Не советую
17 июня 2025, 21:30 Он сидел чуть ли не в самом последнем ряду в конференц-зале и искренне радовался своему далекому, скрытому от ее глаз месту. Здесь ему не нужно было притворяться, контролировать себя и упорно делать вид, что он не заглядывается на нее. Он принял ее условия игры – хочет, чтобы он не претендовал на нее, не смотрел так, не заботился, не ухаживал, – он сделает.
***
– Геннадий Ильич… – нерешительно начала она, словно грамотно подбирая слова. Что такого она хотела сказать ему? – Да, Ирина Алексеевна? – он обернулся на нее, удивленно взметая брови. – Скажите, мне честно… Я вам нравлюсь как женщина? – он слегка опешил от такого откровения. От Павловой, всегда аккуратной, можно сказать, дипломатичной на словах, нельзя было ожидать, что она так, хоть и стараясь мягко и осторожно, небрежно вывалит подобную пошлость (такая прямота была в пору правдорубу Брагину, наглецу Кривицкому, но явно не ей). Он не знал, что ей ответить. Соврать? А если поймет? Сказать правду? Да ведь она оттолкнет его раз и навсегда. На него смотрели растерянные, смущенные, широко распахнутые, красивые, честные глаза, и его сердце невольно наливалось кровью, а душа заполнялась чувством самобичевания от того, что он понимал – он не сможет сказать ей правду. Его молчание она приняла за знак согласия, хотя все равно сильно сомневалась в вынесенном приговоре. Пока он молчал, глупо уставившись на нее, она опустила глаза, тяжело вздохнула и, преодолевая волну небывалого дискомфорта от такого… первобытного, дешевого и пошлого разговора, уверенно посмотрела вперед, даже не на него, а сквозь него. Глаза загорелись, спина выпрямилась, и она с вызовом произнесла. – Если я нравлюсь вам хоть сколько-нибудь как женщина (она не смогла сдержать одного – своего румянца на лице), а исходя из ваших действий и поступков, я просто не могу списать ваше поведение на что-нибудь еще… Я прошу вас остановиться (она красноречиво, с гневом, приказом, недовольством, и в то же время с мольбой посмотрела на него). Я никогда не брошу семью, ударившись в безрассудный служебный роман, можете даже не пытаться (стальным голосом произнесла она, пристально на него смотря). И я люблю своего мужа. – сколько силы, сколько уверенности и женского напора было в ее голосе. Он обомлел. Он не позволял себе ничего почувствовать, хотя где-то внутри затягивался тугой узел, лишь бы не показать ни одной эмоцией, ни одним взглядом, как же она была права в тот момент, когда принимала его молчание за тихое согласие. – Ирина Алексеевна, я даже не собирался. – ответил он с ухмылкой, вмиг сшибая своей речью всю ее уверенность и заставляя стыдливо опустить глаза. Он не стал уточнять, что именно он не собирался делать. Обещал ей, что никогда не полюбит ее? Или что не будет доставать, пугать своим напором и целеустремленностью? Что никогда не будет душить ее заботой и любовью? Обещал, что никогда не будет вмешиваться в ее семью и не будет стоять преградой на пути ее счастливой замужней жизни? Или он ей не обещал ничего? Да он сам не знал. – Тогда хорошо. – она нашла в себе силы так же сильно и строго на него посмотреть, будто бы ее сердце не горело от неловкости, будто бы она не корила себя за ошибку и не жалела о том, что она вообще завела этот ненужный разговор. Он быстро ушел из ее кабинета, делая вид, что все, как обычно, в штатном режиме (Павлова любила говорить эту фразу). По дороге к ординаторской он думал, размышлял, отчаивался и был горд собой лишь в одном – она ни о чем не догадалась. «Если ей так страшно, если ее так сильно тревожит, что я могу ее любить и добиваться, смотреть нагло и показывать всем видом, что готов ради нее на все, я отступлю, сделаю, как она хочет. Но пусть не думает, что я перестану ее любить и хотеть быть рядом».***
