Отчет

      – Привет, можно? – на уставшем лице Павловой, выглянувшей из-за компьютера, блеснула легкая улыбка, когда в проеме дверей мелькнуло лицо Кривицкого, который уже по старой привычке совершенно игнорировал тривиальные способы проникновения в ее кабинет.       – Конечно, проходи, – она говорила едва ли не шепотом, голос под ночь осип, а сил совсем уже не осталось. Кривицкий плюхнулся на излюбленный стул по другую сторону стола и посмотрел на нее загадочным, потаенным, хитрым взглядом.       – Что? Почему ты так смотришь?       – И долго ты будешь так издеваться над собой? – на ее лице отразилось непонимание, она нахмурила брови, отведя взгляд на секунду, переложила какие-то бумаги на столе, принимая вид деловой чрезвычайной занятости, которую на самом деле покрыла уже такая плотная пелена усталости, что от нее не осталось и следа, и вновь обратила свой открытый взгляд из-под распахнутых красивых ресниц. Такой ее взгляд его завораживал. Он еще в первый день знакомства заметил, что у нее чертовски выразительные, манящие своей странной, даже ведьминской притягательной энергетикой глаза. Но еще больше ее глаз он любил этот взгляд. Совершенно искренний, прямой, ничего не утаивающий взгляд. Что скрывать, каждый раз его сердце начинало биться быстрее и наливалось непередаваемой, всеобъемлющей теплотой, когда она так смотрела на него, несмотря на то что за сроком давности он должен был совершенно перестать обращать на такой ее взгляд всякое внимание. Но он обращал, он трепетал, он по-доброму смеялся и испытывал странное удовольствие, когда она ничего этого не замечала, он хотел быть рядом, он запросто, нагло и по-хамски, стирал все очертания границ рабочих отношений, он просто любил ее такой ребяческой, молодецкой любовью, такой наивной, глупой, но самой искренней, какой не любил никого даже в юности.       Как-то все сразу навалилось, когда он был молод и когда его яркие, сияющие радостью встречи, темнеющие от горести однодневной разлуки глаза еще не так сильно выделялись на фоне его возраста. Сейчас так смотреть считалось глупо, несуразно, не по возрасту, но он игнорировал правила и предрассудки. Да, в юности испытать юношескую любовь, как бы это странно не звучало, ему не удалось. Сначала он был крайне придирчив к девушкам, ни одна ему не нравилась без остатка, полностью, вся, всегда находился какой-то такой изъян, который Кривицкий терпеть не мог. Он не искал никогда идеал, он покорно ждал, надеясь, что судьба сама все определит, а его сердце тут же почувствует ее, ту, в которой изъяны будут приравниваться к достоинствам, а если не будут, то он хотя бы сможет их стерпеть, ту, которую после трепетных, долгих ухаживаний, он без раздумий позовет замуж. Но сколько бы времени не проходило, такой все не находилось. Кривицкий менял города, страны, а ее все не было. В очередной клинике пластической хирургии в соседнем отделении, в кабинете психолога, в котором его обывательница часто вела задушевные беседы с пациентками, убеждаясь, что операция им действительно необходима и они потом не придут жаловаться, расстроенные результатом, Кривицкий и встретил ее. Свою ныне бывшую, а тогда только будущую жену. Рита была красивой женщиной, лет тридцати или двадцати с лишним, лицо ее было молодое, но глаза… Ее глаза его поразили, такая вселенская мудрость и осознанность скрывалась в них, что Кривицкий, моментально почувствовав укол сердца, брожение, приятное волнение и трепет, ошибочно решил – она та самая. У них быстро завязались отношения, Рита в этом плане была неприхотливой, не преисполненной высокими моральными принципами особой. Она с легкостью соглашалась на все шалости, секс прямо в ее кабинете на диванчике? горячие поцелуи в лифте? кабинет начальника в его