Это какая-то глупость...

      Она стояла у входа. Как же ей хотелось вызвать такси! Летним прохладным вечером стало совсем промозгло, словно сейчас было совсем не лето. Кривицкий, видимо, затерялся в коридорах ее бесконечного отделения. Иначе, почему его не было так долго?! Она начала мерзнуть, скучать. Ей уже совсем расхотелось ехать с ним на машине домой. И чем она только думала, когда соглашалась? Провести с ним столько времени вместе… С пробками в такой час и такой день недели (пятница), они будут добираться до ее дома добрых часа два. Это слишком много для бесцеремонного мужчины с длинным языком и замужней женщины, которая очень хочет домой.       Она не успела от него сбежать (да и в контексте ее физических возможностей это казалось немыслимо и смешно). Он догнал ее, когда она приняла попытку спуститься. Как всегда, аккуратно взял ее под руку, в другую свою руку взял костыли и спустил ее по пяти несчастным ступеням. Когда она недовольно повернулась на него (холодный ветер унес все ее игривое настроение), он улыбался. Так чисто и светло, что на секунду она забыла о той неловкости, которую ненавидела и испытывала всякий раз, когда он улыбался, глядя на нее. Ей почему-то захотелось подарить ему ответную улыбку. Но она одернула себя. Не стоит.       – Где вы были так долго? – лишь это спросила она, хотя вопросов в голове было намного больше.       «Почему вы всегда так смотрите на меня? Зачем помогаете? Чего хотите? Почему вы выбрали именно меня?»       – Прошу прощения, задержали. – его лицо озарила лукавая улыбка, а она скомкано и, желая скрыть досаду, усмехнулась.       «Ну, конечно, кто бы сомневался…»       – Поехали? – ей не терпелось оказаться дома. Одной. Без него.       – Конечно. Прошу. – он предложил ей руку, и она всем весом облокотилась на нее. Другой рукой придерживала один костыль, второй отдала мужчине.       Он усадил ее в свое авто (машина была на редкость хорошая и дорогая, иномарка), даже пристегнул ее, опять наклонившись к ней непозволительно близко, сложил костыли на заднее сиденье, обошел автомобиль и сел сам.       Первые полчаса дороги они ехали в абсолютной тишине. Она радовалась даже этому тяжелому, вязкому молчанию, которое повисло в воздухе. Лишь бы он не решил с ней заговорить и не спросил чего личного. Он словно услышал ее мысли, распознал нервный вздох и, как обычно, последовал против ее желаний.       – И все-таки мне интересно, как вы справляетесь. Вы же совсем одна дома. – она раздраженно закатила глаза на его невинный тон.       – Может быть, вас ещё интересует, как я ем, встаю с постели, принимаю душ? – она злобно фыркнула, а он с удовольствием улыбнулся.       «Приятно иметь дело с умной, язвительной женщиной».       – Не нравится эта тема – давайте сменим. Только умоляю, не молчите. Это жутко утомляет в дороге. – он сделал жалобную физиономию, а она вновь нахмурилась. «А меня утомляет ваш бесконечный бубнеж!»       – Хорошо, давайте. – твердо, с слышимым негодованием и неохотой произнесла она.       – Расскажите мне о своей юности. – он сказал это так, словно она не имела право выбора и должна была ему это обязательно рассказать. Ишь чего удумал!       – Нашли бесплатного клоуна в моем лице? – он снова усмехнулся, его забавляла эта ее привычка отвечать вопросом на вопрос.       – Увидел интересного собеседника. – он мягко улыбнулся, и она сбавила обороты.       – Что вас конкретно интересует? – его забавляла и эта ее странная, начальническая привычка вести все диалоги в официально-деловом тоне, будто они не разговаривают по душам, как все нормальные люди, а общаются на собеседовании.       – Ну, например, где вы учились? Как познакомились со своим мужем? Вы мне до сих пор не рассказали. – он хитро ухмыльнулся, а она несдержанно громко вздохнула и закатила глаза.       – Какое вам дело? Вам что заняться нечем? У вас нет личной жизни, что вы моей так интересуетесь? – она злобно уставилась на него, а он, чувствуя ее взгляд, довольно улыбнулся, глядя на дорогу.       – Мне просто интересно. – ответил он уверенно, своим самодовольным, спокойным, бархатным голосом. Она притихла, завороженно уставившись на него. Как же она ненавидела его магнетизм и способность притягивать такое ее внимание!       «Это какая-то глупость… Не может никакой мужчина, а тем более такой напыщенный, высокомерный и самоуверенный, иметь надо мной какой-либо власти! У него бархатный, низкий голос, которым можно было бы заслушаться, если бы он не нес неприличную, недостойную внимания чушь, он интересный человек и бывает заботливым, тогда с ним хочется иметь дело… Но все это не даёт ему право так на меня влиять. Нет. Его харизма никогда не завладеет мной. А сейчас я затихла… Просто потому что надоело с ним препираться. Разве можно хоть что-нибудь ему объяснить? Он, как ребенок, делает, что хочет, не заботясь, чего хотят другие. Если он так хочет знать обо мне хоть что-нибудь, пусть узнает! Надоел со своими расспросами».       – Училась я в первом меде в Москве, в своем родном городе. В институте познакомилась с мужем… – говорила она с чувством, с толком, с расстановкой. Делала паузы почти после каждого слова. Сильно было непривычно делиться с кем-то чем-то таким.       – А потом у вас случилась каноничная история любви, – бесцеремонно перебил ее он, закатывая глаза, – Вы понравились друг другу с первого взгляда, начали ходить гулять за ручку, целоваться в переулках, потом закончили мед, поженились, и у вас появился ребенок… – сказал он цинично, будто то, что он описывал, было чем-то таким простым, приевшимся, недостойным никакого внимания. Она уставилась на него, глядя исподлобья.       – Вообще-то нет. Я действительно влюбилась в своего на тот момент будущего мужа с первого взгляда. Уж не знаю, чем приворожил, – ее глаза снова мечтательно заблестели, когда она заговорила о нем, а он, стоя в пробке, обречённо и грустно глянул на нее.       «Она думает, что счастлива. А я не могу утверждать обратного. Я не знаю, как она живёт. Я ее… люблю (впервые признался себе он), но в ее сердце другой. А я как самый непорядочный, наглый, беспринципный любовник не могу себе позволить разрушить ее хрупкое, склеенное счастье… Или могу?»       – Мне нравились его голос, его глаза, они всегда меня безумно манили, его манера общения. Его юмор! – она вытянулась от возбужденных воспоминаний, все лицо ее преобразилось засверкавшей на нем радостью, а он уже жалел, что спросил ее об этом. Не думал, что был настолько не готов услышать, как она дорожила мужем и всеми мелочами, с ним связанными. Ведь она помнила все детали.       – Но Николай, это мой муж, словно не замечал меня… – она с доброй досадой вспомнила это, а его сердце с каждым ее словом все больше резало ножом. Как она все помнила и бережно хранила…       «Значит, и ей знакома невзаимность», – с грустной улыбкой подумал он, цепляясь за то единственное, что их хоть как-то объединяло.       – До третьего курса он шарахался от меня. Я круглая отличница, серая мышка, у которой кроме медицины и учебы и не было-то особых интересов… я не привлекала его. Его окружали другие девушки, он никогда не был лишен женского внимания. – она горько улыбнулась, как будто бы этот факт даже по прошествии стольких лет приносил ей боль. А ему вновь стало безмерно жаль ее…       – Но когда мы были на третьем курсе, все изменилось (она загадочно улыбнулась). Не знаю, что на это повлияло, может, что в тот год у меня был удивительно много поклонников, или ещё что-то… Павлов всё-таки обратил на меня внимание (она гордо улыбнулась). Начал ухаживать… Ну а потом все, как вы предположили. – она довольно на него уставилась, смягчилась, ведь он своими странными расспросами, ещё более непонятными мотивами заставил ее вспомнить такие светлые, такие прекрасные времена, которые не могли не наполнить ее сердце теплом.       – А вот я со своей женой… – начал с нарочито натянутой улыбкой он, чтобы не выглядеть совсем дураком в ее глазах.       – Женой? – ошеломлённо спросила она, вытаращив на него глаза, – Так вы женаты? – почему-то с болезненной грустью произнесла она.       Грудь обдало жаром и закололо. Была ли эта обида от того, что она сразу обозначила свой статус в отличие от него? Была ли эта женская, сопереживающая грусть за женщину, что так неудачно вышла замуж за такого человека, как Кривицкий? А может быть, в ней в очередной раз заговорило тщеславие? (что скрывать, внимание мужчины, даже такого несносного и настойчивого, в перспективе разрушающего все ее спокойствие, было лестно) А может что-то ещё, этого она не знала.       Ей не хватило времени, чтобы начать что-то ощущать, лишь осколки обиды и непонятно чего поселились у нее в груди, ей не хватило времени, чтобы разобраться, что она чувствует и почему, и уж тем более ей не хватило времени, чтобы после всего передуманного и перечувствованного начать себя корить за неправильность всего этого. Кривицкий быстро ответил на ее вопрос и развеял все ее сомнения.       – Был. – он слегка улыбнулся, будто бы воспоминание о прошлой женитьбе растекалось теплом по телу, а может быть, воспоминание о том, что слава богу это время было и закончилось. Павлова облегчённо вздохнула то ли от того, что он не был типичным женатиком, то ли от того, что он не заметил ее порозовевших от сделанного предположения щек. С его внимательностью Кривицкий не услышал ее выдоха.       – И что же не получилось?       – Не совпали. – ответил он легко, без сожаления о потраченном времени. Павлова хмыкнула.       «Я и не сомневалась, что все вы мужчины легки на помине. Ничего вас не трогает. Избавился от груза – и слава богу. А вот что чувствовала его жена? Ненадежный ты, Геннадий Ильич!»       – Рита, моя бывшая жена, была восхитительной женщиной. («Прямо таки восхитительной?», – с раздражением подумала Павлова) Она не была из тех, кто готов был положить жизнь на дом и уют. Она была сильной. Работала, хотя, конечно, по сравнению с нашей с вами работой (он особенно выделил это) она не сильно пахала. Вообще я думаю, наш брак не заладился, не потому что мы не любили друг друга («Вот это откровение», – вновь подумала Павлова), а потому, что каждый был слишком сконцентрирован на себе. И ненавидел это в своем партнёре. Я работал круглосуточно – Рита раздражалась, она не могла без своего ноутбука – меня это выводило из себя. Даже когда у нее не было клиентов, она хваталась за этот девайс, сидела на телефоне сутками, я подумал тогда, что такова работа на удаленке, а потом просто понял, что Риту никогда, кроме работы ничего не интересовало. Здесь мы были похожи. Меня тоже мало, что беспокоило помимо работы. Мы прожили десять лет с лишним («Вот это срок!») и развелись. Дети остались с Ритой, у нее было больше возможностей их воспитывать, хотя как… Дети были либо с няней, либо у меня. Но Рита со своей природной несклонностью к материнству делала все, на что только была способна, и даже больше. («Как удивительно, что он так хвалит бывшую жену… Может быть, тогда он и повинен в разводе? Изменял?)       – У вас есть дети? – с улыбкой спросила она. Чужих детей, особенно маленьких, она не выносила. Но взрослые, сознательные, являющиеся отражением своих родителей и их воспитания дети всегда вызывали в ней интерес. «Дети показывают, что за человек их родитель», – всегда полагала она.       – Да, сын и дочка. Сына зовут Алексей, а по-простому и по-домашнему – Алекс, а дочку – Маша. – он говорил о детях с теплотой, нескрываемой гордостью. Это невольно склонило строгую Ирину Алексеевну к его персоне. Она всегда уважал отцов, заботящихся о своих детях.       – Если бы вы не назвали имена вместе со статусами, я не думаю, что ошиблась бы. – она добродушно хмыкнула. Они вновь попали в километровую пробку (вся Москва что ли едет к Ирине Алексеевне домой?!), и он вновь имел возможность на нее посмотреть. В свете фонарей с улицы его глаза сверкали нескрываемой радостью.       Он любил стерву Павлову, искренне восхищался ее способностью ловко подобрать колкое слово, подарить такой взгляд, своей хитростью и огоньком лишь обманывающий наивного зрителя ее игры. Но спокойную, милую, добрую и чуткую, понимающую, простую Павлову он любил намного больше. Чувствовал, как все сердце заполняет уже забытое тепло и нежность, тихий трепет от осознания правильного человека рядом, того, кому ты поведаешь все свои секреты и тайны, того, кому откроешь душу и, не боясь, разрешишь забрать сердце на его бережное ли или какое хранение, ничуть не переживая о том, что сделает с ним этот человек.       – А у вас есть дети?       – Да, сын. Артем. – она тоже лучезарно улыбнулась, вспоминая о своем чаде. Она любила сына больше всех на свете. По его сердцу разлилась приятная волна, ее улыбка, мягкая, безмятежная, счастливая, заставляла его забыть обо всем. Пусть она была счастлива не с ним, а с другим или думала, что была счастлива, пусть ее сын, ее главный повод для гордости был сыном другого мужчины, который, может быть, (по соображениям Геннадия) не заботился ни о своем сыне, ни о своей жене. Сейчас все это было неважно. Ведь она счастливо улыбалась и позволяла ему лицезреть эту улыбку.       