Нам триста тысяч раз солгут

      Кривицкий пешком шел от станции метро до отцовского дома. Смотрел угрюмо в землю, в треснувший, положенный, наверное, ещё при советах асфальт. На сердце было нелегко. Слезы Павловой все никак не выходили у него из головы. Ее красные глаза, всхлипы, отчаяние в голосе… Правда ли она была виновата? И что, так сильно переживала лишь из-за этого? Неужели так боялась потерять чертову должность? Да Кривицкий был на сто процентов уверен, что ее даже пальцем бы не тронули, возникни скандал. Может, неистовала совесть? Но Кривицкий за ее слезами заметил что-то еще…       Что же он там говорил ей, пытаясь успокоить? Сердце так дребезжало от волнения за нее, от боли, передаваемой и ему, что он говорил скорее на автомате. Он обещал зайти к ней, помнил, что перед этим надо к отцу… Помнил, что вопреки всему должен был оказаться этим вечером в пустой квартире Павловой, потому что она не сможет в одиночку… Что же ещё? А! Он обещал ей помочь… На самом деле вполне мог осуществить это, в министерстве был старый знакомый, правда отношения с этим давним знакомым были так же давно испорчены, Кривицкому с Алениковым не повезло влюбиться в одну и ту же девушку ещё в юности и попробовать побороться за нее… Наверное, надежды Кривицкого на то, что Алеников может помочь, держались на том, что несмотря на кровопролитную войну между ними, козни, гадости, навек рассорившие их и испортившие вконец все отношения, заложившие неиспепеляемую годами неприязнь, яблоко раздора – Надя Кожевникова – не выбрала ни того, ни другого, обоих оставила ни с чем.       И он сейчас, чувствуя угрызения совести, меньше всего хотел попасть в квартиру к отцу, выслушать все его старческие бредни, возможно даже оскорбления, что стали привычны, ему даже не хотелось уговаривать отца поехать в больницу, знал, что откажется, ему лишь посмотреть, не слишком ли все плохо, может, ничего и не сломано, оказать хоть какую-то помощь и уйти и скорее побежать к… К тому мерзкому типу, на чью физиономию Кривицкому претило даже смотреть, лишь бы помочь ей… Ведь как он может не помочь? Да даже если бы у него не было такой возможности, он бы нашел ее.       Только вот… Одно его смущало, терялось, пряталось, не осознавалось, но не давало покоя.       Кривицкий крепко задумался, затерялся в мыслях и догадках, балансировал на грани чувства и разума. Павлова начала волновать его несдержанно сильно, так, что любой самый невинный жест, попытка помочь оборачивалась грубым нарушением их дружбы… Ведь, подумайте, он готов был пойти к самому мерзкому человеку на земле, только чтобы она не пострадала… Ее-то это никак не волновало, конечно, ведь она действительно с ним дружила… Но волновало его! В конце концов когда она уже поймет, что брак только сковывает ее, что вот он, ее нетерпеливо терпеливый Геннадий Ильич, который никак, никогда и ни за что не сможет похоронить надежду, что однажды она всё-таки сделает правильно выбор, выберет его…?       Его это мучило. Ведь правда он ее ждёт слишком долго. А чувства не гаснут. Совесть не просыпается. И лишь одно останавливает его, чтобы не разрушить ее брак. Страх… Страх, что она не полюбит, что отвернется, а если она отвернется, какой смысл, замужем она или нет.       И вот так неожиданно не вовремя посреди его мыслей – машина… Машина, которую он заметил в последний момент, едва не налетев на нее. Ещё немного и ссоры с хозяином было бы не избежать…       Для безопасности и своей, и машины Геннадий Ильич отходит от нее, но из природного любопытства не может не заглянуть в переднее боковое стекло. Он не ожидает даже увидеть кого-то, так неудачно припарковавшего автомобиль, который правда стоял слишком близко к подъезду, так, словно его в спешке остановили, планируя через секунду отъехать.       Какого же было удивление Кривицкого, когда он не только обнаружил в салоне кого-то, так ещё такого кого-то, которого он знал…       На водительском сидении, никого не стесняясь, собственной персоной сидел Николай Павлов, тот самый, который по уверениям Иры был в командировке, и самозабвенно, так по-юношески, совсем ему не к лицу, целовался с молодой особой, лет так на двадцать его моложе.       Кривицкому ещё никогда в жизни не было так противно…       Он почувствовал такой сильный укол сердца, разочарование, боль, словно это он был замужем за Павловым, а не его любимая подруга… И как этот лысый черт мог ее предать?!       Кривицкий не успел сдержать своего гнева, страх сам решил все за него, затмил вмиг все до этого испытываемые чувства. Влюбленные голубки, видимо, все же не были так самозабвенно увлечены друг другом, как предположил Геннадий Ильич и, словно почувствовав чье-то отягощающее наблюдение, обернулись. Кривицкий еще давно так быстро не смывался с места происшествия.       Куда ж он делся? Да просто присел и на корточках, корчась безмолвно от боли в коленях, тянулся подальше от передней двери.       