раньше, когда она упала к его ногам. Ричард откинулся назад, закрыл глаза. Внутри всё гудело. В голове звучал её голос, полный любви и глупой, жертвенной отваги: «Ты жив. Это… главное…». Он сжал челюсть, пытаясь вытолкнуть эти слова из памяти, но они вцепились, как заноза под кожей. Это был её сознательный выбор. Но от этого не легче. От этого — только хуже. Потому что он сам поставил её под удар. Потому что если она умрёт, это будет на его совести. Не на стрелке. Не на тех, кто допустил это. На нём. Если бы он не увлёкся. Если бы не выбрал её. Если бы она не любила его так сильно, чтобы бросаться под пулю. Хотелось кричать. На кого — не важно. На себя. На Бога, в которого в глубине души не верил. На весь этот мир, который отбирал её у него. Ричард сунул руку во внутренний карман. Достал маленькую бархатную коробочку. Почти не мигая, открыл. Внутри — простое кольцо. Не протокольное, не то, что подобрали для будущей королевы. Бабушка отдала его Ричарду в день его совершеннолетия, сказав: «Ты сам поймёшь, когда придёт время. Только надень его на палец той, кого не сможешь разлюбить. Даже если захочешь». Он носил его с собой все эти дни. Даже тогда, когда был вынужден ужинать с другой. Даже тогда, когда Джессика лгала ему, прогоняла, отталкивала. Даже тогда, когда говорил себе, что всё кончено. Потому что в глубине — не верил в это. Не хотел верить. Он сжал коробочку в кулаке, прижал ко лбу и закрыл глаза. Он не молился — не знал как. Только беззвучно шептал одно и то же: «Пожалуйста. Только выживи. Пожалуйста».