Я знаю то, что навсегда тебя не брошу я

      Он вошёл в ее кабинет тихо, как-то неловко и будто тая что-то… что-то нехорошее. «Так выглядят, когда приходят с плохими новостями», – для себя заключила она и в волнении соскочила со своего кресла.       Он подошёл к ней вплотную с встревоженным выражением лица, она выжидающе посмотрела в его отчего-то болезненно грустные и какие-то даже виноватые глаза. Сердце пропустило удар. Не получилось? Это конец? Все, прощай должность?       Она с щемящим отчаянием и гаснущей, но не потухшей надеждой, слегка склонив голову, смотрела на него, и его глаза покрывались еще большей поволокой грусти и необъяснимой болью.       «Лучше умереть, чем встретить такой ее взгляд… Лучше умереть…»       – Не вышло, да? – она спросила как-то совсем равнодушно, будто решение она давно знала и уже даже приняла как данность.       – Да нет, почему… Вышло. Ты ни в чем не виновата. Ответственность понесет фельдшер скорой. – он выдавил из себя лёгкую улыбку, и она в порыве радости не заметила, как сожалением заблестели его глаза.       – Господи, Гена, как же… как же ты мне помог. – он заприметил ее блестящие, сверкающие радостью и облегчением и чем-то, что Кривицкий со скрипом зубов мог назвать «благодарностью», глаза. Она бросилась к нему с крепкими, искренними объятиями (когда формой ее благодарности стали они, он не знал), а он, в ответ прижимая к себе разгорячённое, приятное, родное до боли тело, почти до слез радовался за нее и заключал сделку с совестью.       «И как можно сделать ей больно… Больно до такой степени… Как можно сейчас, плюнув на всю ее радость, на теплящееся в ее груди чувство, взять и разрушить ей жизнь…»       «Да… Геннадий Ильич… Когда-то ты считал по-другому…»       «Может, все же? Ну так ведь будет честно… Так правильно… Ой, господи, зачем же ты меня испытываешь… Зачем испытываешь ей? Ну как я могу сказать ей сейчас, что ее муж – последний подонок, что он, похотливая скотина, уже долгое время ни в грош не ставит ни ее любовь, ни ее заботу, ни ее саму… Что он и не любит то ее в частности… Нет, я не могу сказать, когда она с такой самоотдачей прижимается ко мне, когда так доверяет, когда подпускает к себе так близко… Но я должен…»       – Ты чего? – она растерянно посмотрела на него, отстранившись. Он снисходительно, как будто жалея ее, прощаясь с ее счастливой версией, погладил аккуратным движением ее волосы и только, наплевав на все, решился вывалить правду, какая она есть, громким рингтоном прозвенел ее телефон.       – Извини. – она лучезарно ему улыбнулась и выпуталась из объятий. Он проводил ее тяжёлым взглядом, чувствуя барахлящее сердце.       Кривицкий внимательно следил за ней, за сменяющимися эмоциями на ее лице. Отчего-то лицо ее стало даже не хмурым, бледно-серым, она вцепилась глазами в экран телефона и все бегала ими вверх вниз. Мужчина подобрался к ней чуть ближе, чувствуя нехорошее, и заглядывая в ее глаза со стороны, словно какой шпион, вдруг встретил ее красноречивый горький, острый, неживой взгляд. Его посетила страшная и ужасающая мысль, неужели кто-то принес ей дурные вести первым? – Мой муж мне изменяет. – проговорила она стальным, отчужденным голосом, еще сдерживая эмоции. И в ту же секунду, вернув на него взгляд, который отвела буквально на секунду, лишь только чтобы еще раз взглянуть в пропитанные ее кровью строки, в фотографии, убедившись, что ее жизнь безвозвратна уничтожена, не сдержалась и, опустив плечи, горько разрыдалась. Он подскочил к ней мгновенно, подхватывая плечи и чувствуя, как она не то что обмякает в его объятиях, валится со ставших ватными ног и аккуратно приземляется не на острый угол стола, не на твердый пол, а на колени того, кто в секунду свалился вместе с ней вниз.       