Сегодня. Утром

      – Что у вас тут? – вяло проговорила она, несмотря на фельдшера, протягивая руку для карты вызова.       – Тут целый набор… – тяжело вздохнул молодой человек, поймав не самый доброжелательный взгляд. После бессонной ночи, целого дня на ногах, ей было не до оценочных суждений юного дарования. Счастье фельдшера, что он вовремя это понял, стушевался, прочистил горло и начал.       – Перелом позвоночника, задет спинной мозг, ЧМТ, рванные раны лица, перелом правой ноги, руки, так по мелочи, возможно, травмы внутренних органов. Короче, девка всмятку. На мотоцикле с парнем ехала, оба без шлемов. На встречу фура…         – Я поняла. – почему-то скривившись, сказала она, отставив руку в просьбу не продолжать.       Фельдшер испарился мгновенно, как будто его там и не было, Павлова приказала сразу вести пациентку в операционную, пошла тяжелой быстрой походкой, заставляя легкие, совсем короткие, короче, чем прежде, волосы выбираться из строго уложенного каре по плечи. Отчего-то дорогой хмыкала и, казалось, всхлипывала.       Он издали за ней наблюдал. Да, теперь так. Какое странное, невыгодное положение… Все ее рук дело. Он не знал до конца, что ощущал, был каким-то больше нужного растерянным, нерасторопным, не вялым, скорее долго думающим, вернее, слишком глубоко думающим, думающим постоянно и о чем-то таком тяжелом, что коллеги не только не лезли пошариться в фибрах его души под дружеским прикрытием дать совет, они не спрашивали его ни о чем. Что случилось у него, почему он так мрачен, почему бесконечно отвлекается, при осмотрах пациентов, разговорах в коридорах и в ординаторской, и все время оборачивается, будто ищет кого-то, – всем все было понятно. А кому не было, те просто не считали нужным влезть. Впринцепе на правах человека, которого коллектив не то что недолюбливал, как просто не принимал за своего, мужчина наивно полагал, что никому и дела не будет, не заметят. Но замечали. Кривицкий списывал все на праздное любопытство и ничего более. И, возможно, так и было на первых порах, да только чем чаще Геннадий Ильич начинал бывать в ординаторской, чем больше разговаривал с коллегами, тем добродушнее становились его коллеги. Его никогда не волновало, что о нем думают, не задевало, что шепчутся, самую малость смущало, но не критично. Сейчас, как только Геннадий Ильич вышел с верхних рядов (уместнее было бы сказать, что его оттуда выпнули), весь коллектив быстро повернулся в его сторону. Внимание коллег было лестно, даже приятно. Только теперь он убедился в словах Павловой, которая еще в первый день сказала ему, что у них очень хороший, дружественный коллектив. Да вот только какой ценой ему досталась эта «дружба»…       Она больше не разговаривала с ним, методично делала вид, что его не существует. Когда ей приходилось ему отвечать, чтобы совсем не выносить их конфликт за пределы только их маленькой собственной тайны (но коллектив все равно был в курсе всего, как обычно), она смотрела на него с такой горючей ненавистью, ядом, нескрываемым отвращением, хлесткой, плескающейся в глазах, злобой и незаметной, невысказанной мукой, что ему самому становилось неловко, что ей приходится ему отвечать. Сердце болело, не проходило и не могло пройти ровно до того момента, пока он не поговорит с ней, пока она не доверится ему снова… Да какое там довериться, пусть лишь даст шанс объясниться. Будет несказанно щедра, если просто позволит быть рядом. Не с ней, просто… Рядом. Где-то в пространствах их огромного буйного отделения. Она вычеркнула его из своей жизни внезапно, жестоко и слишком явно. Она никогда не здоровалась, да и здороваться им не приходилось, во сколько она приходила, он представить не мог, ведь неважно, за сколько часов раньше или позже он приходил на смены, он никогда не видел ее в холе. В кабинет к ней было не пробраться, он всегда был закрыт. Может, она и была там, но искусно делала вид, что оперировала или уехала куда-нибудь в министерство. В ординаторской она никогда не была частым гостей. Он не мог выловить ее ни на одной операции, она никогда не звала его в ассистенты, он больше