Он сидел чуть ли не в самом последнем ряду в конференц-зале и искренне радовался своему далекому, скрытому от ее глаз месту. Он любовался. Она увлеченно, демонстрируя всем свои горящие глаза, о чем-то рассказывала. Он не слушал. Предпочитал смотреть. Ее лицо заливало солнце («Как она так может стоять, совсем не щурясь?» – невольно спрашивал себя Кривицкий). Ее волосы на свету были совсем белые, словно волосы самого невинного ангела, на лице играла легкая, непринужденная улыбка, она стояла на своих красивых, маленьких и толстых каблучках (теперь ей приходилось носить лишь такие), а ее мелодичный голос вещал скучающим сотрудникам НИИ им. Склифосовского что-то, интересующее лишь ее, но оттого только сильнее заставляющего его обращаться к ней взглядом. Она как женщина умная видела, что никому нет дела до той докторской работы, о которой говорила она, но надеялась, что, может быть, хотя бы юных, еще не обремененных проблемами и разочарованиями жизни интернов она сможет заинтересовать. В конце своей речи она мягко, в поиске поддержки и понимания посмотрела на Кривицкого, который за совместно проведенные два месяца (а они действительно были именно таковыми, ведь Кривицкий проводил в кабинете Павловой почти все свое свободное время, по своей инициативе заменяя Олега в должности зама, всегда был рядом, поднимал и спускал ее по лестницам, подвозил домой, когда она не успевала вскочить в вызванное такси) стал ее негласным товарищем. Они до сих пор общались на «вы», здоровались тривиальным кивком головы. Но она посвящала его во все свои «начальнические» сплетни и просто позволяла быть рядом. Он старался не слишком пользоваться ее благосклонностью, но не мог отказать себе в удовольствии лишний раз зайти к ней на кофе, поделиться какой-то историей своего пациента (она до сих пор не решалась оперировать). – Ну а теперь, коллеги, я хочу сообщить радостную новость, – она слегка улыбнулась, немного сожалея, что презентация, которую она так готовила для своих коллег, не вдохновила никого, и всецело радуясь, как оживились родные лица от ее высказывания. – Наш дорогой Олег Михайлович, как вы все знаете, сегодня был на заседании в суде. И выиграл его! Его оправдали. – с совершенно лучезарной улыбкой произнесла она, словно это было одним из самых радостных событий ее жизни. Она пододвинулась, выходя из света в тень, и протянула руку, приветствуя заходящего Брагина. А Кривицкий, отстраняясь от спинки и наклоняясь вперед на своем стуле, завороженно следил за каждым ее легким движением. В центре внимания оказался Брагин, ее старый и верный друг. Она с упоением смотрела на театрально кланяющегося Брагина, приветствующего всех вокруг и с забытой жадностью общающегося с каждым, и самой широкой из ассортимента своих начальнических улыбок улыбалась, глядя на своих дружных коллег, пока он во всю разглядывал улыбающуюся ее. «И все-таки нет ничего прекраснее такой ее улыбки». Она незаметно для всех улизнула с торжества и подошла к Кривицкому. Он, занятый любованием прекрасного объекта своих воздыханий и мало знакомый с Брагиным, лишь только наслышанный о нем, не присоединился к обществу своих коллег. Сидел на своем стуле и словно ждал, когда к нему подойдет она. – Прекрасная презентация вышла. – сказал он, привстав, когда она со озорной улыбкой подошла к нему чуть ли не вплотную. – Да никто не слушал толком. – она бросила беглый взгляд на собравшихся в кучку и совершенно уже забывших о ее существовании коллег. Сказала, принимая как данность без сквозящего сожаления или расстройства. – Неправда, я слушал. – клятвенно заверил он, глупо, по-мальчишечьи улыбаясь. Она тихо рассмеялась в ответ. Он позволил себе эту ложь, ведь ее хорошее настроение стоило того. Тем более если бы он не был так зациклен на ее созерцании, он бы ее действительно слушал. – Пусть веселятся. – добавила она с доброй улыбкой, все ее лицо до сих пор сияло радостью. – Пойдемте. – и она позвала его с собой, махнув рукой. А он, не думая, последовал.***
– Ирина Алексеевна! – крикнула Нина, подбегая к не успевшим дойти до кабинета заведующей в надежде насладиться чашкой кофе и приятной беседой Павловой и Кривицкому. – Что такое? – удивленно спросила Павлова, оборачиваясь на пару с Кривицким. – Везут. – на одном дыхании ответила Нина, как будто бы до этого освоила марафон по отделению, – Крупная авария на производстве. Всех к нам везут. – Как к нам? У меня нет столько хирургов! – включая начальницу, заговорила она с недовольством. – Сейчас главный их приедет. Он с каким-то сильно пострадавшим рабочим в одной машине скорой. Возьмете? – Павлова на пару секунд уставилась на Дубровскую. В ее глазах промелькнули страх и неуверенность. – Куда деваться! – она развела руками. – Кривицкий с вами? – услышала она, когда, круто развернувшись на каблуках, последовала к своему кабинету. – Да! И Брагин со мной! Кривицкий остался позади. Нина быстро убежала по своим делам, а он, чувствуя волнение в груди, замер, провожая след давно исчезнувшей начальницы. «Первая операция с ней…» – думал он с упоением. Давно мечтал, давно хотел, да все никак не получалось.***