Он иступлено шепчет ей слова успокоения, с замиранием сердца чувствует мокроту своей хирургички, пропитанной ее слезами, лихорадочно гладит по голове, разлохмачивая в край ее пушистые блондинистые волосы, гладит по спине, сжимает в знак поддержки плечи, приподнимает ее от себя и трясет, уже пугаясь разросшейся истерики, походящей на начавшуюся паническую атаку: все ее тело ходит ходуном, в глазах – уже не осколки боли, которыми он резался всякий раз в эти десять минут, заглядывая в ее изменившие оттенок зеленые, а что-то несвязное, неосознаваемое, натекающее по наитию.       – Ира, приди в себя! – он, поморщившись, решил: накричать на нее – может быть, жестоко и неправильно, ему самому невыносимо, непереступаемо было горько и больно от этой необходимости повысить голос, чтобы привести ее в чувства, но это было вернее всего. Он еще раз встряхнул ее, так, что, когда она неподвижно сидела и пыталась сфокусировать взгляд, он нутром почувствовал, что ее затошнило. Перестарался.       Он забеспокоился, что принес ей совсем ненужную физическую боль и бережно коснулся ее лица, разгребая пряди взлохмаченных волос, укутавших его, чтобы заглянуть ей в глаза и увидеть все.       В ее опухших, красных, абсолютно несчастных, но осознанных глазах стояли слезы. «Секундное затишье перед бурей», – подумал, выдохнув не весь воздух, Кривицкий.       Он тем же бережным движением коснулся ее щек, нет, не вытирал слезы, скорее размазывал их по лицу кругловатыми движениями. Смотрел странно: с нескрываемой, но такой хрупкой, трепетной теплой любовью во взгляде, бережливостью, будто один не тот блеск глаз мог разрушить абсолютно все, и осознанием ценности одной ее, только ее, без всяких дополнительных качеств, умений, польз. Она неотчетливо понимала, что происходило что-то, что не должно было происходить, что-то неправильное, ненужное, странное, но довести до ума, что именно сейчас было между ними, у нее не хватало ни сил, ни знания, что ее друг к ней испытывает.       Предположение Геннадия Ильича сбылось. Стоило ему чуть дольше минуты посмотреть на нее, насладившись сладостной тишиной, утереть слезы (правда весьма странным способом), снова пришла гроза. Павлова не сдержалась и снова зарыдала. Только не так, как прежде. В этот раз очень тихо, больше хныкая, чем плача. Он с окончательно разбитым от ее вида, сожалеющим взглядом притянул ее к себе, крепко прижав, и нашептывал что-то, в смысл чего она сначала даже не вслушивалась, просто со всей силой вцеплялась в его спину ногтями, как за последний луч надежды, и выла с видом побитой собаки.       – …. Он тебя не стоит. Не стоит твоих слез, терзаний. Он променял тебя на какую-то студентку… Ир, он… – «Он променял тебя на какую-то студентку…» – эта фраза сработала, как спусковой крючок, как удар током. Ира подскочила, вмиг отстранившись от Кривицкого, и всмотрелась в него внимательным, подозрительным, злобным взглядом.       – Ты что знал? – проговорила она ошарашенно и огорченно. Кривицкий понял, что сболтнул лишнего…       – Ир, я узнал всего лишь вчера, и я хотел тебе… – он потянулся к ней, но она резким движением оттолкнула его от себя, встала и, покачиваясь, отошла к столу, посмотрев на Кривицкого с убийственным и никогда не видимым им от нее отвращением.       – Предатель! – прошипела она, хотя нет, скорее выплюнула, и поднявшийся Геннадий Ильич растерянно на нее взглянул.       – Ир, я… – он надеялся оправдаться, он впринцепе был даже готов к тому, что она что-то поймет не так, сорвется на него, нагрубит, но не знал, что сердце болезненно заколет, как только она пробурчит не своим голосом адресованные ему эти… эти невозможные слова. Стало вмиг так страшно, что он не сможет ей всего объяснить…       – Уходи! Убирайся! Я не хочу тебя видеть сейчас! – она выставила руку вперед, ограждая себя от него, несмотря ни на него, ни на что-либо конкретно, дотянулась до стакана на столе и хотела уже попить, как почувствовала его обжигающее касание к выставленной руке.       – Не приближайся! Не смей! – она отшатнулась от него, как ошпаренная, выронив стакан из рук. Тот с оглушительным треском рухнул и разбился прямо под ноги Кривицкому. Он с горечью заглянул ей в глаза, вполне искренней, но раздраженному сознанию Ирины уже нельзя было внушить и это.       – Ир…       – Уйди! – закричала она последним, сорванным, высоким, похожим на визг голосом, перед тем, как надолго охрипнуть.       – Давай поговорим спокойно…       – Нам не о чем разговаривать… – уже прохрипела она, на секунду отвлекшись. Пелена слез, которые уже не текли, но оставались в глазах, внезапно размыла пространство, она пошатнулась, рукой схватившись за край стола, и почувствовала неожиданно на своих плечах его горячие руки, а когда подняла растерянный, болезненных взгляд, почувствовала на своих губах его непривычные, мягкие, настойчиво вцепившиеся в ее губы.       Всего секунда, миг наслаждения, и она еще более грубым движением, с такой силой, которой, думала, никогда не обладала, оттолкнула его, попятившись назад, едва ли удерживаясь на ногах.       – Как ты… Как ты мог? – вытирая без конца губы, словно нечто самое омерзительное, что только есть, коснулось их, горько и разочарованно, зло и беспощадно спрашивала она. Кривицкий не терял надежды приблизиться к ней, но она отходила все дальше, еще настойчивее отводя руку и еще острее и ненавистнее смотря на него. Кривицкий отступил, остановился от нее на расстоянии вытянутой руки, когда они уже обогнули стол. Он с сожалением смотрел на нее, не с обидой, но болезненной горечью.       – Как же ты не понимаешь? – отчаянно бросил он, резко всплеснув руками. Она повела настороженно бровью. – Я люблю тебя! Люблю! Неужели ты не заметила, не почувствовала этого? – он проникновенно заглянул ей в глаза, казалось, что в саму душу, но она движением дикой кошки вздернулась всем телом, отойдя от него еще дальше.       – Подлец! Я тебе доверяла, ты стал мне самым близким человеком… А ты… Ты пользовался мной! – в сердцах бросила она, активировав весь спектр эмоций. Она с отвращением, ненавистью разочарованием бросалась в него не обвинениями, не едкими словами, полыхающими струями лавы.       – Я пользовался? Я? – он бил себе в грудь, под стать ей перейдя на пару тонов выше. Любовь, обида, боль, горечь – все смешалось в один флакон.       – Ты! – прозвучал очередной гром, последний, и Геннадий Ильич, вспыхнув, не выдержал.       – Да я любил тебя, как никого прежде, заботился, оберегал, помогал! – он сказал «помогал» не в упрек, намекая на ситуацию с умершей под ее руками пациенткой и помощью Аленикова, но она распознала это именно так. Вскинув бровью, на лице выдерживая выражение: «Вот как!» – она горько улыбнулась. – Я всегда был рядом, я был тем, кто любит тебя, как никто другой, пока твой Павлов прыгал из койки в койки, унижал тебя, приносил намного больше боли, чем мог бы принести я, даже если бы постарался, а ты все терпела! – она тут же подняла на него свой красноречивый, задетый, болезненный, острый взгляд, и Геннадий Ильич не успел исправиться, осознав, какой тонкой струны души он только что коснулся, как она, шагнув от него уже окончательно далеко, с надломом произнесла.       – Убирайся вон. – она указала рукой на дверь, больше не поднимая на него свой взгляд. Скорее почувствовала, чем увидела, что он использует последнюю свою попытку подобраться к ней, и уже строже и холоднее, так что по телу правда побежали мурашки, прохрипела.       – Вон! – не чувствуя ни себя, ни свое тело, ни сердце, только кровоточащую душу, он в последний раз тоскливо и болезненно, как никогда прежде, оглянул ее и ушел. Навсегда ли?

Я знаю то, что навсегда тебя не брошу я.

И если скоро захлебнусь,

Увидишь, как легко тонуть…

Всего хорошего…

Кто помнит прошлое…

Прекрасных дней…