Только сегодня

      Вот уже две недели она сидела без дела. Вернее, думала, что сидела без дела. Вывих… Не самый завидный диагноз. Врач (все тот же Геннадий Ильич) рекомендовал оставаться дома, соблюдать режим, чтобы быстрее восстановится. Но кто был Кривицкий, чтобы она его послушала… Таскалась на работу пусть и в кроссовках, с купленными костылями. Она не оперировала, сидела в кабинете, занималась бумагами (почему-то именно в эти две недели это показалось невыносимо скучным), вызывала несколько раз Брагина, чтобы узнать, что творится в отделении и была вынуждена верить ему на слово, прогулку даже по отделению она осилить не могла. Ее это раздражало. Она не могла привыкнуть к своей зависимости от других и терпеть ее не могла. Приходилось рассчитывать на добропорядочность людей в дверях, которые помогли бы ей справиться с выходом, на таксиста, который помог бы выбраться из машины, на лифт, который не сломается, казалось, на весь мир… А он всегда был против нее.       – Ирина Алексеевна, можно? – без стука, как обычно, лишь просунув голову, появился он. Она уже успела привыкнуть к его вольности, своенравию. В конце концов он был одним из тех немногочисленных людей в отделении, кто искренне переживал за нее, заботился и желал скорейшего выздоровления.       – Вы уже зашли. – констатировала она, уже не злясь и не удивляясь, а принимая как факт, и махнула рукой, приглашая присесть на стул напротив нее.       – Каюсь, грешен. – он вновь улыбнулся своей обворожительной улыбкой, и она по-доброму ухмыльнулась (какая-то механическая реакция на его улыбку).       – Как нога? – он бухнулся на стул, и она проследила за каждым его движением внимательным взглядом.       – Нормально… – протянула она неуверенно, опустив взгляд на больную ногу.       – А что с настроением? – он потянул к ней руку, но вовремя успел опустить, пока она не видела.       «Что это я в самом деле…»       Иногда он перегибал со своей вольностью (вот как сейчас, когда он хотел щёлкнуть ее по носу), забывая, что утвердил в своей голове мысль о смене тактики. Кто же знал, что не все любят плохих парней… Он пытался показать себя с другой своей стороны, был внимательным, заботливым, работал личным врачом для нее, всегда помогал, если видел где-то поблизости. И все без толку… Она будто не замечала или делала вид, что не замечала. Она вроде бы смирилась с тем, что он был всегда весел, бодр, всегда шутил, болтал без умолку и делал все, чтобы завоевать ее внимание. Пока она сидела в своем кабинете, не выходя, она не могла увидеть, что со всеми остальными своими коллегами Геннадий Ильич не прям чтобы церемонился. Он был вежлив, приятен, так же обходителен с женщинами, но теперь никогда не слишком (чтобы не дай бог не надумали себе чего), и не заботился, что о нем думают. Ему было важно лишь то, что думала о нем она. Павлова стала мягче, видимо, окончательно примирилась с его характером, стала даже меньше раздражаться и злиться, но ни о какой хотя бы дружбе с начальством речи ещё не шло. Она терпела его, выносила его общество неохотно и всегда, даже когда напыщенно улыбалась, неосознанно показывала, как хочет поскорее избавиться от его присутствия рядом. Его это расстраивало, но не слишком. Он загорался рядом с ней, сиял и жил с мыслью, что когда-нибудь он ее завоюет. Может, когда она поймет, что замужем не за тем человеком.       – Ничего. – она повела плечами, все так же не поднимая взгляд, – И с чего вы решили? Да и какое вам дело… – грустно протянула она. Он ухмыльнулся, она так часто говорила ему эту фразу, что он успел привыкнуть к ней, перестать обращать внимание и даже полюбить.       – Если я спрашиваю, значит, мне есть дело. – серьезно произнес он, посмотрев на нее.       «Как бы хотелось развеять все ее печали! Хотелось бы взять ее за руку, поддержать… Но одернет ведь…»       – Геннадий Ильич! Я же говорила, что не люблю болеть… Я сижу тут без дела… С моим отделением творится не пойми что. Я понимаю, вам, работникам, проще, когда начальник отсутствует, можно творить, что хочешь… Но мне важно знать, что с моим отделением! – она чувственно посмотрела на него, впервые позволяя настоящим эмоциям – взять вверх при нем, себе – расслабиться, разоткровенничаться.       – Мне без вас тяжело. – он искренне заглянул ей в глаза, выражая ими все свое сожаление. Ему действительно очень ее не хватало. Хотя он видел её чаще всех остальных. Не хватало видеть ее, рассекающую пол своими острыми каблуками, на бегу отдающую всем приказы, сильную и независимую.       Он осторожно, нежно и аккуратно накрыл ее руку. Очень хотел выразить все свои чувства максимально точно. Она медленно прошлась по их сцепленным рукам, тихо, незаметно вздохнула и, побеждая лёгкое волнение в груди, смущение и ощущение неправильности всего того, что происходит, благодарно посмотрела на него.       Спустя пару минут скромных – ее и наглых – его взглядов, она дернула руку, забирая ее себе, отнимая свой взгляд от него. Он тут же пришел в себя, забывая о мгновении очарования, которому поддался.       – Я заметил вчера, вы уезжали на такси… – он не успел договорить, она перебила.       – Ну да, не на метро же мне теперь разъезжать… – к ней вновь вернулась раздражительность.       – Я имел в виду… – он растерянно начал оправдываться, – Вас никто не забирает?       – А кому? – она раздраженно хмыкнула.       – Ваш муж… – ему чертовски было неудобно говорить о нем с ней. Ее муж – какая-то запретная тема. Говорить о нем было странно. Она знала (он был уверен), как он к ней относится, и говорить с объектом своих воздыханий о ее законном спутнике жизни в то время, как готов был вылезти из кожи вон, лишь бы доказать ей, что достроен, что завоюет ее… Странно.       Она интригующе на него посмотрела. Ее муж. Что он опять хотел ей сказать о нем? Она понимала, ее муж – его проблемная тема. Он не любил его, не зная. Ей не нужно было об этом спрашивать его, все было очевидно. Она до сих пор помнила, как он отреагировал на новость о ее замужестве, как требовал ответа на вопрос, кто был таков ее муж. Помнила, что так и не дала ответа и помнила, как он каждый раз кривился от любого упоминания о нем. А сейчас так спокойно спрашивал ее о нем… Странно.       – Да, мой муж… – она закивала, – Вам-то какое до него дело? – вновь надменный тон, опять эта фраза, он закатил глаза.       – Почему он не может вас забрать? У вас нет машины или… Хотите, я могу… – она вновь не дала ему договорить, не захотела даже выслушивать его предложение, каким бы оно ни было. В конце концов сколько можно говорить о ее личной жизни!       – Просто мой муж в командировке. Сын уехал с друзьями отдыхать. Да и прав у него в любом случае нет. Я утолила ваш интерес? – она склонила голову, иронично и натянуто улыбнувшись. Как он любил ее этот тон! Стервозный. Но такой притягательный.       – И они оставили вас одну с такой травмой? – у него не укладывалось это в голове.       Геннадий Ильич никогда не был примерным семьянином, с бывшей женой Ритой он прожил мало и почти безрезультатно. Она, психолог на удаленке, у которой любой день мог быть выходным, если бы она этого захотела, не понимала, как можно торчать на работе сутками. Тем более, на работе в престижной, платной пластической клинике.       «Ты же уехал из России за перспективами, за лучшим будущем, за свободой и комфортом! Зачем, если ты превращаешь свою клинику в среднестатистическую больницу России?» – безостановочно говорила она ему.       