История пациентки

      – Вы понимаете, мне никак нельзя в больницу! – Ира, уже привыкшая к таким воплям и всякого рода желаниям пациентов не заботиться о своем здоровье, всматривалась в анализы Горниковой Валентины Ивановны, кивая в знак согласия и угукая, даже не вслушиваясь в то, что пыталась до нее донести отчего-то озабоченная больная.       – Да услышьте меня наконец! – гаркнула женщина лет пятидесяти, и Ира, оторвавшись наконец от бумаг, резко подняла на нее взгляд, вздрогнув от сменившего быструю, монотонную, пусть и взволнованную и эмоциональную речь крика.       – Я вас слушаю. – ровным, вкрадчивым тоном произнесла Павлова, чем заставила женщину замолчать на пару секунд, но снова уткнулась взглядом вниз.       –  Послушайте… мой муж недавно перенес инфаркт, он только восстановился… Он так меня любит и так волнуется всегда! Ну не могу я пропасть больше, чем на один день. Вечером я должна быть дома. – женщина действительно взмолилась, сев на кушетке, хотя еще каких-то двадцать минут назад корчилась от боли и звала неистово врача. Иру это удивило, она плавно перевела свой взгляд на взбалмошную пациенту и попыталась сосредоточиться на ее лице и вспомнить, о чем та говорила.       – Ну у вас же тоже наверняка есть муж… – Ирина, снова уткнувшаяся в анамнез, усмехнулась. Она не знала откуда, быть может, этому обучали на каких-то специальных курсах, о существовании которых наивные сотрудники института Склифосовского даже не догадывались, но все пациенты, поголовно каждый, как только понимали, что ничего не могут добиться от лечащего врача, тут же переключались на личную жизнь, без стеснения затрагивали то, на что так легко всегда надавить, – мужья, жены, дети…       Павлова медленно перевела взгляд на Валентину, с интересом уставившись на нее. Что она услышит на этот раз? Часто такие разговоры заканчивались плохо, оскорблениями, иногда даже проклятиями и жуткими изречениями, за столько лет работы в Склифе, в месте, в котором почему-то родственники ругались с врачами чаще обычного и грозили судом с завидной регулярностью, Павлова могла гордо заявить, что была готова ко всему. О, святое Бурденко с его тихой, размеренной жизнью, графиком работы, который не просто пустой звук и ненужная, не замечаемая никем бумажка, а действительно гарант защиты прав трудящихся на заслуженный отдых! Вообще Валентина Павловой симпатизировала, она была, как и все пациенты, нетерпеливой, немного наглой, а еще отличалась рьяным рвением посвятить циничного доктора в свои личные дела. Будь здесь Брагин, он бы посмеялся, послушал, пошутил, но Павловой все это было чуждо. Валентина ее не раздражала, но и участвовать с ней в беседах она не собиралась.       – Да, есть. – сказала бархатным, отчего-то потаенным, интригующим и сквозящим нежностью голосом Павлова.       – Ну, поймите меня, как женщина женщину! – Валентина использовала самый банальный способ воздействовать на лечащего врача, и Павлова усмехнулась ее наивности. Такие приемы вообще редко действовали.       – Валентина Ивановна, – снисходительно обратилась к женщине Павлова, – Но и вы меня поймите, как же я могу вас опустить с обострившейся язвой желудка? Не прооперируй я вас сейчас, все может перейти в перитонит. – по блеснувшим ужасом глазам и поджатым губам, Ирина Алексеевна поняла, что и ее банальная, но всегда действующая манипуляция сработала. Павлова улыбнулась собственному уверенному тону, и уставилась на пациентку в ожидании ответа.       – Пообещайте мне, что я быстро поправлюсь. – Павлова взметнула брови вверх, просьба не новая, но всегда вводящая в смятение.       – Валентина Ивановна… этого я пообещать вам не могу… – Павлова услышала тяжелый вздох женщины и увидела ее опустившуюся в отчаяние голову, и ей, одной из самых циничных врачей в отделении, контактирующей с пациентами настолько мало, насколько это возможно, вдруг стало отчего-то невыносимо жаль эту женщину…       – Послушайте, – Павлова присела на край кровати, впритык к пациентке, и, сама того не ожидая от себя, приобняла ее, – Конечно, я не могу вам пообещать то, в чем я не властна, но я вам могу гарантировать, что операция – совершенно пустяковая, и сколько вы будете восстанавливаться будет зависеть лишь от вас, от вашего настроя, от поддержки… Скажите, ваш муж может приехать? – женщина тут же утерла спешно покатившуюся слезу и уже с улыбкой заговорила о своем избраннике.       – Да, конечно. Валера впринцепе-то вполне здоров, только я переживаю за его сердце… –«Попалась же мне на голову такая тревожная парочка…» – про себя подумала Павлова, закатив глаза.       – Поговорите с ним до операции, объясните ему все, думаю, он поймет. – Павлова по-доброму улыбнулась. Так улыбаться она почти не умела, слишком от природы была язвительна и слишком привыкла к выверенной, натренированной годами фальшивой улыбке. Так она улыбалась, лишь когда у нее было правда хорошее настроение, когда проводила время со своей семьей, очень иногда, когда кто-то из коллег все-таки сумел ее рассмешить.                  – Вы не подумайте… Валера, он не в коем случае не тиран, я не боюсь его злости, если он узнает, что я в больнице. – вдруг начала женщина, вызвав недоумение на лице заведующей, – Просто мы очень поздно друг друга обрели. – Павлова нахмурилась еще больше.       – Вы знаете, у нас же с ним совершенно романтичная история любви! – Валентина резко ожила, а Павлова сдержала себя, чтобы не закатить глаза. Такие изречения они в институте слышали по десять раз на дню, чаще, конечно, от молодых девчонок, уверенных, что они встретили того самого, того единственного спутника на всю жизнь, но не реже – и от таких женщин. Частота повторения как-то уничтожила границы понимания ценности такого чувства, как любовь. Такого чувства, что заставляет и молодую девчонку, и даму в возрасте петь о своей любви, загораться огнем. Павлова не была исключением, такие высокопарные фразы она не понимала и не принимала. У нее в семье было принято говорить о своих чувствах по-другому. Не кричать, не петь. Не бросаться на шею с объятиями, не начинать резко целовать, в разнобой шепча нежности и глупости. Все это затерялось где-то в далекой молодости, когда они с Павловым еще не были женаты. «И все-таки зря я ей вколола обезбол, не была б такой болтливой…» – чертыхнулась внутренне Павлова.       – Мы познакомились на катамаране, представляете, я тогда впервые решила сделать селфи, встала совсем к краю, знаете, жизнь хотела начать с чистого листа… А с чего ее начинают? С новой прически, платья и новой фотографии в соцсетях… И катамаран как-то резко качнуло, ну я и не удержалась, чуть не полетела с него кубарем! – Валентина рассмеялась, хотя, по мнению Павловой, смешного в истории было мало. «Сначала они жизнь новую начинают, а нам потом их старую спасать приходится…» – А Валера меня поймал! И так крепко схватил… Любая бы задержала дыхание… Мне показалось, это судьба… Я влюбилась, конечно, не сразу, но заинтересовал он меня тут же. Мы провели весь день вместе, а потом обменялись телефонами… Вы знаете… – тут голос Валентины стал резко грустным, и едва ли не смеющееся лицо Павловой преобразилось гримасой серьезности. Что же еще такого «необычного» хотела поведать ей эта словоохотливая женщина? – Я была замужем до этого за совершенно отвратительным человеком… О, как же я его любила… Вернее, думала, что любила. Все делала ради него, для него, во имя… потом уже поняла, что зря. Можно долго не замечать очевидного, боясь, закрывать глаза… Но однажды правда все равно порежет глаза. В один день я увидела, каков мой муж. Нет, не тиран, не изменник даже, хотя насчет этого не уверена, интрижки какие-то у него, думаю, вполне могли быть, с его любовью-то к женскому полу… он эгоист. А эгоисты не могут никого любить. Может некоторые и могут, но вот мой… он точно не умеет. Он запрещал мне ходить в «открытой» одежде, запрещал носить «броские, вульгарные» украшения… не потому что боялся, что это приведет к беде, не потому что даже, что ревновал… он просто хотел сделать из меня ту, что составляла бы его идеал. Готовить заставлял, постоянно попрекал меня за мою «стряпню»… Ненавидел все мои увлечения и даже мою работу! Не терпел никаких моих… так скажем, «странностей»… Он не любил меня, а я не любила его. Это я потом поняла. Когда встретила своего Валеру. Он показал мне, что такое любовь. Так заботился, ухаживал… За своего я выскочила, еще будучи двадцатилетней студенткой, ничего не понимающей в жизни. Валера… научил меня смотреть на мир с открытыми глазами. Прозвучит банально, но он подарил белые, чистые, почти девственные крылья. Несмотря на мой возраст. Оказывается, жизнь после пятидесяти не заканчивается… – Валентина