Непростительная ошибка...

      Утро начинается не с кофе… Ира эту фразу терпеть не могла, слишком много и так в ее жизни было непредвиденных ситуаций и авралов. Она не то чтобы была приверженицей серой и скучной стабильности, но сюрпризы явно недолюбливала. Особенно сюрпризы неприятные.

«Вчерашний день и ночь, сегодняшнее утро, в которое вы не обнаружили своего благоверного на второй половине кровати, на которую он не возвращается, ваш муж провел со мной. Я Маша, его студентка и по совместительству любовница. Прошу вас, оставьте Николая, ему с вами плохо. А со мной хорошо. Вы умная женщина, примите, что он вас давно не любит и давно вам изменяет».

      Именно такого содержания сообщение получила в то злосчастное утро Павлова.       Николая действительно не было тогда дома. Он уехал в очередную командировку, на этот раз в Питер. Ещё два дня назад, когда супруга не то чтобы заподозрила что-то, как просто осмелилась впервые предъявить ему за такие частые командировки, он клятвенно заверил ее, что это очень важная, очень ответственная поездка, что она, возможно, поможет ему продвинуться по карьерной лестнице… Павлова знала, это щепетильная тема для Николая, и потому, сжалившись, тепло улыбнулась ему и замолчала. А надо ли было молчать?       «Ну, нет! Ну, он не мог!» – оправдывала мужа Павлова, дергаясь и безостановочно истаптывая пол гостиной. Сомнения закрадывались.       Ее давно начали напрягать эти бесконечные, регулярные командировки. Сериалы она смотреть не любила, ни хорошие, ни плохие, а на подозрения, имея на зависть спокойную жизнь, по крайней мере, года три так точно спокойную, была скупа, иначе она знала бы, куда большинство мужчин ездит в командировки, иначе включила бы свою тревожность намного раньше. Сколько он уже вот так ездит? Ей было даже стыдно вспомнить. Сколько она закрывала глаза?       Сколько, черт возьми, времени он пудрил ей мозг?!       И все эти странные повадки, появившиеся в последнее время. Он стал грубее… «Он стал грубее?» – с ужасом спрашивала Павлова саму себя и не знала, что ответить. Она ходила по комнате, положив руку на шею (слишком выдавала этим свое сильное волнение, но избавиться от привычки не могла, да и нужно ли было в ее возрасте). И эти резкие смены настроения… Он никогда не был… вспыльчивым. Никогда! Коля, которого она знала, был мягким, где-то совсем неумелым, наивным, почти ребенком. А что было сейчас? Он так часто говорил ей гадости… Бывало, заводился с полуоборота, вскакивал резко, взмахивал руками, один раз даже, не рассчитав, разбил вазу… Не похоже на него… А потом он резко как-то просветлял, реабилитировался, был ласков, подарил один раз цветы (что не делал без крупного повода), он целовал ее по утрам в щеку, брал с собой контейнер с едой, благодарил за заботу, улыбался и вновь пропадал. Куда и к кому? И неужели она все это списывала на кризис среднего возраста и продолжала закрывать глаза? Неужели она была так глупа?       Было больно. Очень. Она ходила по кругу, забыв и про недоваренный кофе, и про часы, что стремительно бежали, приближая теперь такой нежеланный рабочий день. Она вставала, садилась, снова вставала и снова садилась – металась по квартире, иногда всхлипывала, иногда била со всем остервенением по первому попавшемуся предмету и все думала, думала. Слез практически не было, они завернулись в какой-то очень плотный клубок и застряли даже не в горле, в груди. Ее душили сомнения и неизвестность. Она не знала, чему верить. Что теперь было правдой? Сообщение наглой девицы? Или честные глаза мужа, чистые, голубые, в которые она смотрела с нежностью, с любовью и которым всегда беспрекословно доверяла?       Кофе убежало. Она метнулась к плите, спешно убирая турку. Чертыхаясь и обжигаясь о турку, вытирала плиту, жалела о испорченном напитке и снова возвращалась мыслями все к тому же. Она озадаченно оперлась на столешницу, уставив галаз в точку на полу.       «А если все это провокация? Ну зачем молодой красивой девчонке моя старый, облезлый Павлов? (Павлова не побрезгала посмотреть фотографию профиля (тем более, он не был скрыт), с которого было послано сообщение. С экрана телефона на нее смотрела кучерявая светловолосая девушка, явно студентка или только окончившая вуз, без печати усталости или какой-либо обремененности на лице. Обычная красивая девушка) С другой стороны, если это провокация, значит, она кому-нибудь нужна? Может, этой самой девчонке и нужна… Захотела красный диплом, решила завести роман с преподавателем, а он оказался женат… Пошла по головам, как говорится… Да и какие доказательства, кроме ее слов? Ни фотографий, ни сообщений, ни записей разговоров, ничего…»       Она, не выдержав, засмеялась с самой себя истерическим смехом.       «Ир, ну какие записи разговоров? Что она в полицию что ли собиралась нести это? Но фотографии… Фотографии же наверняка должны быть, если у них… отношения? (даже внутренне она не могла переварить это слово, оно давалось ей с такой ножевой тупой болью в сердце)»       От своего монолога она скривилась, издав характерный полурык, полустон.          «Он не мог, он не мог!» – оправдывала она мужа и никак не могла прекратить. «Пока доказательств не будет, в жизнь не поверю!» – твердо решила она и засобиралась на работу. Кофе был испорчен, времени она потратила и так много, а работу никто не отменял.