Операция шла уже полным ходом. Все шло из рук вон плохо. Павлова, которая была главной на операции, не могла понять, откуда кровит, вливаемая кровь тут же выливалась обратно – пациент терял давление. С Брагиным, который ей ассистировал и своим привычным всезнанием ей мешал, они поссорились за операцию раз десять. От первой, теплой, дружеской встречи не осталось ни следа. Куликов, призванный коллегами на помощь, который сразу же почему-то невзлюбил Кривицкого, пытался собрать раздробленную ногу, у него тоже не ладилось. И только у Кривицкого, которому досталось лицо (лицо повреждено было больше всего) все было спокойно и размерено. Он иногда сочувствующим взглядом поглядывал на Павлову, когда Олег, в своей манере разбушевавшийся, винил в неудаче начальницу, но чаще всего он бросал восхищенные взгляды. Его завораживали ее относительное спокойствие в критической ситуации, умение закрыть рот самому талантливому, самому смелому и самому хамоватому хирургу отделения Брагину и, конечно же, ее профессионализм, который нельзя было отрицать (пусть многие пытались. Кривицкий наслышался кучу историй о «жертвах» «хирурга от бога» Павловой. О том, как она подставляла своих коллег, вешая на них свои неудачи, как смещала с должностей, если кто-то возмущался и сетовал на несправедливость. Геннадий не верил, не слушал, а если где-то и допускал, что подобное могло быть, то утешал себя тем, что это была не его Павлова, а какая-то другая, и существовала она когда-то очень давно, когда он не был с ней знаком и не мог никак тогда ее встретить). – Да не подвздошная эта вена, ну! – опять вскрикнул Олег. – Олег! – она тоже не сдержалась, – Ты мешаешь мне работать. Прекрати. Иначе, я сейчас выгоню тебе из операционной. – она бросила мимолетный гневный взгляд и тут же вернулась к распоротому животу пациента. Ее тирада, кажется, отрезвила Олега. Ты… Это обращение врезалось в слух Геннадию Ильичу так, что он даже оторвался от своей работы и поднял свой растерянный взгляд на метающих грозы и молнии хирургов. Те не обращали на него никакого внимания, занятые своим делом. За всю операцию Ирина Алексеевна ни разу никого не назвала на «ты». Она впринцепе с медперсоналом (исключая младшего) общалась исключительно на «вы». Его поразило, насколько Брагин оказался близок к начальнице, что она позволила себе расслабиться, забыться и назвать его на «ты». Ирина Алексеевна всегда была собрана и никого из врачей даже в самой критической ситуации не смела называть не на «вы». Он знал, слышал о приятельской связи заведующей и ее зама, но никогда до этого не имел возможности убедиться в ее существовании. «Ревновать ее к нему глупо и безрассудно, я знаю, я вижу – они друзья и не более. И все-таки он ей близок, чем-то он смог заполучить ее расположение, ее доверие. Это не ревность, это зависть. К тому, что он имеет, знает о ней и тому, что она доверяет ему». – Вот! – ее глаза загорелись, она взяла руку Олега и положила рядом со своей, которая находилась на ране в подвздошной вене. – Это все-таки она. – Я ничего не чувствую, Ирина Алексеевна. – растерянно произнес Брагин. – Вот, – она быстро убрала руку и тут же заменила ее его рукой. – Точно. Как мы могли пропустить? – Это внутренняя подвздошная. Ее сложно обнаружить. Сейчас делаем резекцию кишечника, потом накладываем анастомоз. – она легким движением подала руку операционной медсестре, что бы та вручила ей инструмент. Павлова принялась увлеченно за работу, принимая помощь оробевшего Брагина (тот был, видимо, слишком огорчен своей неудачей) и совсем не замечая совершенно очарованный взгляд челюстно-лицевого хирурга. Она не замечала, но заметил Олег. Почувствовав себя чуть ли не ненужным на этой операции (Павлова с небывалым рвением принялась выполнять всю работу сама), Брагин поднял растерянный взгляд и ненароком увидел, как смотрел на заведующую новоиспеченный коллега.