отсутствие, где располагался просто восхитительный диван? Она соглашалась на все. Кривицкий быстро влюбился в легкий нрав своей коллеги, в ее смех, в густые темные волосы, в пухлые губы, в красивое тело, в эти глаза, находившиеся в дисгармонии своей мудростью и серьезностью со всей ее веселостью, сквозящей в каждом движении; быстро женился на ней и так же быстро остыл. Служебный роман будоражил кровь, сплетни за спиной смешили, но стоило Рите уволиться и открыть свой кабинет, их отношения стали рушаться, как карточный домик. Увы, тогда Кривицкий ничего не смог сделать, Рита уже была беременна. Все слишком быстро вышло у них, быстро завязались отношения, быстро была сыграна свадьба, слишком быстро, в спешке, не было времени, чтобы остановиться, подумать, а еще лучше посмотреть в зеркало и увидеть, что глаза, когда они не были похотливо шаловливыми, когда не искрились азартом от предпринимаемых игр, за которые их вполне могли уволить, во все оставшееся время были пусты. Не было в них любви.       Этот бесконечный, каким он казался, а на самом деле секундный монолог вел Геннадий Ильич, пока сидел и наслаждался, как два огненных глаза смотрят на него в упор. И все-таки две его женщины были совершенно разными, хотя и похожими. И отношение к ним тоже было разное. Различие найти было легко, Иру он действительно любил.       – Что ты имеешь в виду? – Павлова отчего-то занервничала. Признаться, как бы не нравился ей как человек ее коллега, уже неизменный ее спутник в отделении Геннадий Ильич, сколько бы тепла он не приносил в ее замерзшую душу, она как будто бы иногда стеснялась его, стеснялась его словно знающего каждую ее тайну взгляда, его честности и наглости. Да, он был очень наглым. Ведь именно он всегда гнал ее с работы отдыхать, именно он заботился о том, чтобы она не перерабатывала, хотя это было практически невозможно. Он всегда задавал такие вопросы, от которых она краснела, терялась и была вынуждена уехать домой.       – Ира, время: час ночи. – строго произнес Кривицкий, сканируя ее, а Павлова все больше хотела сбежать из уютного, теплого кабинета, в котором она уже не раз сидела со своим другом и обсуждала все, что угодно. Она знала, она чувствовала, сейчас будет тот самый вопрос.       – Неужели, ни сын, ни муж не беспокоятся за тебя? Как ты будешь добираться домой? На такси? – он издевательски усмехнулся, – А какой таксист тебе попадется в такое время, Ира! Одному богу известно. – она поникла, как прав, как он был чертовски прав! Это и вгоняло каждый раз Иру в тоску, мучило – кроме Кривицкого, ни одному из домашних не было до всего этого никакого дела.       – Что я могу поделать, Гена! Отчеты кто за меня будет делать? Через три дня их сдавать в министерство, а у меня ничерта не готово, ничерта! – для наглядности или от вспыхнувших эмоций, она взяла надоевшую груду бумаг в руки и уронила ее на стол, отчего они разлетелись и смешно встрепенули ее волосы. Кривицкий, увидев, как мило она стала сейчас выглядеть, смягчился, улыбнувшись.       – Ну, ты совсем-то в тоску не впадай, – мягко и нежно произнес он, вставая со стула и в мгновение ока подлетая к ней. Он присел на корточки, обхватив ее ладони, и заглянул в глаза. Кто-то, увидев их, наверняка бы подумал, брезгливо фыркнув: любовники. Такая нежность и теплота царила в глазах обоих. В ириных – уставшая, добрая, в гениных – сильная, поглощающая и его, и ее, поддерживающая, насыщающая. Нет, они не были любовниками, испытывали друг к другу исключительно платонические чувства, какие испытывали всякие друзья, и не задумывались о том, чтобы хотя бы когда-нибудь перейти эту грань. Вернее, никогда не задумывалась Ира.       – Ну, хочешь, я тебе помогу, – он не мог смотреть, как она мучается, как устает, как старается, непонятно для кого и для чего. Кто угодно пусть смотрит равнодушно на это, но только не он. Он предложил от отчаяния, не совсем будучи уверенным, что она согласится принять его помощь. Когда Брагин отсутствовал, пока разбирался с буйными пациентами и судом, помощь Кривицкого, ставшего негласной заменой Брагина, еще можно было принимать, но теперь, когда Олег Михайлович был на своем месте, после всех сплетен за спиной и разговором с самим Олегом Михайловичем, который, впрочем, и был совершенно не против того, чтобы кто-то занял его место, кто-то, более подходящий, помощь Кривицкого Павловой отвергалась тут же.       Она посмотрела в его щенячьи глаза, сначала с недоумением, потом подозрительно, и почему-то ее очень тронул его искренний блеск в глазах, точно убеждающий ее, что он правда хочет облегчить ее участь.       – А ты справишься? – спросила она шутливо, не сомневаясь в его умениях.       – У меня многолетний опыт руководства целой израильской клиники, – он поддержал ее игривую интонацию, искусственно важничая и плутовски улыбаясь, и она засмеялась.       Они переместились со всей ее документацией на диван, где места для двоих было полно. Под краткие, но дельные замечания Павловой Кривицкий удивительно быстро делал ту часть работы, которую ему поручила Павлова, может, педагогические навыки заведующей были действительно хороши, может, челюстно-лицевой хирург был крайне смышлен и быстро все схватывал, а может, его желание помочь ей было всеобъемлюще, в любом случае работали они слаженно, ловко и даже в удовольствие. В делаемых перерывах Кривицкий рассказывал о своей жизни в стране обетованной, о детстве своих детей, совсем немного о жене (Ира почему-то тогда навострила уши, но не услышав никаких похвал жене (как в прошлый раз, когда Кривицкий говорил о ней), на удивление Геннадию Ильичу выдохнула), он говорил и о своей работе, о своем студенчестве… Студенчество… Как много всего в нем было и как мало по сравнению со всей прожитой жизнью. А как много сюрпризов в его студенчестве таилось для Иры!       – Подожди, подожди! – делая очередной перерыв, понимая, что ночь, полная работы, как-то неощутимо минула, а вместе с ней и исчезли те груды отчетов, которые нужно было заполнить, сверить и которых было такое количество, что казалось, Ира не занималась документацией добрых полгода, хотя это было вовсе не так, Ира приосанилась и удивленно посмотрела на Кривицкого, – Ты что, учился там же, где и я? – почему-то данное обстоятельство чрезвычайно волновало и веселило ее, – Но почему ты до сих пор ничего не говорил? – она легонько стукнула его в плечо, на что он усмехнулся.       – Не знаю, как-то незачем было… – пожав плечи, ответил Кривицкий и опустил голову, сложив руки, – Даже больше скажу, я общался с твоим мужем. – глаза Ирины полезли на лоб, и ее живое, смешное выражение лица вновь вызвало на грустном лице Кривицкого улыбку. А вот отчего оно было грустным? На это он сам нехотя отвечал: от сожаления.       «… Черт, и почему я не встретил ее раньше! Мы ведь могли… я учился в том же вузе, только на курс старше…»       – Получается, ты не узнал его? Тогда на моем день рождении… – она явно притихла на последних словах, стыд и грусть прошли, но неприятный остаток от того дня все равно остался.       – Поверь мне, совершенно нет. Он так изменился… – она улыбнулась, согласно кивнув. Они замолчали. Что-то странное и не совсем правильное было в том, чтобы обсуждать, как оказалось, общего знакомого, который для нее был воплощением всего самого хорошего, что только могло быть в мужчине, а для него… для него он был человеком, не только стоявшим преградой между ним и Ирой, но и человеком, отравляющим жизнь его любимой женщине.       – А почему вы общались? Как так получилось? – любопытно сверкнув глазами, Ира еще ближе к нему пододвинулась, отчего Геннадия бросило на секунду в жар, она пытливо заглянула в его глаза, повернувшись к нему всем телом. Как же было близко ее лицо… Кривицкий почувствовал горькую тоску, внимательно вглядываясь в ее лицо и в особенности в такие родные и любимые глаза. Сейчас, когда он мог, как никогда лучше рассмотреть блеск и огонь в ее зеленых, когда ее дыхание было отчетливо различимо в тишине кабинета, долетая до него тонкой, приятной холодно-горячей волной, когда она была такая открытая с ним, и главное, когда она была так рядом, все ее мысли все равно заслонял он. Он… Только он!       – Да… Как-то так получилось… – он отвернулся от нее, горько хмыкнув, Ира тоже тут же отпрянула, но ткань ее хлопковой юбки он все равно ощущал сквозь легкие брюки рабочей униформы. – У нас работа какая-то была в институте, что-то типо конкурса, знаешь, вроде как, если хорошо защитить, можно было поехать заграницу на форум.       – Ого… – задумчиво протянула Павлова, напрягая память, чтобы вспомнить, когда такое было и почему она эту новость как-то пропустила… Ведь она тоже могла бы! Родившись в семье врачей, еще совсем юная Егорова знала много как практический, так и теоретических вещей, да и она была одной из лучших на курсе! В отличие от того же Коли Павлова, который и место в вузе-то обеспечил себе отцовскими деньгами.       – Да, – едва улыбаясь ее удивлению, кивнул Кривицкий, – Это было невиданное событие для института! Форум проходил всего раз в три года, поэтому попасть на него было не то что престижно, это значило заранее обеспечить себе успешную карьеру! – Кривицкий так преобразился в своей вдохновленной речи, что Павлова, перестав быть объектом всех его взглядов (Кривицкий чаще смотрел теперь куда-то в сторону), удобно разместилась на диване, откинувшись на мягкую спинку, а после стольких часов сидения в одной и той же позе, удивительно мягкую! и с улыбкой наблюдала за коллегой. – Так еще в том году впервые сделали исключение. Студентам до третьего курса наконец-то разрешили участвовать в конкурсе! Отбор был очень жесткий, я до сих пор помню, как тогда трясло… Я был второкурсником, но медицина в моей жизни была всегда, с самого детства. – Павлова, вновь улыбнувшись, скорее по инерции, задумалась. Черт, может, жизнь сложилась бы совершенно иначе, если бы она тогда попробовала! Она знала свое дело, как никто другой: отец – кардиохирург, совсем не знаменитый, но талантливый! а мать – медсестра, отучившаяся изначально на нейрохирурга, безмерно одаренный человек, со сломанной судьбой! Ира еще в пять знала все тонкости оказания первой помощи, а уже в двенадцать своей легкой рукой ставила уколы всем соседям, родственникам и родным, разбиралась в препаратах и знала наизусть строение человеческого организма. Медицина тоже была с ней всю ее жизнь! Пока Кривицкий рассказывал, Павлова поникла, уйдя в свое, а потом резко очнулась. «Как же мы с ним оказались похожи!»       – Вот я и решил выбрать именно эту тему для доклада, – Павлова с глупым выражением лица смотрела на него, отчаянно пытаясь поймать нить повествования, – И знаешь, был очень успешен. Со мной прошли дальше еще пару студентов нашего вуза, в том числе твой Павлов… – Ира включилась на этих словах, не замечая, как сдерживал себя Кривицкий, пытаясь сказать словосочетание «твой Павлов» без отвращения, а она судорожно вспоминала, когда было такое крупное события и где была она в тот момент. Тем более Павлов! Если он участвовал, она точно должна была знать! Пусть тогда они даже не состояли в отношениях, даже когда они были порознь, Павлова знала все самые важные события его жизни! А такое событие важное.       «Чертов первый курс… (наконец вспомнила Павлова) Это Гена был на втором, а я-то была на первом! Конечно, теперь понятно, почему я совершенно не помню этот дурацкий конкурс…»       Молодая, еще не обремененная тягостями жизни Егорова долго и упорно шла к своей заветной цели – поступление в медицинский – и, сдав экзамены без особого волнения, с легкостью поступила в первый мед. Первые два месяца юная девушка летала на крыльях счастья, с удовольствием рассказывая родителям подробности лечебного дела, о которых она узнавала с каждым днем все больше и больше. Переломный момент выпал на ноябрь-декабрь – как раз тот период, о котором с таким благоговением говорил Кривицкий. Эти месяцы навсегда разделили жизнь Иры на «до» и «после».       Это был совсем ничем не примечательный день. Ира отсидела ответственно свои четыре положенные пары и с приятной усталостью и веселым настроением, которые свойственны исключительно молодым людям, еще находящим хоть сколько-нибудь радости в усталости, шла домой. Уже было темно, холодно, многие девушки со страхом сцеплялись в рукава курток и пальто своих молодых людей, но Ира шла одна. По натуре она не была волком-одиночкой, однако крепкие отношения с коллективом у нее не сложились. Была, конечно, ее верная подруга Лена Заивляк, но и та сегодня предпочла ей компанию своего молодого человека Миши Гуревича. Егорова шла в полном одиночестве, которое ее нисколько не тяготило, и наслаждалась морозным терпким воздухом. Она ничего не боялась. Ни подозрительно оборачивающихся на нее людей в темных пальто, ни покачивающихся граждан, то и дело стремящихся прилечь на первую попавшуюся лавочку, не боялась даже своей подворотни. Она тихо вошла в квартиру на окраине Москвы, повесила недавно купленное коричневое пальто, сняла перешедшие ей в наследство от мамы теплые сапоги, бабушкой вязанный шарфик и радостная прошла в гостиную. Гостиная встретила ее непривычной тишиной и темнотой. Включив свет, Ира внимательным взглядом обвела до боли знакомую обстановку – старенький, довольно потрепанный зеленый диван, на котором каждую ночь Ира мучилась от болей в спине, лакированный стол с уже облезшей поверхностью, за которым Ира сидела все вечера и ночи, уча материал, старая, доставшаяся от каких-то родственников непонятно зачем стенка, в которой в шкафчиках располагались все различные книги, преимущественно про медицину, и в которой в центральной нише стоял старый телевизор, тоже доставшийся, в этот раз от мерзкой и скупой тетки со стороны отца. Никого здесь не было. Ира выключила свет, помня слова мамы о том, что зарплату отца задерживают, а ее собственной зарплаты может не хватить на покрытие коммунальных услуг, и прошла в родительскую спальню. Еще в коридоре Ира услышала странные всхлипы, доносящие со стороны комнаты, такие непривычные, что у Иры помутилось все сознание. «Неужели поссорилась с отцом? Странно… Они ведь жили так дружно…» Ира бросила мысль на полпути, потому что уже вошла в спальню и включила слабый свет. «Все-таки скоро отключат…» – с грустью подумала Ира.       Александра Прокофьевна сидела за столом, главной гордостью этой квартиры, стол был новый, идеально ровный, лакированный, красивый. За этим столом всегда сидел отец семейства Алексей Петрович. Он не любил шум, работать мог только в кристальной тишине, будучи вынужденным всегда искать подработку, Алексей Петрович пытался заработать на написании медицинских статей, приносило это дохода мало, но хоть какая-то лишняя крошка. Александра Прокофьевна редко садилась за этот идеально убранный стол, ее работа не предполагала бумажной волокиты. Но сейчас она сидела именно здесь. Ира аккуратно подошла к матери сзади, отчего та вся встрепенулась, дернувшись, и обняла ее. Слезы градом полились из глаз женщины. Ира совершенно