***

      Она шла медленно вдоль забора НИИ им. Склифосовского, не разбирая дороги, глядя под ноги. После освежающей поездки на метро (не хотелось ни тратить деньги на такси, ни приватности, ни удобства, ни комфорта, ни тишины. Тишина… Сейчас Павлова боялась ее как огня) Ира, шаркая осенними сапогами, кутая шею в ворот коричневого пальто, старалась ухом хоть где-то уловить шум. Он ей был необходим как воздух. Лишь он был способен спасти ее от разгрызающих нутро мыслей. Она лишала себя возможности лицезреть красоту ранней осени, когда половина деревьев была еще зеленая, другая половина куталась всеми оттенками красного, желтого и оранжевого и когда совсем редкие представители покрывались коричневой листвой, едва-едва уже держащейся на ветвях. Было холодно, бабье лето приказало долго жить, лишая жителей столицы законного право попрощаться с теплой порой.       Внезапно чей-то крик. Такой пронзительный, животрепещущий… Ира ни на шутку испугалась. Она резво подняла голову в поисках источника звука. После этого крика показалось, что до этого в ушах звенела тишина. Ира не успела. Не успела глупо помотать головой в поисках кричащей женщины (а это явно была женщина, причем с очень высоким, истеричным голосом), не успела оглядеть глазами всю улицу, не успела даже плюнуть на это все, не увидев проблемы и пойти дальше. Прямо перед носом, резко, буквально из ниоткуда, из-под земли перед ней выросла неуправляемая машина, Ира даже сфокусировать толком взгляд не успела, как эта машина уже влетела в ограду Склифосовского, задымилась, и только тогда, когда Ира потопталась на месте, от удивления не сумев отойти назад, мозг словно возвратил ушам способность слышать, и до нее долетели и скрип тормозов, и звук разбивающегося бампера машины, и этот животрепещущий, страшный крик.       Кто-то из медработников, находившийся в тот момент на улице, позвал и врачей, и санитаров, собрались люди… Для Иры время остановилась. Она, кажется даже позы не изменила, только приподняла локти, вжала еще больше голову в ворот пальто и повернулась чуть полубоком, как бы закрываясь. Как ее не задело? Чудом.       Внезапно кто-то, по-видимому, очень сильный, смелый и наглый, положил ладони на ее талию, она вновь не успела, не успела даже возмутиться, повернуть голову, как этот кто-то уже со всей силы схватил ее, приподняв над землей и оттащил в сторону. Она зажмурила глаза, укрывшись в чьих-то объятиях. Сердце колотилось, стало вдруг так страшно. Страшно, что она, не глядящая никуда, шла бы на шаг быстрее, что она, не споткнувшись у выхода из метро на лестнице, оказалась бы на этот самом месте чуть раньше. Сейчас она была бы на месте тех людей, которым уже оказывали помощь, клали на каталки, увозили в приемное отделение…       Лишь промочив чье-то добротное пальто, отдающие непередаваемым теплом и таким знакомым ароматом, она подняла глаза и увидела его. Зрачки Кривицкого все еще были увеличены от беспокойства, на радужке глаза читался страх, но само их выражение было теплое, добродушное, такое успокаивающее, как всегда.       – Ира, что же ты? – растерянно начал он. – Что же ты не смотришь по сторонам? – от его беспокойного, ласково ругающегося взгляда из глаз вновь брызнули слезы, она истерически, совсем неуместно усмехнулась и теперь сама, проскользнув обеими руками за его талию, обняла его и крепко прижалась.       – Ох, Гена, знал бы ты, как я испугалась… – она почему-то неловко, растерянно, но уже спокойно улыбалась. Он подозрительно осмотрел ее, но, чувствуя тепло ее рук, сдался и прижал еще крепче в ответ. Одной рукой гладил ее белокурые кудри, другой рисовал какие-то узоры на талии.       – Ты, Гена, в этом пальто настоящий медведь. – они рассмеялись. Геннадий Ильич действительно был похож в своем тепло-коричневом объемном пальто на косолапового.       Они отстранились друг от друга, поняв, что время утекает сквозь пальцы слишком ощутимо. Вокруг машины все еще толпились люди, хотя пострадавших в ней давно не осталось. Проходя мимо, Ира невольно остановилась, осматривая.       – Чего ты?       – Точно всех вытащили? Может, кто-то остался?       – Точно, точно, не волнуйся. – он с силой оттащил ее от места аварии, взяв под руку. Идти с ней так было очень тяжело – Ира постоянно оглядывалась на злосчастную, полуразбитую машину и дергалась назад.       – Ира, всех уже наверняка осмотрели, и многие сейчас на пути в операционную. Пойдем. – он с силой дернул ее, и она, наконец повинуясь, зашагала с ним в такт.       Когда они зашли, их не волновало, что любопытные студентки, пришедшие на практику, которых, конечно же, не допустили до пострадавших, сплетнически зашептались, что Нина, искавшая в тот момент какую-то справку, отвлеклась, улывнувшись, осматривая их, и что Брагин, только что вышедший из операционной, которому не досталось никого из только прибывших, по-доброму удивился, неслышно присвистнул и, едва дождавшись, когда сладкая парочка отчалит, метнулся к подруге.       – Нино, а что это у нас тут такое интересно происходит? – многозначительно улыбаясь и глядя вслед ушедшим, протянул Олег.       – А вот, Михалыч, сдает стены своей нерушимой крепости начальство. – Нина многозначительно и довольно улыбнулась, все также шурша руками по столу.       Честно сказать, благоверного начальницы те, кто его если не знал, то хотя бы видел, не любили. Был он какой-то мерзкий, напыщенный, высокомерный, с явными признаками паскуды. В каждом его движении либо умертвляющая и скучная спокойность, либо, наоборот, какая-то странная дерганность. Многие были свидетелями того единственного скандала на всеобщем обозрении, случившегося в холле, когда Павлов, не постеснявшись, с криками, с заламыванием рук отчитал Павлову за «слишком» неуместную и короткую юбку.          – Под обаянием Геннадия Ильича никто не устоит, – заговорщицки сказал Брагин.       – Признаешь более сильного соперника? – исподлобья спросила Нина. Брагин шутливо вспыхнул.       – Что ты, Нино! У нас с Геннадием Ильичом просто разные возрастные категории фанаток… – и видя нинин смешливый и недоверчивый взгляд, добавил, – Тем более я охмурил уже одну начальницу, куда мне вторую? – пожал плечами, делая смешное лицо, под смех Нины, Брагин.       – А жаль, у них ничего не выйдет… – мечтательно, облокотясь на стойку, протянула Нина.       – Это еще почему? – недоуменно и даже как-то обижен спросил Олег.       – Ну как же?.. – недоуменный тон друга насторожил Нину, ведь все было так очевидно… – Она же замужем…       – Ну, знаешь, муж не стенка…       – Михалыч! – Нина усмехнулась и ударила его по плечу, но вопреки ожиданиям не получила никакого ответа, даже словесного, Брагин лишь загадочно перевел на нее взгляд на секунду, бросил ручку, которую зачем-то держал в руках, и ушел, бросив напоследок.       – Пойду, пока все тут амурные дела решают, поработаю хоть. – Нина провела его долгим, недоуменным взглядом, ощущая горечь недосказанности.       Брагин сбежал, как делал это тысячу раз «до», когда не хотел отвечать, когда разговор уходил не в то русло. Он не может, нет, правда, ведь он не может так явно, так однозначно показать, что он уже знает, чем кончится этот любовный треугольник.