Они разбежались, не смогли сосуществовать друг с другом. Слишком разные образы жизни, взгляды и ценности у них были. Геннадий Ильич никогда не изменял своей жене, даже когда отчётливо понимал, что не любит ее. Не мог себе позволить. Не мог допустить, чтобы так грязно предать ее и огорчить, заставить ее сомневаться в своей привлекательности. Рита была не виновата в том, что он, купившись на ее лёгкий нрав и красивую внешность, женился на ней, не думая. После он заводил многочисленные романы, недолгие, часто – без чувств и обязательств, но всегда – человеческие. Если его любовница болела – он заботился о ней (исключение составляли случаи, когда у любовницы имелся муж), если ей было плохо – он старался поддержать, часто, правда, по инерции и из-за порядочности, а не потому что хотел. Он заботился о каждой женщине своей жизни, даже когда не любил ее.       Она утверждала (пусть не словами, но взглядами и жестами), что любит мужа. Очень любит. По рассказам сплетников отделения, которые ему удалось пару раз подслушать, он знал: ее семья –образцово-показательная. Если ее муж так любил ее, почему ему было так наплевать сейчас? Геннадию, который не позволял себе бросить надоевшую любовницу, когда на ту сваливались, казалось, все проблемы мира, который готов был поддержать порядком раздражавшую женщину, которую даже не любил, было странно слушать сейчас, как «любящий» муж оставляет свою жену, когда та физически не может находиться одна дома только из-за какой работы.       – Понимаете, я так часто падаю, что-то растягиваю, ломаю… Мой муж уже давно не замечает всего этого. – он поражался ей! Его огорчало, как она смягчилась, как заблестели ее глаза и заиграла на губах улыбка, когда она заговорила о муже, но ещё больше его огорчало, что она оправдывала его!       Он подозревал, он думал, что-то было не так в ее идеальной семье! Но его это ничуть не радовало… Она была так искренна, так уверена, что счастлива, так самозабвенно закрывала глаза на все недостатки членов своей семьи, что ему стало ее жаль…       «Какой же ее муж идиот! У него под боком такая женщина, которая ещё и любит его, а он… Вот что он делает в своих командировках? Любой знает, к чему они приводят… Если бы у меня хотя бы была бы возможность быть с ней рядом, пусть она хоть каждый день падала бы и неуклюжничала, я целовал бы каждый ее пораненный пальчик, замечал бы любую ее рану!»       – Давайте тогда я вас подвезу домой, ну это не дело с вашей травмой добираться на такси…       – Нет, не стоит. – она помотала головой, резко став холодной и строгой. На этот раз отказала спокойно. И как-то… не так, чтобы он отстал от нее. Он уже знал, что все равно подвезет ее.       – Это даже не обсуждается. Ни к чему здесь ваша упертость. – он безнадежно вздохнул. Понимал – разве можно втолдычить что-то этой женщине? Она вновь удивилась его наглости (хотя пора бы уже привыкнуть), взметнув вверх брови и громко хмыкнув, и вновь не могла снести спокойно его выходку.       – Что у вас за нужда, Геннадий Ильич, все наперекор делать? Вам доставляет удовольствие раздражать меня? Я терпеть не могу таких самодовольных, напыщенных индюков, как вы! – она ударила сложенными в замок руками о стол, вновь эмоционально прыснув. Он выводил ее на эмоции, явно. И где ее прославленное спокойствие и целомудрие? По правде сказать, она потеряла их в тот день, когда впервые встретила его.       – В чем же моя вина, если вы раздражаетесь? – он тоже не сдержался. Впервые прикрикнул на нее. Не понимал и не поймет никогда, в чем такая проблема принять его помощь и что он сказал не так, чтобы она реагировала подобным образом.       – Вы меня раздражаете! – она вновь прикрикнула. Так искренне, дрогнувшим голосом, словно это был пик, предел ее нервов и своим криком она лишь взывала к пощаде (кто кого здесь ещё должен был пощадить).       