не мог выбить в ассистенты ее, сколько бы ни просил для своих операций сосудистого, Нина всегда предлагала других сосудистых, не тех, а про Павлову говорила, что та чрезвычайно занята. «Вижу, Ниночка, врете прямо в глаза. И вам как будто бы жалко и стыдно, да только приказ начальства. Боитесь. Я понимаю…» – думал он. Начальства он не боялся. Наверное, он был один из тех единственных, которые начальства не боялись. Может быть, еще Брагин… Но даже он в некоторых ситуациях резко замалкивал и старался не обратить острый взгляд заведующей на себя. А он был и рад обратить, да только выловить ее можно было только в коридоре, да и то вот так, издалека, тайком…       Из рассказов сплетников он узнал, что она ушла от мужа. Вернее, выгнала его. А он еще боялся, что ей не хватит гордости сделать это… Из тех же рассказов он выловил, что она сильно поссорилась с сыном, еще давно, в другой жизни она рассказывала ему, что он всегда за отца. Артем наконец убедился, что ехать в Польшу действительно надо, о этих переживаниях, когда он только мечтал о переезде, она рассказывала ему давно и тоже в прошлой жизни. И после этого она, кажется, совсем перестала бывать дома. Эту ее загадку, почему она никогда не попадалась ему на глаза, когда он приходил на смену, он разгадал недавно, когда безнадежно, скорее машинально, чем осознанно спросил у Нины, ушла ли Павлова (время было около полуночи, он задержался на операции и точно знал, что ее смена давно кончена), и засыпавшая на посту Нина (у нее была ночная) вдруг ответила, что Павлова и не уходила. Уже потом она поняла, что ляпнула и кому. Нине, единственной, Павлова сказала, идя на унижение, которое коробило ее, чтобы та с Кривицким ее нигде не ставила: на операции к нему не звала, в ассистенты его не предлагала и дежурства их чтобы никогда не совпадали. Сложно было правда сделать так, чтобы у Павловой, торчащей теперь на работе сутками, не выпадало дежурство с Кривицким, но Нина, оказавшаяся куда более понимающей, чем даже казалась, как-то сглаживала углы. А тогда проболталась.       Он не понимал, как у такой скрытной Павловой, коллеги узнали все подробности личной жизни. Наверное, слышали, видели, додумывали. Может, знал Брагин. Сначала, когда ему только прилетала эта мысль в голову, он ревностно проклинал Брагина и его дружбу с Павловой, а потом, когда свет разума все-таки зажигался, отрицательно и понуро качал головой: такое даже ему она никогда бы не рассказала, не поделилась бы, да и он, даже имея незавидную славу болтуна, никогда бы не смел о таком растрепать.       Он сначала яростно пытался добиться ее внимания. Был противным, наглым, ну в общем таким, каким она невзлюбила его в первую встречу, а сейчас, став на десять кругов ада злее и сильнее, просто возненавидела до такой степени, до которой вообще могла кого-то возненавидеть. Он ловил ее на улицах, не стеснялся хватать за руки, сначала кричал, истерил, говорил, пытаясь перекричать ее, совершенно не желающую его слушать и будто нарочно заглушающую своим голосом его голос. Они лишь однажды так повздорили, прямо около входа в НИИ. После она опомнилась, прожгла его взглядом за ненужную, позорную публичную сцену и ушла, убегая от любопытных глаз, его и собственного стыда. Больше он не ловил ее так близко к чужим ушам, думал, так будет больше шансов ее удержать. Очень ошибался… Где бы он не пытался ее поймать, она всегда вырывалась. Вырывалась физически, не стесняясь случайных прохожих. Она знатно похудела за последние недели, но сил у нее почему-то прибавилось с десяток. Или это он так ослаб в своей муке… Он никогда не мог ни докричаться до нее, ни удержать в своих руках. Отчаянно боялся сделать ей больно и, проявляя верх гуманизма, отпуская, не знал, было ли от этого хоть кому-нибудь лучше. Сначала он кричал и бегал, потом стал умолять, позже стал просто наблюдать со стороны. Он осунулся, постарел, это звучало клишированно, но он перестал находить смысл в каждом дне. Он стал зависимым, помешанным, но зависимым прилично, без фанатизма. Потом слегка отпустило, но навязчивая идея поговорить с ней его не отпускала.