***

      – Ирина Алексеевна, ну кровит же! – нельзя было узнать в дерганном, нервном, не следящем за своими словами Геннадии Ильиче того, кого привыкли обычно видеть сотрудники неотложной хирургии. В какой-то растерянной, несконцентрированной, откровенно говоря, витающей в облаках Павловой не было и следа той, кто всегда с особой ревностью следил за дисциплиной в операционной.       Все протекало из рук вон плохо. По многим факторам. Слишком поздно доставили пациентку, более того, фельдшер скорой помощи совершил непростительным ошибку – не проинформировал диспетчера о настоящем положении дел, в Склиф привезли живой труп. Павлова, ассистировавшая Кривицкому, несмотря на экстренный характер травмы все не могла собраться. Руки не тряслись. Но в глазах постоянно расплывалось, она покачивалась, будто намереваясь упасть. Может, у нее было давление, может, личные переживания застелили впервые глаза, но на операции она скорее мешала, чем помогала. Коллеги не замечали недуг начальницы. А вот ее ошибки, делаемые через раз, замечали, ещё как.       Кривицкий не понимал, что с ней происходит. Ну не из-за сегодняшнего же утра она до сих пор волновалось… Всех спасли, а с дтп прошло уже порядка четырех часов. Он старался не срываться на нее, правда! Контролировал себя, чтобы не назвать ее, как он привык, просто, без формальностей, по имени: Ира… Но ничего ни с ней, ни с собой поделать не мог, они теряли пациентку, а Павлова словно не понимала этого! Тормозила, мешала. Надо было хоть как-то привести ее в чувства!       – Ириналексеевна… – не разборчиво пролепетал он, но, видя, что творит Павлова, опять прикрикнул, – Ира!!! Что ты делаешь?!       Павлова будто очнулась от своего забвения и растерянно посмотрела на Кривицкого. Так невинно, так, будто он просто так сейчас на нее наорал, хотя она не сделала ничего предрассудительного… Сердце упало в пятки от такого взгляда. Но сейчас на кону стояло слишком многое. Жизнь пациентки.       – Ты чуть не повредила стенки сосуда, что ты делаешь, Ира! – она замерла с инструментами в руках, потом посмотрела в распоронное бедро пациентки и снова на него. Все так же растерянно.       Внезапно писк приборов.       – Остановка! Адреналин! Дефибриллятор сюда! – Ира отскочила от стола, как ошпаренная. Не мигая, наблюдала за реанимацией и все пыталась вспомнить, когда же она отвлеклась. О чем думала?       Инструменты были в руках, но она, либо окончательно потеряв хватку (вот знала же, что не надо выходить на такую сложную операцию после длительного перерыва! Как там советовал Брагин, когда по ее просьбе, втайне от всех, начал обучать ее..? А, кажется, именно тогда она поклялась в честь сохранения своей совести, что никогда не возьмет пациента на стол, ни при каких обстоятельствах, если будет не уверена в своей готовности… Зачем нарушила эту клятву сегодня?), что не позволяло ей выполнять действия на автомате, либо окончательно потеряв совесть, отвлеклась… Перед глазами словно полотно всплыл экран телефона, а в голове собственными воспоминаниями прозвучал ее же голос, читающий вслух: «Вчерашний день и ночь…»       На глаза уже наворачивались слезы, ее начинало трясти от осознания собственной халатности – реанимационные действия результатов не давали. Резко в какой-то момент возник рядом Кривицкий, который, не стесняясь, крепко сжал ее обмякшее тело в своих руках, а она, находясь в совершенном несостоянии была просто не способна думать о субординации, которая уже к сегодняшнему дню совершенно растаяла и осталась только в виде неудобной формальности, что пренепременно нужно было соблюдать на виду у их любопытных коллег. Пока Павлова вся сжималась под гнетом съедающих изнутри мыслей и страха, картина, за которой она старалась следить, не отрываясь, изменилась. Реанимационные действия резко стали сворачивать…       – Очень сожалею, коллеги. Тут без шансов… – прозвучал голос анестезиолога, и ноги Ирины окончательно подкосились. Противный писк прибором отразился в ушах гумом. Кривицкий, испуганно и недоуменно метнувший взгляд на нее, мгновенно ее подхватил и стер с лица выражения беспокойства. Он в отличие от Ирины еще хоть сколько-нибудь соображал.       Эта операция – последняя жирная точка в черной картине ее сегодняшнего дня. Она виновата в смерти ни в чем не повинного человека, который, она была уверена! имел все шансы выжить. Сейчас нельзя было ни на кого и ни на что спихнуть свою неудачу: ни на характер травмы, ни на коллег, отчего-то мешавших выполнить свой план, ни на неумелую работу всех служб, занимавшихся пострадавшими до того момента, как они попали сюда… Ничего не оправдывало ее. Она отвлеклась… И кругом была виновата… Она одна.       