Он на время посмотрел на нее опустошенным взглядом. Помнил, понимал, что не имеет права сдаваться, вот так просто отказываться от нее, нужно стерпеть, смириться. Характер не сахар, но что поделать. Одного понять не мог – что же ее так раздражало в нем, даже когда он пытался понравится ей, заботился и был милым.       – Извините. – он сорвался с места, решив дать и ей, и себе время остыть. Дверь неосознанно захлопнул слишком громко, с ужасным грохотом. Она вздрогнула, едва ли не подпрыгнув. Всматривалась в закрытую дверь ещё пару минут, совсем не ожидая, что так пожалеет о сказанном.       «Что-то я переборщила сегодня… Обиделся… И почему я так на него реагирую? Ведь понравился же изначально… Хоть и смутил безумно. Да, наглец. Но наглец вежливый, обходительный, приличный. Зря я так с ним…»

***

      Он не видел ее весь оставшийся день, не хотел. По правде говоря, под конец дня он нисколько не злился на нее. Он даже понимал, почему она, женщина зрелая, взрослая и не слывшая неуравновешенной, так переменчива рядом с ним. Она меня боится, боится, что рано или поздно я добьюсь своего, разрушу всю её прекрасную и нелепую сказку о счастливой супружеской жизни. И, кажется, я имел неосторожность зарекомендовать себя редкостным павлином и наглецом… Зря я это сделал. Мы могли бы уже сейчас быть (хотя бы попробовать первое время) друзьями. Хоть и не обижался, а мозолить ей глаза все равно не хотел. Весь день пытался справиться с беспокойством за нее. Я не сидел с ней всю смену беспрерывно, но я всегда оказывался рядом, когда это было нужно. Я мог отнести ее на диван под предлогом осмотра ноги, на самом деле хотел просто к ней прикоснуться… потому что она постоянно мучалась с костылями, с ними весьма проблематично выходить из-за стола. Я открывал ей двери, потому что знал – ей неудобно и тяжело это делать самой. Я приносил ей обеды и ужины, потому что видел – с собой еду она не брала, а просить кого-то из отделения купить ей что-то было чем-то неправильным и унизительным для нее. Когда она приходила, если у меня была смена, я спускался и помогал ей подняться по ступенькам – по ним было тоже весьма проблематично подниматься с костылями. Я помогла ей и думал, что мне одному это нужно. Коллеги смотрели косо, думали, я выслуживаюсь перед начальством, но мне не было дела. А весь этот день… Кто был с ней рядом?       Он дописывал последнюю карту на посту регистрации, смена заканчивалась. Его рука подрагивала оттого, как он спешил. В минуту почувствовал ужасную вину. Не должен был я ее бросать на весь день, только потому что она не хотела меня видеть, потому что я обиделся. Бросив ручку, он чуть не побежал по белым коридорам отделения. К ней.       Добравшись, казалось бы, за доли секунды до ее кабинета, он резко остановился. Отдышался, вдохнул воздуха в легкие, прикрыл глаза, набрался смелости… Зашел.       Она сидела, поникнув, рассматривая что-то на полу. Его сердце сжалось от такой картины. Он тихо прошел, и желая, и боясь обозначить свое присутствие.       – Я пришел… – он замялся, она посмотрела на него так, как не смотрела никогда раньше. Слишком нежно. Так, будто ждала. Будто была рада, что он пришел.       – Да?       – Я подумал, у меня смена закончилась, у вас рабочий день тоже. Давайте я вам помогу? Неудобно же с костылями… – и он кинулся к ее столу. Костыли валялись заброшенными под ним. Он сначала несколько удивлённо на нее посмотрел, а она смущенно отвела взгляд.       Ей не хотелось вдаваться в подробности о том, как она с расстройства и злобы отбросила ненавистные костыли туда, куда могла отбросить.       