ничего не понимала. Быстро женщина обернулась к дочери, вдруг вспрыгнула со стула, не на шутку испугав шокированную девушку, потом захотела всхлипнуть или что-то произнести, но получился какой-то смешанный звериный рык, она тяжело свалилась обратно на стул, прикрыв лицо. Ира видела – случилось что-то ужасное, но что? Она видела, как мать пытается совладать с собой, что получалось у нее крайне плохо, и, дотронувшись до ее плеча, надеясь в конце концов получить хоть какую-то информацию, Ира снова услышала все тот же рык. – Да сколько можно, мама! Говори уже, что случилось! – она сорвалась на крик, уступая своей нетерпеливости и нелюбви к драме.       Александра Профьевна лишь с одичавшими глазами повернулась на дочь, схватила ту крепко за руку, посадила ее на рядом стоящий стул, на который девушка приземлилась весьма болезненно, шикнув, и, собравшись, начала.       – Ира! Послушай меня внимательно! – юная Егорова послушно кивнула, и женщина вновь едва ли не захлебнулась слезами. Она погладила белокурую дочку по воздушным волосам, и пропустив слезу, сдавленным голосом произнесла.       – Я знаю, что это сломает нам жизнь. Я сделала бы все, чтобы ты узнала о жестокости этого мира гораздо, гораздо позже! Но такова жизнь… Ира… Папа умер… – эти слова, прозвучавшие обухом по голове, Ира запомнила на всю жизнь, и до сих пор с ней не случалось ничего, что было бы страшнее того дня. Хотя нет. Уравновешивал этот день на чаше весов день смерти матери…       После смерти отца, умершего так внезапно и так непонятно – оторвался тромб, жизнь Иры больше не была прежней. Денег не хватало. Два месяца они жили без телефона, телевизора и света вообще. По жестокому распоряжению судьбы им пришлось вспомнить о существовании свеч. За эти два месяца что-то сломалось в Ире. Окончательно и бесповоротно. Она научилась вымученно улыбаться, обманывать, скрываться. Одно в ней все же оставалось неизменно – любовь к симпатичному одногруппнику Павлову и твердое желание получить образование. Эти два месяца проходили в бешеном ритме. По ночам Ира работала санитаркой в больнице или фельдшером на скорой. Отправляли ее только на легкие вызовы, ведь образования у нее не было, чем растопила она сердца заведующей подстанции – богу известно. По учебе она, конечно же, скатилась. Часто ругалась с деканатом из-за прогулов, из-за того, что, убитая ночью на работе и утром за учебниками, уже не могла не засыпать. И пока не объяснила всю ситуацию в подробностях, имела все шансы вылететь на первом курсе.       Что же было после этих двух месяцев? Иру и ее мать спасла дочка той самой скупой и мерзкой тетки по папиной линии. Имея хорошую должность в министерстве здравоохранения, она помогала, чем могла. Главным образом, она освободила бедную Иру от необходимости работать по ночам. Девушка вновь начала нормально учиться. Правда все-таки что-то исчезло в ней за эти два месяца, понимать в профессии она стала отчего-то хуже, а на операции, на которую зачем-то привели первокурсников, она едва не упала в обморок. Путем стараний и упорства она так и осталась лучшей, но свой талант, предназначение явно где-то потеряла за эти два месяца.       – Ира-а, ты снова меня не слушаешь! – щелкнул пальцем по ее носу Кривицкий, и Павлова наконец очнулась, встрепенувшись. Она смотрела растерянными, болезненными глазами, едва ли не наполненными слезами и пугала Кривицкого. Тот тут же стер с лица улыбку, беря в свои ладони ее щеки, большим пальцем вытирая поползшую слезу.       – Что случилось? – спросил он крайне обеспокоенным голосом, но Павлова быстро взяла себя в руки, повернулась, освобождая свое лицо из его рук, улыбнулась и достаточно убедительно произнесла.       – Извини. Все хорошо правда. Просто вспомнила студенчество, родителей… Так что там с вашим знакомством с Павловым? – Кривицкий внимательно вгляделся в ее лицо, на него смотрела все та же любопытная, с искрами в глазах Ира, только с едва красными глазами от сдержанных слез. Кривицкий, внутренне успокоившись, не желая лишний раз ее расстраивать своими разговорами, продолжил.       – Да что Павлов! Едва не украл мою работу! Он попал-то на этот конкурс, потому что какой-то его через третье колено дядя был членом комиссии. Я это наглое лицо на долго запомнил. – Кривицкий оскалился, забывая о Ире, сидящей рядом, мысленно возвращаясь в ту роковую борьбу, где он все-таки одержал победу. «Одержу ли победу в этот раз... – не мог не задуматься Кривицкий, видя, как жизнь преподносит ему все новые и новые сюрпризы, – Я бы с удовольствием отказался бы от той ненужной давней победы над ним, от поездки в Израиль, если бы знал, что могу претендовать на роль ее спутника жизни. Выиграл ли я у Павлова в действительности? По-моему, везде продул». Ира не злилась на откровения Кривицкого, она как никто знала, кто ее муж. Знала его наглость, всепробиваемость, может, в нее она когда-то и влюбилась. В любом случае ее муж был таков, какой он есть, и она любила его и с его недостатками.       – Да, Павлов такой… – протянула она, и вдруг ей стало неловко. А еще очень странно. Что же получается… Так или иначе она, Павлов и Кривицкий связаны более давними и более крепкими связями, чем ей казалось.       Они закончили неудавшийся диалог, доделывая последнее, что осталось, под конец Ира совсем валилась от усталости, настолько, что, отложив какой-то договор о закупке на журнальный столик, откинулась на спинку, прикрыла глаза и ни через пять, ни даже через десять обещанных минут так и не встала.       – Ну вот и все! – радостно протянул Кривицкий, потягиваясь. Увлекшись работой, он даже не заметил, что Павлова после слов «я сейчас прилягу минуточек на пять-десять» так и не встала. Она, склонив голову вбок, сладко спала. «До чего красиво она спит…» – с умилением подумал Кривицкий, в очередной раз почувствовав, как его сердце наполняется трепетным теплом.       Он тихо и аккуратно освободил диван от всех документов, раскиданных по нему, перенес все с журнального столика на ее рабочий стол, двигался с ювелирной точностью, все время поглядывая на нее. Но женщина давно предалась крепкой дреме. Он достал из шкафа плед, которым Павлова нередко укрывалась, когда оставалась на ночь в отделении, и он об этом знал, бросив его на стол, Кривицкий подошел к Павловой, бережно придерживая голову перенес ее в положение лежа, укрыл и присел на корточки, не в силах сейчас уйти.       – Ну какая же ты красивая… – прошептал он, едва сам различая сказанное. Он погладил ее по голове, наслаждаясь мягкостью ее волос. Потом встал, отчего-то боясь, что под таким пристальным взглядом она может проснуться, посмотрел на нее напоследок, и не удержавшись, едва ощутимо, почти касаясь, поцеловал в волосы, считая, что это самое безопасное место для поцелуя и что его она не почувствует. Главное, чтобы почувствовал он! И действительно едва прикоснувшись губами к ее пшеничным, блондинистым волосам, он ощутил их одурманивающий запах, который нельзя было ощутить на расстоянии. Как же она была хороша!        Улыбнувшись ей, Кривицкий ушел, максимально тихо закрыв дверь. В отделении ему встретилась Нина, та самая Нина, ни капли не таящая зла на мужчину вследствие своего легкого нрава, она тут же погнала его в операционную, а он спешно согласился. Он и так долго занимался не своей работой, нужно было и своими прямыми обязанностями заняться. Тем более добрая Нина, видя хоть и улыбающегося, но уставшего мужчину, успокоила, что операция не сильно сложная, а ассистировать ему будет сам Брагин.