довольно улыбнулась, а Павлова сидела, как пораженная…       Ирина редко слушала истории пациентов, еще реже – проникалась ими. «Все это дела давно минувших дней», – полагала она. В ней уже истлела страстная, неравнодушная, яркая натура, готовая помочь любого прохожему. Профессия, руководящая должность закалили, а годы взяли свое. Но так она только полагала, а вернее, хотела, чтобы так было на самом деле. Желала она того или нет, но та пылкость, за которую ее не одно десятилетие ругали, не умерла в ней, не исчезла полностью. Павловой было свойственно все то, что отчего-то было совершенно чуждо всей ее семье. Она не была неотзывчивой, наоборот, очень часто, даже чересчур часто помогала, кому хотелось помочь, кого считала заслуживающим помощи. Она не могла в той или иной степени не жертвовать собой, даже если сама порицала такое отношение. Она могла не один раз сказать полному альтруизма интерну, что так он долго в профессии не протянет, но сама оставалась помочь коллегам на сложной операции под конец смены, сама задерживалась, разбирая почерки своих врачей в картах, заполняя таблицы, сама тащила всю документацию домой, и не потому, что была слишком ответственной, не потому даже, что безумно дорожила нелегко доставшейся должностью, а потому, что была слишком человечной. Именно человечной. И хотела, чтобы работать в отделении под ее началом было приятно, чтобы сотрудники в первую очередь помнили, что они люди, люди, которым должно быть свойственно сострадание, охота, желание помочь. Она упорно делала вид холодной начальницы, но сама такой никогда на самом деле не была. И история пациентки ее тронула. Но не тем, что была, как та сама выразилась, «романтичной», нет.. здесь другое. Больно напоминал этот «эгоист», бывший муж пациентки, ее мужа, ириного… И это было страшно.       Она любила мужа, как любая женщина, особенно та, которая после стольких лет брака не потеряла к нему нежности, которая не остыла и не перестала видеть в нем добрых качеств, слепой и наивной любовью. Впрочем, не привелось случая, чтобы испытать ее, Иру. Она жила на зависть хорошо. По крайней мере, упорно убеждала себя в этом. У нее был дом, и хороший дом, прошу заметить, была когда-то дача, ушедшая, впрочем, по не самым счастливым обстоятельствам, но все это не важно! Дом, семья, работа, успех в карьере, сохранившаяся и только расцветшая с возрастом красота (хоть ее добрый муж периодически и пытался убедить ее в обратном), у нее было все. И все-таки что-то в этом «всем» зудило. Что-то заставляло расстраиваться, тревожиться, думать и размышлять. Была какая-то деталь в этом «всем», которая ломалась, не вставала на место, казалась неправильной, неподходящей… Но что эта за деталь и где найти правильную, Ира не знала.       С горем пополам убедив пациентку остаться в больнице и согласиться на операцию, Ира передала Валентину с надежные руки освободившегося Брагина и, как и планировала, удалилась в смятении и задумчивости (но этого она, конечно, не планировала) в свой кабинет.       Войдя в привычную обстановку, она даже не заметила сперва, как в ее обыденности появилось что-то, из нее выбивающееся. Букет.       Она, завороженная, подошла к нему (жизнь Иры складывалась так, что она непозволительно редко получала букеты) и, взяв аккуратно в руки удивительно нежные пионы (тоже занимавшие место в ее сердце), вдохнула их едва уловимый аромат. Кристально чистый. И только, когда что-то резко укололо ее нос, она заметила записку, так бережно спрятанную в бутонах.

«Когда-то я поклялся тебе быть и в горе, и в радости, в болезни и в здравии… Прости, что иногда забываю о том, что жизнь не черно-белая, и в ней бывают и хорошие, и плохие, и непонятные моменты. Ты была со мной всегда, в любую минуту, когда мне было и отвратительно ужасно, и чертовски прекрасно, и это очень ценно. Обещаю тебе поменьше быть такой занудной скрягой и недостойным тебя человеком. Люблю тебя.

Твой дурень.»

      Павлова еще не один раз пробежалась глазами по таким дорогим сердцу строкам… В каждом слове, в каждой закорючке она видела его, своего любимого мужа, который все-таки дорожил ей… Это чувство так охватило ее, наполнило душевным спокойствием и трепетом, что она вмиг забыла и про свою растерянность, и про историю пациентки… Ее муж любит ее и очень ей дорожит. А это самое главное.