Он опустился на колени, наклонил голову, чтобы залезть под стол. Достать костыли в таком положении, особенно когда прекрасные ноги заведующей плюсом ко всему находились под этим самым столом, было задачей не из лёгких.       – Извините… – он беззастенчиво коснулся ее коленки в капроне, отчего она, кажется, ещё более жутко смутилась и покраснела, почувствовав что-то колющее и щемящее в груди, и отодвинул ее, чтобы достать незаменимый последние дни агрегат.       Он двинул костыли на себя – безуспешно. Они были слишком длинными, чтобы их можно было поднять со стороны кресла заведующей. Тогда он протолкнул их вперёд. Поднялся (по закону жанра не забывая обязательно удариться головой о стол), улыбнулся, когда услышал ее взволнованный вздох и, обойдя стол, с той сторону протащил костыли.       Довольный своей работой, он замер с ними в руках. Она пораженно и с удобрением на него смотрела. Сердце заставляло наливаться теплом то, что он так самоотверженно, совсем без просьбы, без какой-либо корыстной цели (возможно) ей помогал. Он устал, она понимала. Кто не устанет после восьмичасовой смены хирургом? Но он находил силы, чтобы зайти к ней, в его возрасте так легко опуститься на колени, полазить под столом, удариться об него (теперь это вызывала у нее добрую улыбку и смешок) и сейчас помочь ей выбраться. Она бы смогла сделать это сама. Когда Геннадий Ильич был на ночной, она же как-то справлялась. Но сегодня сил и настроения не осталось. А он оказался как всегда в нужном месте в нужное время.       – Давайте… – он подошёл к ней, поставил костыли, облокачивая один на ее стол, другой – о собственную вытянутую ногу, взял ее за руки, помог подняться и хотел, чтобы она облокотилась на костыли. Но ее руки словно не слушались, не легли на несчастных спутников последних ее недель жизни и уронили их.       Она виновато на него посмотрела. Как будто он когда-либо ругал ее за неосторожность. Может быть, ругал муж? Но он этого не знал и лишний раз обвинять его в чем-то и впринцепе вспоминать о нем не хотел.       – Ну, давайте тогда, как обычно. – он добродушно улыбнулся, всем видом хотел показать ей, что он не тот, кто будет когда-либо злиться на нее из-за мелочи.       Он протянул руки, она допрыгала к нему в объятия, и он, не обращая внимания на больную спину, поднял ее аккуратно, подхватил покрепче и взял на руки. Перенес на диван и мягко опустил ее.       Хотел осмотреть ногу – уже какая-то традиция в конце его смены. Все было стабильно, в штатном режиме. Зафиксированная нога заживала, и не было повода для беспокойства.       Вообще не было никакой необходимости осматривать ее так часто, но он не мог не использовать возможность видеть ее на законном основании так много.       – Скоро побежите, Ирина Алексеевна! – добавил он с улыбкой, когда закончил. Она грустно усмехнулась. Его огорчало, что она не верила ему. Мало того, что не верила ему, она не верила в собственное выздоровление. Хотя как врач понимала – травма не такая серьезная. У нее был просто вывих, без перелома. И совсем скоро, когда фиксирующая повязка будет снята, а нее месте совсем на чуть-чуть появится лангета, когда и та отправится в утиль, она сможет, может, конечно, не так же успешно, как раньше она носилась по отделению на высоких каблуках, но она сможет хотя бы в кроссовках ходить (ведь это было самое главное).       – А теперь поехали домой. – она удивленно и непонимающе на него посмотрела.       – Я же вам говорил, что отвезу вас. – о, как он был доволен собой в тот момент! Это ясно читалось на его лице, в его хитрой улыбке, сверкающих глазах. Он знал, что она не сможет отказать.       – Но я вам ответила, что не нужно… – растерянно начала она. Он по-доброму ухмыльнулся, как будто то, что она говорила, было самым наивным, что он слышал в своей жизни.       – Но я же сказал, это не обсуждается. – он ещё раз нагло на нее посмотрел, почему-то будучи уверенным, что именно сейчас она не имеет власти и ничего не может сделать.       Он, пользуясь то ли ее усталостью, то ли растерянностью, то ли несостоянием легко справиться с поездкой домой в одиночку, решил взять ситуацию в свои руки. По-хозяйски открыл ее шкаф, достав оттуда тонкий плащ. Лето было порой обманчивой, и он радовался хотя бы тому, что она, отдавая на растерзание погоде и неровной дороге свои ноги в высоких тонких туфельках, заботилась хотя бы чуть-чуть о своем здоровье, прихватывая с собой плащ. Он наклонился к ней слишком близко (теперь искренне наслаждался ее смущением и неловкостью). Она задержала дыхание, чувствовала необходимость и одновременно боялась поднять глаза, боялась на него посмотреть. И все-таки каким же наглым и беспринципным он был! Она ненавидела эти качества в нем. Но он менялся, словно подкинутая монета, поворачиваясь то одной, то другой стороной. Был в одну секунду мягким и бережливым, аккуратным и неторопливым, а в другую секунду – таким. Таким, какого она знала, и не любила, и видела большую часть своего времени. Кривицким. Она подняла на него взгляд и только миллисекунду горела неистовым румянцем (была рада, что в приглушённом свете кабинета это не было так заметно), уже вскоре Кривицкий снял с нее халат, поднялся, а потом точно таким же движением – быстрым и неощутимым – надел на нее плащ (в этот раз не наклоняясь так близко и не заставляя ненавидеть эту неловкую и неправильную секунду). Она его не понимала: зачем ему это было нужно? Но позволяла ему это вольность. Только сегодня. Я слишком устала, чтобы упираться и отказываться пусть от ужас какого неприличного, но выгодного предложения. Он поднес ей костыли, и она облокотилась на них с облегчением (наконец-то ее поддерживали не его руки).       – Если бы я вас не знал, с лёгкостью бы предложил вам не мучаться с костылями, а продолжить ваш путь по отделению на руках. Но вы скажете, что это слишком. – он сделал вид, что смущается, опустил глаза, будто у него была совесть и он сказал действительно что-то неприличное, но его дьявольские глаза выдавали – он иронизирует. В этот вечер у него было слишком игривое настроение. Он искренне веселился и говорил на те темы, которые (он знал ) вызывают у нее особенно бурную реакцию, и он не боялся ее гнева, ее злых слов.       Павлова, округлив от неслыханности такого самоуправства и наглости глаза, ошарашенно обернулась на него. Ее беспокоило, что он, ее подчиненный, так открыто, так смело, испытывал судьбу на прочность – издевался над ней и специально выводил на эмоции. Она ему этого не позволит.       – Вы же понимаете, какой это удар для моего статуса. – она тоже заговорщицки улыбнулась, позволяя себе эту шалость. Только сегодня. Она показывала, словно и нет ничего такого предрассудительного в том, что он предлагал, и она, возможно, и согласилась бы, да вот люди не поймут… А он искренне наслаждался ее иронией, актерской игрой.       Вообще Ира тоже очень сильно любила играться, ещё с юношества обладала искусством сарказма и в некоторых кругах слыла невыносимой язвой. Но руководящая должность, замужество, ее попытки казаться строгой и серьезной женщиной заставили совсем забыть о таком хобби.       – Тогда прошу. – он галантно, словно настоящий джентльмен, открыл ей дверь и протянул руку, указывая направление. Она ещё раз довольно улыбнулась и в силу своих возможностей пошла к выходу.       – Встретимся около входа, мне нужно одеться. – шепнул он ей на ухо, когда они оказались в коридоре. От ее уха до шеи прошел строй мурашек, и она, собирая все самообладание, пошла прямо к двери, не останавливаясь и не оборачиваясь.