Николай с девушкой вышел из машины и, заворковавшись (он ластился к ней словно кот, крутил и так кудрявый ее волос на палец, слушал, о чем щебетала глупая (это Кривицкий понял сразу по ее речи) студентка), задержался около своей старой траховины, отрезая все пути к отступлению для Геннадия Ильича.       «Да, если я просижу так еще хотя бы две минуты, Ира может не надеяться, что я выйду на работу завтра», – пронеслось у того в мыслях.       Геннадий Ильич чувствовал себя самым жалким человеком на земле, он не мог сделать снимок (а он видел в тех самых дешевых кино, в просмотре которых стыдно сознаться, что именно так и делают), он не мог предоставить своей Ире весомые доказательства вины мужа, чтобы она, даже минуты не думая, выгнала его ко всем чертям и не смела топтать свою гордость, и он был вынужден слушать эту розовую, противную трескотню любовников…       – Ну, ты же обещал, что сегодня ты в моем распоряжении… – заканючила студентка, и Кривицкий сдержал рвотный рефлекс… «Как можно было променять Иру на это…»       – Не волнуйся, я обязательно приеду, что делать, другу обещал помочь… С Ирой я уже все устроил… – произнес заговорщицки Павлов, притих, и Геннадий Ильич, выглянув из своего укрытия застал сцену, от которой вновь почувствовал рвотные позывы. Мужчина притянул девушки за лацканы распахнутого пальто и, с забвением предаваясь нежности и страсти в одном флаконе, поцеловал ее. Прямо на улице. Никого не стыдясь.       «Да как же так можно… Как?! Если не любишь – отпусти. Зачем держать? Хочет усидеть на двух стульях, гад!» – он ненавидел этого человека еще больше, так, как никого прежде. Ведь именно Павлов был в их игре фигурой, которая стояла поперек, мешая продвинуться и не предоставляя возможности обойти. Павлов, который не то что не любил жену, унижал. По-другому никак нельзя было сказать.       В своих размышлениях Кривицкий вдруг понял, что вот он – тот момент, когда он без труда может запечатлеть всю гниль стоящего перед ним человека. Любовники слишком увлеклись друг другом, чтобы заметить его, притаившегося и не издающего ни звука. Геннадий Ильич, не брезгуя (было бы кого жалеть), достал телефон, как никогда был рад, что тот был извечно на беззвучном, и, внутренне посылая слова благодарности сыну, который пошел на принцип, чтобы научить отца пользоваться всеми функциями смартфона (например, такой удобной, как открытие камеры с экрана блокировки), сделал пару красноречивых и доходчиво объясняющих все снимков.       Когда сидеть было уже невмоготу, и Геннадий Ильич, уже имея все шансы быть пойманным с поличным, заметил, что любовники, держась за ручки, направляются к подъезду его отца. Черт, а что других подъездов не было? Почему именно этот?       Кривицкий по-молодецки быстро поднялся и поковылял до ближайшего укрытия – дерева, что расположилось совсем неподалеку.       Оттуда он наблюдал, как пылко и долго расставались влюбленные, как спешно Павлов шел обратно, как резво заводил машину и как с противным скрипом лязгнули колеса.       Кривицкий, как в воду опущенный, пошел к отцу, занятый мыслями совершенно о другом человеке, не том, от которого перед тем, как помочь, он услышит целый список приятных комментариев о себе. Господи, бедная его любимая Ира…       Уже стоя в квартире отца, едва ли не у порога, и выслушивая ожидаемые претензии, вернее как, больше пропуская их мимо ушей, Кривицкий думал… Так торжествовавший в тот момент, когда делал снимки, он поймал себя на мысли, что ему безумно страшно. Казалось бы, счастье совсем не за горами, а тут такая возможность подтолкнуть Иру к разводу… Она хоть мужа и преданно, даже по-собачьи любит, но гордость свою под него не подомнет. Нет, никогда. Гордость у нее на первом месте. Кривицкий был уверен, такое она ему не простит. И все же… Что-то драло сердце. Его Ира, его прекрасная Ира, так уверенная в своем благополучии, столкнется с суровой реальностью. К которой явно не готова. Не готов был и он. Не готов был увидеть в ее глазах неприкрытую боль, услышать горькие слезы, еще хуже – лицезреть опустевшие, потерявшие все краски, утратившие привычный живой огонек глаза. Не готов был стать ее палачом, невольно принося боли намного больше, чем причина всех их бед. Не готов был встретить ее гнев, ведь точно, первым, на кого она сорвется, будет он. Не готов был держать в руках ее трясущееся от рыданий тело. Еще больше был не готов к тому, что может ему не поверить, простить мужа, а его… Его сделать самым главным виновником своего несчастья.       Ну, нет… Нет! Такого быть не может. Она же все-таки здравомыслящая женщина…

Любовь обманчива внезапно.

Не угадаем никогда,

Когда жестоко нас обманут,

Когда в порошок сотрут года.

Мы будем жить с огромной раной,

Все это знают, потому

Нам хуже сделают в два раза,

Нам триста тысяч раз солгут.