Для статуса

      Она вышла в коридор, до странного растерянная. Нина, до этого честно скучающая, приподнялась со стойки и обратила свой недоуменный взгляд в сторону заведующей. Та словно искала кого-то своим беспокойным взглядом и все не могла найти.       – Ирина Алексеевна, что-то потеряли?       – Нет… – с натянутой улыбкой отмахнулась она, и тут же сдержанно рассмеялась, глядя с виной на регистратора. – То есть, да. Вы не видели, мужчина средних лет, такой… – а какой он был? Она даже толком не могла его описать. Солидный, статный, с безудержной харизмой, с совершенно очаровательной улыбкой… Но все не то… Не такое описание она должна была давать мало знакомому мужчине.       – Какой? – с недоумением спросила Нина и ещё более подозрительно уставилась на Павлову. Та вела себя чересчур странно.       – Не меня случаем ищите? – и всё-таки кого-то он ей жутко напоминал! Появлялся как черт из табакерки, словно Брагин, был совершенно добр (это ясно читалось в его открытых карих глазах), будто Иван Николаевич, явно не подчинялся правилам (опять Брагин!), по-видимому, был чрезвычайно талантлив, как, например, Костя Лазарев, но был экстремально ответственен (не про Брагина и Лазарева точно). И сейчас спас ее от неловкого промедления, как спас бы любой ее сотрудник.       – Вас, вас! – человек, ещё час назад заставлявший ее чувствовать жуткий дискомфорт, сейчас был просто спасением. Она приветственно радостно улыбнулась ему, совсем не замечая, как загорелись его глаза в этот момент.       – Геннадий Ильич, вы уж простите меня, совсем замоталась! – она виновато развела руками, – Принять-то вас я приняла, я вот бухгалтерию отправить совсем забыла. Вы, наверное, тут меня уже заждались.       – Ну, я мальчик взрослый, сам понял, что к чему. Вот (он указал рукой на Нину) Ниночка с удовольствием меня уже провела.       – А, так вы уже успели познакомиться! – на ее лице блеснула тень неловкости.       Она была безупречным руководителем. И очень редко что-то забывала. Всегда держала руку на пульсе, рвалась на работу по каждому звонку в любое время дня и ночи. Что уж тут таить, должность доставалась очень нелегко. В таком специфическом отделении все время что-то да случилось, и ей каждый раз было боязно, вдруг ее в чем-то обвинят, сместят. Поэтому она выполняла работу за троих, а то и за десятерых. В конце концов все превратилось в привычку. На работе она стала жить. Ей жизненно необходимо было все контролировать. Не забывать. Но с ним она просеклась.       От досады она начала кусать нижнюю губу. Он улыбнулся на ее этот жест.       – Да, Ниночка, даже успела меня кое с кем познакомить! – он в очередной раз широко улыбнулся, и Павлова задумалась, не сводит ли ещё у него от такой интенсивной улыбки скулы.       – Вы Дубровскую принципиально уменьшительно-ласкательно называете? – она скептически ухмыльнулась. По недоуменному и удивленному взгляду Нины, по довольному Геннадия, Ира вдруг поняла, что сболтнула лишнего. В самом деле какая ей разница, как он к кому обращается?       – Почему бы не назвать красивую женщину ласкающим слух именем? – ох, обольститель! Дубровская смущённо отвела взгляд, а Павлова самодовольно усмехнулась, заключая логическую цепочку в голове.       «И как можно было только подумать, что такой кот, как он, будет смотреть так очарованно только на тебя? Дура! Ну это даже и к лучшему. Мне не нужны были проблемы личного характера на работе. На работе только работа и точка!»       – Ну раз вы здесь уже со всеми познакомились, в бухгалтерию зашли… Я здесь не нужна. Пойду заниматься своими прямыми обязанностями. – она натянуто улыбнулась и хотела уйти. Не дал.       – Подождите, подождите! Ирина Алексеевна! Ну кто ж вам сказал, что я здесь все осмотрел? И тем более кто вам сказал, что я уже со всеми познакомился? Я весь во внимании и жду вашего инструктажа. – он сложил руки и, состроив мину прилежного ученика, готового к труду и обороне, предстал перед ней. Ее забавляло это ребячество.       – Моего? – с недоумением спросила она. Честно говоря, не очень-то ей и хотелось ходить с ним по больнице, стирать ноги, уже стоптанные в кровь (Ира никогда не была хороша в выборе подходящей и удобной обуви), и просто находиться с ним рядом. Этот балагур, весельчак хоть и купался в женском внимании, был явно ловок в его получении (и Ира не исключение), всё-таки веяло от него чем-то таким… Серьезным, мощным, продолжительным и сложным. Оттого все больше он казался подозрительным.       – Чьего же еще? – деловито спросил он, – Разве это не в ваших прямых обязанностях? – зря он сейчас улыбался и иронизировал. Павлова терпеть не могла, когда ей тыкали и указывали, что ей делать и каким образом. Она угрожающе хмыкнула, мысленно уже представляя, как ему откликнется эта фраза.       – Допустим, в моих. – она без удовольствия согласно кивнула, не упуская возможность состроить недовольную гримасу. Он усмехнулся. В этот раз она не упустила это из внимания. Черт, он всегда будет над ней смеяться? Ее это раздражало.       – Но, Геннадий Ильич, войдите в мое положение. Скоро проверка. Столько дел! – она применила все свое актерское мастерство, состроив действительно жалостливую мину, он, кажется, поверил… – Экскурсию по нашему увлекательному отделению вам может провести любой свободный врач! Это в его компетенции. – он хмыкнул, как бы размышляя. Она, уже чувствуя вкус победы во рту, внимательно уставилась на него. Не могла скрыть свою довольную улыбку, которая так бросалась в глаза ему. Он улыбался. Опять. Глядя на нее, улыбался.       – Да где же эти свободные врачи! – встряла в разговор Нина, как всегда сказав перед тем, как подумав. Павлова шикнула на нее, чувствуя, как такое долгожданное, сладостное освобождение, до которого оставалось, казалось бы, пару минут, медленно растворялось в суровой реальности и в ее обязанности все-таки показать отделению ему. Ну она получит потом от нее!       Павлова, в очередной раз за день неловко замялась, закусив губу (давняя дурная привычка), а Геннадий Ильич почти готов был потирать руки в победном жесте. Она зацепилась взглядом за фигуру Брагина. Как никогда была рада его видеть! Она закричала чуть ли не на весь коридор его имя.       – Олег Михайлович! – так, что Нина и Гена невольно поморщились.       Фигура Брагина мелькнула лишь на секунду. В следующую он уже исчез.       – Ирина Алексеевна, никак не могу! Меня уже ждет, как бога, больной Зеков! – она обреченно вздохнула. Это был ее последний шанс отвязаться… Она повернулась к Геннадию Ильичу уже с натянутой улыбкой и читаемым желанием в глазах побыстрее начать и побыстрее закончить.       – Смешная фамилия, не правда ли? – он, кажется, подмигнул ей и в тысячный раз улыбнулся. Она не отреагировала, ей не было до этого никакого дела. И болтать с Кривицким она точно не собиралась.       – Пройдемте, – она указала рукой направление, и когда он медленной походкой обогнул ее, тяжело выдохнула, сбрасывая с лица улыбку.

***

      – А вот наш небезызвестный рентген. – она чуть подвинулась, освобождая обзор новоиспеченному сотруднику, но почему-то, сама не понимая как, оказалась к нему слишком близко, спиной чувствовала его взгляд, на шее – дыхание. Она растерянно обернулась на него, в ее уставшем взгляде промелькнул страх. Страх чего? Она сама не знала. Просто страх. Она быстро отшатнулась, смутившись, а он вновь ухмыльнулся…       – И что, хотите сказать, ни в одном отделении ничего подобного нет? – она закатила глаза. Его непринужденный, насмешливый, сквозящий самодовольством и уверенностью тон уже поистине раздражал. Его формулировки, то, как он говорил, – все заставляло проходить раздраженному нервному отклику по ее телу.       – Нет, ну, конечно, в той же нейрохирургии есть аппараты и покруче, но для нашего отделения это щедрый бонус со стороны министерства. Нам давно нужен был аппарат такого уровня, и то, что мы его получили… – он не дал ей договорить. Перебил.       – Скромность вам не к лицу. Признайтесь честно, похвастайтесь, этот рентген – ваших рук дело. – он странно проговорил это, с издевкой ли, с упреком, она не могла понять. Говорил так, будто знал или думал, что знал, всю подноготную покупки этого рентгена, да и специфики работы Павловой. Она растерянно посмотрела на него. Это был весьма своеобразный комплимент. И комплимент ли.       Нет, он был прав, это, действительно, было ее рук дело. Это она выбивала этот бедный рентген у министерства. Беспрестанно ездила на встречи и заседания, регулярно посылала прошения, выступала с презентациями, убивала свои красивые ноги, стоя на каблуках по несколько часов перед чиновниками. И все-таки было странно кричать о своей трудолюбивости, извечной привычке жить на работе. Ей, красивой, молодой, безусловно, талантливой женщине, было не по себе признавать, что все свои достоинства она убивала с каждым днем, когда, подобно самой заядлой отличнице, отдавала все свое время работе. И что она получала за жизнь без выходных, семьи, друзей? Рентген? Смешно. Это была странная цепочка мыслей, которая сложилась у нее в голове. Не всякий мужчина мог до такого додуматься и уж тем более намекнуть. Но ей почему-то показалось, что он имел в виду именно это и тихо смеялся над ней.       – Да, моих. Знаете, я думаю, нужно выполнять работу хорошо или не выполнять ее вообще. – она с вызовом на него посмотрела. Ох, как же ее раздражал этот низкий, надменный, насмешливый тон! Этот игривый огонек в глазах! «Лучшая защита – нападение», – так она решила в тот момент. Но, кажется, прогадала… Иначе почему он, смотря на нее, продолжал так беззастенчиво над ней насмехаться? Он смотрел, он говорил, и во всем она видела ухмылку, насмешку.       – Вы сильная женщина. – он покачал головой, как бы принимая во внимание данную им самим оценку. А она вновь непонимающе на него взглянула.       – К чему вы это сказали?       – Ваша жизнь непростая, это я уже понял. Вы сидите за своим компьютером с утра до ночи, вы еще какие-то образом умудряетесь оперировать. Тут я должен выразить вам заслуженное уважение и восхищение. Ваша личная жизнь (протянул он и красноречиво осмотрел ее)… я не думаю, что она у вас вообще есть (она ахнула от его наглости). Вы сложно живите и сложно все воспринимаете. От этого вы меня невзлюбили, ведь так (он хитро посмотрел на нее, а она округлила от неожиданности такого высказывания глаза)? Вы сильная женщина. Вы тяните на своих плечах все отделение. И не следует скромничать, нужно быть дураком, чтобы не понять, что половина, если не вся часть высококлассного оборудования – это ваших рук дело. Я вами восхищен. И только. – он закончил непринужденно, пожав плечами, а она еще пару секунд стояла абсолютно пораженная. Не привыкла она к такой честности.       – Может, вы хотели претендовать на должность психолога? Иначе к чему этот ваш, вернее мой психологический портрет? Я думаю, в таком случае вы попали не в то отделение. Такой ставки я вам выделить не могу. – он хотел рассмеяться во весь голос. Не стал, лишь потому что понял – ее это раздражает. Какая ирония в ее тоне, жестах. Какой острый язычок, какой острый взгляд! Он ей искренне восхищался.       – Не стоит обижаться, – добродушно заверил он, улыбнувшись.       – Чтобы обижаться нужен не только повод, как считают многие, но и какое-то отношение к человеку, чувства. Меня может обидеть только близкий человек, но никак не рядовой хирург. – она самодовольно посмотрела на него. Было приятно, она не могла поспорить. Его лицо так вмиг переменилось, стало серым, серьезным. «Рядовой хирург»… Какую незавидную характеристику она ему дала. Тому, кто писал научные статьи, был кандидатом и руководил некогда целой клиникой пластической хирургии. Знала, что задела его и искренне этим наслаждалась.       – Вам палец в рот не клади. Откусите по локоть. – он уже без былой уверенной, насмешливой улыбки, поднял уголки губ вверх. Она могла бы прыснуть, но лишь кивнула головой в утвердительном жесте и блаженно улыбнулась. Она хотела показать ему, с кем он на самом деле имеет дело.             Вкус победы уже был во рту: отделение показано, новый хирург уже был зачислен в штат официально, принципы работы, специфику отделения она ему уже поведала, за пояс заткнула, желая наконец прекратить его поток изречений. И все бы ничего. Она ушла бы от него гордой походкой, довольная, что наконец избавилась от него. Если бы не эта чертова боль в ногах. В последнее время она все чаще стала замечать, что отчего-то выбирает туфли со слишком высоким каблуком и отчего-то ей все тяжелее становится на них ходить. Под конец дня она валилась не только от усталости, но и от невыносимой боли в ногах. Которая теперь поджидала ее за каждым неожиданным поворотом.       Она измученно простонала, когда почувствовала очередной приступ схватывающей боли. Нога подвернулась, и она оступилась, теряя равновесие. Она бы точно упала. И точно бы сломала каблук дорогостоящих туфель (они были своего рода показателем ее статуса, у нее на них был пунктик, выбирала хоть часто и неудобные, непрактичные, но всегда неизменно красивые и дорогие). Но он ее поймал. В один шаг подошел к ней и схватил под руку. Руку болезненно потянуло. И она прошипела еще раз. Теперь глаза почти наполнились слезами. От боли.       – Вам плохо? – озабоченно спросил он, наконец сбрасывая со своих плеч спесь, – Куда же вы надеваете такие туфли? – он никогда не понимал таких женщин, которые предпочитали красоту удобству. Таких он попросту считал глупыми, пустыми, куклами. Однако Ирина Алексеевна на дуру похожа не была. И одного ее серьезного, полного разных выражений взгляда было достаточно, чтобы понять – она интересная, многогранная, преисполненная разных эмоций и чувств женщина. Она ломала все его представления о женщинах. Хотя он никогда не смог бы сказать, что она была не его типажом.       – А вы не видите? – она огрызнулась, злобно блеснув глазами. Он растерянно оглядел ее, – На работу. Для статуса, – уже более скромно, с досадой проговорила она.       Она быстро меняла маски, это он заметил почти сразу. Не мог бы назвать ее лицемерной или неуравновешенной, но она действительно быстро переключалась: могла лукаво улыбаться, дразнить, быть обаятельной, могла быть серьезной, начальницей, человеком ответственным, человеком, которого признают авторитетом и слушаются, а через еще секунду могла быть огненной львицей, дикой кошкой, которая бросается, заводится с полуоборота. Она раскрывалась за считанные минуты знакомства с совершенно разных сторон, будто и не была одним человеком. «Женщины – существа странные, – давно заключил Кривицкий, – Слишком много в них уживается личностей». В ней тоже уживалось слишком много людей. Совершенно разных. Но его привлекала каждая из ее граней. Ему запала в душу та милая, совершенно очаровательная женщина, которой она представилась лишь поначалу (потом что-то пошло не так), его, бесспорно, пленила серьезная, строгая ее версия, и он не мог отрицать, что его влюбляла злобная, язвительная, дикая, огненная львица, которая пока еще не стала домашней, и тем и была привлекательна. Она ему нравилась. Очень нравилась.       – Давайте, я… – он замялся. Если бы он ее не успел узнать, он бы без сомнения предложил бы ей, чтобы он понес ее на руках. Так было бы быстрее и проще доставить женщину до кабинета и уже там разобраться с ногой. Но он имел счастье с ней познакомится. И понимал – будет отнекиваться, отказываться, сделает вид, что ей не больно, не дай бог устроит скандал или хотя бы смерит его презрительным, красноречивым взглядом (ему за сегодня их было достаточно). Что ему с ней делать?       В мыслях промелькнула идея, не спрашивая, схватить ее в охапку и поднять в воздух, наконец прекращая или хотя бы уменьшая ее невыносимую боль (она морщилась так сильно, что было понятно – болело действительно сильно). Но она могла бы начать кричать, проклинать его, требовать, чтобы отпустил, не хотелось бы, чтобы она начала вертеться в его руках, надеясь так ускорить процесс ее возвращения на землю. Не дай бог бы еще что-нибудь себе повредила бы или упала благодаря таким маневрам. Но все это были пустяки. Шутки шутками, а он как мужчина что-то да понимал: у него в ее глазах и так сложилась нехорошая слава, не стоит и усугублять ситуацию.       Он решился, все-таки решился. Хоть и отведя ее к лавочке, все это время судорожно соображая, что ему с ней делать, он уже помог (она даже прекратила шипеть от боли). Он не мог пустить все на самотек и позволить этой женщине, что категорически не заботилась о себе, продолжить страдать.       – Давайте, я все же отнесу вас в кабинет. – нерешительно предложил он, осматривая ее. Нога успела припухнуть, и это ему не нравилось.       – Прям отнесете? На руках? – она по-доброму усмехнулась, обнажая свою очаровательную, светлую улыбку, не омраченную ухмылкой или насмешкой. Вследствие боли она стала мягкой, даже милой. Не сочилась ядом, не обжигала злобным взглядом. Опять притворяется. Не мог избавиться от звенящей мысли Кривицкий. И все-таки не мог оторвать своего зачарованного взгляда.       – Да, отнесу на руках. Не проблема. – ответил он как ни в чем не бывало. И ее улыбка резко спала с лица.       – Не стоит. – она осторожно предупредила. Знала, может и вспылить, если он начнет приставать. Слишком ревностно относилась к своей неприкосновенности. Во всех смыслах. Души, тела. Она явно напряглась, все тело заболело от твердых мышц. И боязливо на него посмотрела. Он был слишком уверен в себе и самолюбив, чтобы ее послушать.       – Я аккуратно, не беспокойтесь… – он наклонился к ней сидящей и протянул руки к ее локтям, уже касаясь их.       – Я же сказала, не нужно! – закричала свои громким голосом она, выставляя перед ним руку. Какая злость, ненависть была в глазах в тот момент… Он ни на шутку испугался, что нечаянно задел что-то и сделал ее больно. Но он ее почти не притронулся…       Он опустил на нее опустошенный взгляд – слишком несправедливо по отношению к нему она поступала – и заметил… Золотое кольцо, на которое так удачно сейчас попадали лучи солнца, красовалось на безымянном пальце правой руки… Это ведь не могло быть совпадение? Не просто же так она носила его на этом пальце? Она что, была замужем…?