Они ехали ещё полтора часа, о чем-то изредка болтая. О таком простом, будничном. Он уже и забыл, как стерва Павлова эмоционировала руками в кабинете, как раздражалась от одного его вида. Под конец дня, она, видимо расслабилась, успокоилась, забылась. С ней такое, надо заметить, случалось довольно часто. Кривицкий был для нее самым приближенным человеком на работе (за исключением Брагина, который был ее и другом, и по совместительству замом, но сейчас временно отсутствовал, пытаясь увеличить свои шансы не прогнить оставшуюся жизнь в тюрьме). Геннадий часто забегал к ней за поручениями, доносил информацию о пострадавших (даже когда она не могла оперировать и в общем-то ей не было до того особого дела), докладывал обстановку. Она не уполномочивала ни в чем Геннадия и даже негласно не назначала на должность зам зама зава. Просто так получилось. На общественных началах Геннадий Ильич был единственным, кто готов был взять на себя такую ответственность (втайне Павлова называла Склиф сборищем неамбициозных людей, ведь почти никто из них не стремился занять руководящую должность). Геннадий Ильич видел всякую Павлову. Спокойную, подобно уставшему закатному солнцу. Она уже не держалась, не приосанивалась и не строила угрюмого лица. Она могла даже откинуться на спинку кресла, не считая это чем-то зазорным. Кривицкий лицезрел и бодрую Павлову (хуже нее не было никого на свете). Под бодрой Павловой подразумевалась та стерва Павлова, которая никому не давала покоя. К ней было страшно зайти, везло, если она просто никого к себе не вызывала. Она злилась изо всякой мелочи, допытывала, что да как в отделении, и не давала спуску. Но такой она была редко, в какие-то определенные дни, во все остальное время она была спокойна, улыбчива, но всегда строга, в ней в любую секунду чувствовалась начальница, и он любил в ней это. Строгая, властная, умная, где-то вдалеке хрупкая, обидчивая, ранимая и слабая, она не могла ему не понравится.       – Ну вот и дом, – она слегка улыбнулась, поворачиваясь на него. Почему-то не хотелось уходить, прощаться, будто это были не он и не она, ругающиеся изо дня в день (с редким исключением, когда она была уставшая, а он – терпеливым. Впрочем, чаще случалось второе нежели первое).       – Давайте, я проведу вас до квартиры, – с завидной бодростью произнес он. Разделял ее чувства, не хотел прощаться. Правда в отличие от нее не только в этот теплый холодный вечер с послевкусием первой приятной беседы он не хотел с ней прощаться, он не желал этого делать никогда.       – Что вы, не стоит! – она засмущалась, как юная девочка. Он и так переступил все границы возможного, никому ещё она не позволяла приближаться к ней хотя бы на ту малую долю, на которую приблизился к ней он. Он настоял.

***

      – По закону жанра лифт должен сломаться, – сказал он, облокачиваясь на стену, улыбался, словно мартовский кот. Как же иногда он бывает невыносим! Сейчас она не злилась на него и даже почти не раздражалась от самодовольного тона, разве что чуть-чуть и по старой дурной привычке.       – Он меня никогда не подводил, – с хитринкой посмотрев, заметила она. И действительно через пару мгновений издался противный писк, оповещающий о прибытии лифта.       В лифте они стояли по разные стороны, так далеко, насколько было возможно. Ей было неловко рядом с ним, машина с окнами, ее отделение с людьми и даже ее пустой кабинет, где могли быть только он и она, любое закрытое помещение до этого не внушало такой неловкости. Она всегда могла сбежать от него (хотя бы представить, что соберёт волю в кулак и доковыляет на своих двоих до куда-нибудь), а здесь в этом душном лифте ей впервые показалось, что как бы он не был далеко, он всегда близко. Она чувствовала его взгляд (ну к этому она уже успела привыкнуть, он всегда на нее так смотрел), но что самое главное, ощущала его обжигающее дыхание. Она молилась, чтобы, как в любой дешёвой мелодраме, лифт вдруг не застрял и не сломался. И ее молитвы были услышаны. Через пару невозможных минут они приехали.       Она вышла, растегивая блузу около горла, не хватало воздуха из-за этого душного лифта. Она открыла дверь и хотела, не прощаясь уйти, но в последний момент остановилась и даже заставила себя улыбнуться.       – Ну, до свидания. – проговорила она, уютно расположившись в дверях, за ней уже выглядывал теплый интерьер ее квартиры. Геннадий с интересом заглядывал за нее.       – И даже чаю не предложите? – невинно, но с привычной хитростью в глазах спросил он.       – Не в этот раз. – она уже какой раз за вечер машинально ему улыбнулась. Какой другой раз она имела в виду? Сама не знала.       – Тогда до свидания, но я не прощаюсь! – он сделал жест рукой, как будто бы приподнял шляпу, которой на нем не было. Она заливисто, но тихо, так как был довольно таки поздний час, рассмеялась.       Он ушел, оставляя ее позади, когда она ещё стояла в распахнутых дверях. Улыбался. И уходил впервые от нее с надеждой.