Летели дни, крутясь проклятым роем,

Вино и страсть терзали жизнь мою…

      Он не был лирическим героем Блока, был всегда трезв, потому что надеялся, что благоразумие в столкновении с ее пылкостью ему еще понадобится.       Так прошло два месяца. Странно, но он до сих пор не терял надежды. Она, конечно, припылилась, легла в дальний ящик, но не была забыта и брошена. Он выжидал, думал, что делать дальше, хотел дать ей время остыть… И вот дождался…       Сегодня. Утро. Это был первый и единственный раз, когда она позвала его в свой кабинет, когда ее кабинет оказался открыт... Он тогда был, обезумев, счастлив, уже предполагал, одумалась, прощения за все, что сделала, за боль и обиду, которую причинила, конечно же, не попросит, но ему и не надо было! Только бы она не смотрела на него взглядом раненого животного на своего убийцу…       – Подпиши по собственному. И давай без драм. – больше она ничего не сказала, а может, он не услышал. В горле пробудили жажду ее сухие, совсем лишенные чувств, жизни слова. Она вся стала какая-то сухая, как хворост. И глаза были красные, сухие. И сама она вся высохла фигурой, и голос ее стал каким-то сухим, на полтона ниже и хрипше.       И какой смешной она нашла повод! Все-таки он вспомнил, что те хриплые строки были не последними… Прошлое, о котором он забыл, о котором не планировал и вспоминать, а оно само напомнило… Неудачная септопластика, новость, раздутая талантливыми метафорами и аллегориями желтых журналистов… Он посмотрел растерянно, недоуменно, что-то окончательно сломалось где-то там внутри, то ли стержень внутри стержня – позвоночника, то ли что-то маленькое, хрупкое там, где должны быть душа и сердце… Он подписал под тусклым и одновременно огненным, а может это он сам выдумал и потому обжигался, взглядом ее глаз. Не сумел проронить и слова… Сейчас жалел, хотя до сих пор злился. Какой-то отчаянное, безысходное разочарование настигло тогда, сковало и заставило повиноваться не понятно чьим кукловодческим рукам.       «Заявление. Прошу уволить меня по собственному желанию в связи с непредвиденными обстоятельствами личного характера. Дата. Подпись», – абстрактный набор слов, ничего толком не объясняющих… А для него тогда закончилась жизнь.

Сегодня утром, думал я,

Все сменится дурное,

Сегодня утром, думал я,

Что встречусь я с тобою.

Не той, кем ты была все дни.

Коварной, злой и грубой…

Но той, кого смог полюбить,

С кем я не ждал грозы угрюмой.

Сегодня утром, ты придешь,

Воскреснешь и откроешь

Свои глаза, свой пухлый рот

И сердце без той боли.

Сегодня утром наконец

Со мной заговоришь ты,

Расскажешь, как дела, семь бед

Теперь пред мной открыты.

Узнаю, чем жила, как быть

С тобою, хулиганкой,

И снова с ней теперь на «ты»…

И снова с ней мы рядом!

Сегодня утром, думал я,

Ты скажешь: полюбила…

Не ожидал сегодня я, что скажешь:

Прощай, милый!