Ира, к своему несчастью...

      – Вы замужем?! – оголдело спросил он, вытаращив на нее глаза. Смотрел так обескураженно, будто бы она уверяла его в своей свободе… Ничего подобного она ни секунды своего времени не делала.       «Старый дурак! Ну как можно было подумать, что такая женщина будет одна нести свое бренное существование, развлекаться лишь наличием в своей жизни работы? Ты ещё и смел ей сказать, что у нее нет никакой личной жизни! Как она должна была оскорбиться! Да ведь ты ей чуть ли не напрямую сказал, что ее песенка спета… Хотя такого даже не имел в виду, даже не мог подумать о таком! Дурак!»       В сердце больно кольнуло, растерянность, злость, обида, ревность – все смешалось воедино. Они не были хорошо знакомы (то, что он пару раз попал в цель, предугадав ее действия вследствие поверхностного изучения ее характера, не давало ему права сказать, что он знает ее), он даже ещё не любил ее (минутная слабость, влечение, интерес, может быть, даже одержимость – он мог назвать это как угодно, но только не любовь. До любви ещё было рано. Слишком мало они знали друг друга). Испытывать такие острые чувства было странно и несуразно. Не в пору ему. Она его интересовала и да, он не мог отрицать, безумно нравилась, но она не была ему близким человеком, подругой дней суровых, даже товарищем. Просто красивая, умная, эрудированная, с чувством юмора начальница. Странно было испытывать острое разочарование, ноющую боль, желание взвыть от несправедливости к чужому человеку. Странно было не знать ее, не любить, не быть близким ей. Странно было не быть с такой далёкой чужой женщиной, которая, кажется, надолго засядет в его сердце.       – Да, – она ответила невозмутимо, пожав плечами, – А что? – она его не понимала (впрочем, не в первой). Не понимала, что его так расстроило, почему он снова так необъяснимо и подозрительно себя вел. Он вновь пугал ее.       Павлова не была дурой и видела – она ему нравится. Было сложно этого не понять. Пусть она никогда не претендовала на роль единственной для этого человека (понимала, что такому обольстителю вряд ли удастся остановиться на каком-то одном объекте обожания), но отрицать очевидное было глупо. Она ему нравилась как женщина, человек, которым хочется восхищаться, за которым хочется наблюдать, ухаживать. Людям порой нужно такое, такой человек, к которому серьезные чувства не испытать, но он раззадоривает, заставляет бурлить кровь в жилах, позволяет поселиться легкомысленному волнению в груди. Флирт, игра. Она давала этому такие определения. Но почему он так реагировал? Обида неудачи? Странно… Он ее не любил, а огорчился так, словно она была ему близка, словно она дала ему какие-то надежды…       – Кто ваш муж. – он не спрашивал, а требовал ответа. Она исподлобья на него посмотрела. Это было слишком даже для него. Никто ещё из ее сотрудников не смел вклиниваться в ее личную жизнь.       Он сам не знал, что с ним происходит. Не понимал, зачем ему нужно знать, кого она выбрала в спутники жизни. Не посмотреть же, кто был его конкурентом(?)? «Вся эта дурь осталась в 19 веке с дуэлями и распрями из-за женщин», – всегда думал он. Он не был женоненавистником, наоборот, женщины были самой приятной частью его жизни. Он их уважал, любил, восхищался. И никогда не понимал. Он мог сделать счастливой любую простушку, если бы этого захотел, он знал, как нравится женщинам и что делать, но он никогда не понимал сложности женщин, не свойственную мужчинам, их образ мыслей, то, чем они руководствуются, – это всегда было загадкой для него. Оттого он и любил женщин. Ему нравилось разгадывать их секреты. Но что делать с Павловой? (Мысленно он готов был сморщиться от мысли, что ее такая красивая фамилия – фамилия ее мужа, человека, который у него ее украл. (Это было сильно сказано, ведь Павлов встретил ее гораздо раньше, но это не умаляло его беспочвенную злость на этого человека)). Что делать с Павловой? Она самая непонятная из всех его женщин и самая притягивающая.       – А вам какое дело? – она грубо усмехнулась, подняв на него свой надменный взгляд. Если бы он мог разобраться, какое ему дело…       – Интерес. – он приложил все душевные силы, чтобы вот так сейчас улыбнуться. По-свойски хитро, харизматично, уверенно, игриво. Она, не сдержавшись, прерывисто вздохнула и закатила глаза.       «Какой же сложный человек! Только подумаешь, что он расстроен, обижен, ему свойственны все те человеческие чувства, он показывает свое настоящее лицо! Как же … Как же он невыносим!»       Повисло молчание. Павлова то ли обиженно, то ли недовольно отвернулась от Кривицкого, сложив ручки (ее манера поведения начинала его смешить – слишком детская для такой статной женщины), а он во всю ее разглядывал… Как тогда в кабинете, когда они только встретились, но теперь еще более внимательно. Она чувствовала этот взгляд и вся полыхала от злости. «Сколько можно пялиться!», – вторили ее мысли.       Кривицкий не знал, что с ней делать. На его личном опыте замужних не было. Были, конечно, но он давал этим романам скромное и блеклое название. Интрижки. К тем женщинам он никогда не испытывал такой заинтересованности, такого притяжения, необузданного желания обладать, как к ней. И никогда не заботился о сохранности браков тех женщин.       «Если она замужем и действительно счастлива с мужем, с моей стороны будет преступлением и проявлением высшей степени эгоизма желание разрушить ее брак. Но а вдруг она несчастлива…?»       «Кого ты пытаешься убедить, ее или себя, идиот?» – звенели мысли в голове.       – Давайте, я вас все же отнесу… – выходит, не только она обладала даром перевоплощения. Он тоже был не промах. Сказал это спокойно, словно и не было никакого обручального кольца и известия о ее замужестве. Она обратила свой строгий взгляд к нему, красноречиво припоминания события последних десяти минут.       – Вы все равно уже не сможете дойти самостоятельно. – ему это надоело, он терял время. Взял ее, как и хотел, безапелляционно на руки, игнорируя все возмущения, пропуская их мимо ушей. Единственное, подхватывал и сжимал ее в своих руках как можно крепче – боялся, что своими дерганиями она приблизит себя к неизбежному падению.       – Да кто вам давал право! – будь он ей никто, совершенно незнакомый человек или, наоборот, близкий человек, она бы без раздумия начала бы бить его своими женскими кулачками. Но он был и не незнакомый человек, и не близкий, он был человек, которого она еще не раз встретит на работе, и поэтому она не могла поддаться своему экспрессивному порыву.       Он нес ее аккуратно, бережно, как и обещал, и что самое главное, в такой позе он больше не имел возможности сканировать ее взглядом. Она облегченно вздохнула. В его руках на удивление было спокойно и приятно. И настолько спокойно, что ее даже начало клонить в сон. Они шли, ей казалось, целую вечность. Она уже успела и оценить его физические возможности, и во всю прочувствовать его теплые руки (она удивлялась самой себе, впервые за столько лет прикосновения чужого человека не ощущались грязными, мерзкими отметинами на теле), и успокоиться… Она даже передумала ругать его за такую вольность (то ли разболевшаяся нога отключала рассудок, то ли его сжимающие в крепких объятиях руки так на нее действовали).       Он наконец-то дошел до ее кабинета, толкнул дверь ногой, чтобы она открылась, хорошо была не заперта… Удивленный вздох Павловой, которая за время их маленького путешествия не издала ни звука, показался усладой для ушей. Он, пока она не видела, довольно улыбнулся. Занес ее в ее обитель и, зацепившись взглядом за диван, помчался туда. Аккуратно усадил ее, оказавшись в какой-то момент слишком близко к ней, задержал дыхание, с удовольствием замечая смущенный взгляд Павловой и то, как она медленно сглотнула. Снаружи казалось, он наслаждался этим. Но он знал, как было больно и обидно получать такую реакцию на все его действия. Да, он был настойчив, но до этого никогда не думал, что это недостаток, что подобное поведение может не понравиться женщине и даже ее оттолкнуть. Он пугал Павлову своим напором и видео это, кто же мог знать, что такая система совершенно бесполезна и вызывает обратный эффект у замужней, преданной и такой стойкой женщины… Он понимал, что нужно по-другому вести себя с ней, чтобы не закончить в ее заклятых врагах, но как можно скрывать свои чувства, свои блестящие глаза и читаемое в них восхищение… До этого ему не приходилось так притворяться.       – Я осмотрю ногу… – он посмотрел на нее взглядом котенка, впервые спрашивая разрешения и показывая взглядом, что он ее послушается. Она растерянно, не ожидая такой щедрости с его стороны как просьба, машинально кивнула.       Он принялся осторожно снимать с больной ноги туфлю, делал все с ювелирной точностью, она даже не почувствовала боли, хотя уже мысленно к ней готовилась. Отсутствие боли в его присутствии позволяло получше рассмотреть его. Раньше она не испытывала такого желания. Он был не дурен собой, хотя она никогда не назвала бы его красавцем. Он был мужественный (странное определение, объяснить которое она не могла. Просто чувствовала это всем своим существом). У него были смешные мягкие кудряшки, в ней даже впервые проснулось озорство, и ей захотелось потеребить эти его кудряшки (желание, за которое она потом будет себя ругать). У него был очень теплый взгляд (когда он не смотрел на нее так намеренно и пристально, словно вскрывал душу). И у него, как она заметила уже ранее, были неимоверно теплые руки… Это казалось ей странным, ее руки были всегда холодны почти в любую погоду. Даже сейчас, летом, они были прохладны, пусть были не ледяные, но никогда не теплые.       От звенящей тишины в кабинете она принялась рассматривать свою ногу. Господи, как она ужасно припухла… Ей мысленно, медленно, но верно становилось страшно. Павлова терпеть не могла болеть. Да она и практически не имела на это никакого права… Она так искренне полагала. Она руководитель, если сляжет она, что будет с ее отделением?       Она боязливо, прерывисто вздохнула, и Геннадий Ильич тут же обратил к ней свой испуганный взгляд – стало страшно, вдруг он сделал ей больно…       – Сильно болит? – обеспокоенно спросил он.       – Нет, нет, просто… – она натянуто улыбнулась, но под внимательным взглядом мужчины не смогла соврать, притвориться, – Просто очень не люблю болеть.       – У вас вывих. Вспомните, пожалуйста, не падали ли вы недавно? Не подворачивали ногу? – спокойно резонировал он с привычной врачебной циничностью. Встал, избегая ее пристально обращенного взгляда, и, делая вид, что размышляет, по-медицински стал расхаживать по ее кабинету.       Она не знала отчего, но обиделась на эту выходку. Расстроилась. Она не поделилась чем-то сокровенным, но многие врачи, работавшие здесь годами, не знали и этого о ней, ей впервые захотелось рассказать что-то о себе, хоть и такое незначительное, возможно, она даже рассчитывала, что он ее успокоит, поддержит. Но он проигнорировал ее слова… «Неужели ему так все равно…», – она обидчиво вздохнула, не отводя от его медленно двигающейся фигуры взгляда.       – Я упала сегодня на крыльце. Не удержалась. – она сказала это в своей манере: строго, даже жестоко, всем видом показывая, как не хочется ей сейчас ему отвечать. Он мгновенно растерянно и обеспокоенно на нее обернулся.       Вот это был взгляд! Сердце у нее екнуло от такого красноречивого взгляда. Пропала вся напускная уверенность, равнодушие, циничность. Он смотрел на нее и так чувственно, так волнительно и обеспокоенно, словно она не ногу вывихнула, а повредилась сама и очень серьезно. На нее никто так не смотрел. Даже муж. Ира, к своему несчастию, была особой совсем не аккуратной и постоянно то подворачивала ногу, то падала на ровном месте (неудивительно, на ее-то каблуках), то ломала пальцы, то еще что-то. Павлов давно перестал замечать эти мелочи.       – Вам стоит быть аккуратнее. – он нежно и мягко улыбнулся, очень по-доброму и заботливо, – Сейчас я наложу вам повязку и выдам обезболивающее.       Он двинулся на нее, собираясь зафиксировать ногу (она пропустила момент, когда повязка оказалась у него в руках), а она мысленно приготовилась. Как только его бархатные руки притронулись к коже на ноге, она нервно сглотнула, закрыла глаза, надеясь, что скоро он закончит и каким-то образом не заметит мурашек, бегущих стадом по ее коже…