Так не смотрят на начальниц,
На любовниц, на красавиц,
Так не смотрят на знакомцев,
Проходимцев, иноходцев,
Смотрят так на то, что мило,
То, что так непобедимо,
Стойко, нехотя, сварливо
Не проходит сердца мимо.
Они успешно закончили операцию, ногу правда сохранить не удалось, но мужчина будет жить, и это главное. Они вышли в предоперационную уставшие, но счастливые. Хороший исход операции всегда окрылял и заставлял забыть хотя бы на время о всех сложностях и перипетиях судьбы. – Ирина Алексеевна, – с небывалой кротостью и сквозившей виной в голосе, обратился Брагин. – Простите меня, я не должен был… – Все в порядке. – она добродушно улыбнулась своей уставшей улыбкой, и, поблагодарив всех за операцию, поспешила уйти. Ее долгим взглядом проводил Кривицкий, что не утаилось от внимательных глаз заинтригованного Брагина. Куда-то резко все подевались из предоперационной, даже Куликов, обычно долго еще обсуждающий операцию с Брагиным (когда они оперировали вместе), сейчас воздержался от бесед и ретировался. Может быть, так на него влияло присутствие Геннадия Ильича. Они остались вдвоем. – Вы наш новый хирург? – с интересом разглядывая его, спросил Брагин. – Да, – он глупо улыбнулся. Странно было знакомиться с человеком, о котором он столько уже слышал. Все так много и часто ему о нем говорили, что казалось, он знает его лично. – Брагин Олег Михайлович, – он протянул ему руку. – Кривицкий Геннадий Ильич, – пожал в ответ. – Смотрю, Геннадий Ильич, вы нашу Ирину Алексеевну долгими томными взглядами провожаете… – он усмехнулся, а Геннадий Ильич испугался, округлил глаза и покраснел. Не хотел, чтобы кто-нибудь еще знал о таком сокровенном, нежном и всеобъемлющем чувстве, которое он испытывал к Ирине Алексеевне. – Что вы, Олег Михайлович… – он попытался отнекнуться, но ничего не вышло. – Меня вам не обмануть, Геннадий Ильич. Я слишком хорошо знаю этот взгляд. – он ностальгически улыбнулся, вспоминая, как сам провожал Марину такими же очарованными, томными взглядами. Правда, тогда была замужем не она, был женат он. – Вот что я вам скажу… Не советую заглядываться на нее вам, Геннадий Ильич. Наша Ирина Алексеевна крепко замужем. И очень любит своего мужа. – он сделал то же отстраненное выражение лица, как и тогда, когда клятвенно заверял ей, что он даже не собирался за ней ухаживать. Он, как мог, попытался разуверить Брагина в его убеждении, добился, чтобы его небезызвестный коллега ушел, и, оставшись один, позволил себе улыбнуться. Он уже знал, что не послушает ничьего совета, не остановится, даже когда его об этом попросят. Он добьется ее. И будет очень терпелив и целеустремленен в своем желании.
Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!