Честно говоря, она не заметила, как Кривицкий, бросив операционной медсестре: «Зашивайте» – вывел ее из этого пропахнувшего медициной места, а затем довел до кабинета. Она, лишь почувствовав едва уловимый изменившийся запах, – запах чего-то приятного и родного, не пропитанного въедливой вонью санитарной зоны, подняла глаза, хотела оглядеться, но, когда уперлась в его взгляд, передумала, резко расхотелось всего на свете. Она, как и утром крепко, в этот раз буквально до боли, до скрежета обняла его, спрятав свою голову у него на груди. Он скривился, но не посмел и пискнуть, пожаловаться на мертвую хватку. Она сделала то, чего не позволяла себе никогда прежде, – в стенах ее кабинета, открытого кабинета, в который в любую минуту мог кто-то ворваться, она без стеснения и зазрения совести разрыдалась. Так отчаянно, так открыто и искренне, что сердце Кривицкого схватило болезненными иглами, сжало и не выпустило обратно.       – Ира, родная (это обращение случайно выскользнуло, но она и ухом не повела, а он,  совсем обнагнев, даже не обратил внимание), ну чего ты? А? Что такое? – он говорил с ней словно с ребенком, оторвал ее голову от уже пропитанной слезами и испачканной тушью груди и щелкнул по носу. Он гладил ее волосы, говоря убаюкивающе, и ей хотелось успокоиться, и разрыдаться еще сильнее одновременно.       – Я виновата… – на выдохе сказала она, и тут же ее нагнал новый поток слез и истерики.       – Ну, все, все… – он коснулся ее затылка и притянул ее голову опять в своей груди, – Ты не виновата, это было дурацкое стечение обстоятельств…       – Из-за этого дурацкого стечения обстоятельств погиб человек… – прохрипела она невнятно, глядя красными глазами в просвечивавшуюся сквозь его руки стену кабинета.       – Ее доставили слишком поздно, фельдшер совершил ошибку…       – Ошибку совершила я! – прикрикнула она, перебив, и заскулила.       – Но, но, но, – заторопился успокоить ее Кривицкий, искренне надеясь, что его нежные скользящие движения по ее волосам имеют хоть какой-нибудь эффект, – Не унывай..       – Она дочка какой-то шишки, я слышала… Он меня живьем закопает… – вдруг относительно серьезно и твердо произнесла она, глядя и не моргая, и потом вдруг опять застонала, заревев. Вот этот довод уже заставил Кривицкого понервничать… Сердце екнуло, но он тут приказал ему прекратить. Он никогда не допустит, чтобы ей что-нибудь навредило…       – Я придумаю что-нибудь. Обязательно придумаю…       – Гена, прошу, приедь сегодня ко мне, я не смогу одна дома… – жалобно произнесла она, выпрямившись и посмотрев на него. Волосы были взлохмачены, глаза красные, от макияжа мало что осталось… А она все равно была для него самой красивой, а теперь еще такой уютной и родной…       И вот второй удар для него. Он же обещал сегодня, именно сегодня в этот чертов день заехать к отцу… Тот впервые позвонил сам, пожаловался, сказал, что то ли вывихнул, то ли вообще сломал ногу, передвигается еле-еле, только по нужде, но скорую никогда не вызовет, а то приедут, еще какие-нибудь шарлатаны! Еще не дадут ему дверь закрыть, все же разворуют! Ох, уж этот его упрямый отец…       Кривицкий не мог бросить отца, но и бросить Павлову в такой ситуации казалось ему преступлением, заслуживающим высшую меру наказания… Душа металась по телу, словно неприкаянная, а сердце разрывалось, разум проклинал судьбу за такую несправедливость. Ну как между двумя самыми близкими на свете людьми можно было выбрать одного?       – Я приеду… – с тяжелым вздохом сказал он, – Только очень поздно… Ты не против? – он почему-то почувствовал себя жутко неловко и противно, в его словах не было уверенности, ему казалось, что он говорил так, лишь бы обнадежить, будто, смалодушничав, не сумел отказать из жалости… Меньше всего ему хотелось быть ее предателем и кормить обещания. Он твердо намерен был приехать, сам не зная, что с отцом и сможет ли он вырваться из оков сыновьего долга.       – Ты, главное, просто приедь… – она вновь уткнулась в его грудь, но на этот раз умиротворенно выдохнув, хоть на секунду дала себе почувствовать покой. Который мог только сниться Кривицкому. Он ужасно боялся, что он не сможет сдержать такого важного, такого дорого сердцу обещания…