Все не в порядке

      Он издали за ней наблюдал. Она удалялась все больше, в сторону операционной – пациентка была в слишком тяжелом состоянии, чтобы тратить время на осмотр. Он стоял устойчиво, как каменная статуя, неподвижно, не дрогнув ни одним мускулом, лишь голову по инерции повернув в ее сторону, проводив взглядом. Да, устойчиво… –  так казалось со стороны. А то, что его, если присмотреться, что-то подначивало, провоцировало нервно подергиваться, совсем незаметно, словно покачиваться… Ну, не показывать же при таком огромном количество народа, что он готов был в любую секунду броситься за ней? Это ни к чему… Да и ей бы не понравилось. Наверное. Он в последнее время что-то перестал понимать, что ей нравится, а что нет. Кривицкий еще раз поднял взгляд, провожая уже тень Павловой и смотрел так тоскливо, что даже Нине, привыкшей… к всякому, стало вдруг нестерпимо жаль его, она бросила в его сторону сочувствующий взгляд, который он ощутил пробежавшим неприятным холодком сразу, посмотрел на нее, и она тут же резко отвернулась. Он скупо улыбнулся. Хотел спросить. Может…? Хотя, конечно, она не возьмет его с собой на операцию… Но тогда на черта пошла в одиночку?! Не позвала никого? Даже не спросила, есть ли кто свободный… Он знал, что Нина, единственная, в каком-то тайном сговоре с Павловой, не знал, в каком конкретно, но предполагал. Предложить…? Стоило?       – Ниночка, скажите, а что у нас по занятости? – спросил он, стараясь придать мертвенному голосу хоть какую-то небрежность и живость.       – В смысле? – не поняла сначала Нина.       –  Хирурги свободные есть? – он поднял на нее проницательный взгляд, будто бы Нина была хоть на толику человеком, который мог что-то от кого-то скрыть, и ее нужно было постараться разоблачить. Она прищурилась, почувствовала сухость в горле и неприятное… волнение в груди и постаралась ответить максимально спокойно, дежурно, буднично. Знала, что с одного осеннего дня отделение покрылось черной фатой, хотя никто не умирал, коллеги так же смеялись, прибыли новые ординаторы, шустрые, жизнерадостные, трудолюбивые, а отделение неотложной помощи все равно по необъяснимой причине потускнело из-за этих двоих. Жизнь была. Но отдельно от них. И от Нины в какой-то степени тоже. Она была человеком сентиментальным, сердобольным и слишком посвященным в контекст отношений начальницы и челюстно-лицевого хирурга.       – Знаете же, в такое время, где найти свободного хирурга? – она улыбнулась, но искусственно, безрадостный Геннадий Ильич это понял, и они оба неловко замолчали.       – И Ирина Алексеевна взяла такого сложного пациента одна, не позвав никого?       – Куликов сейчас освободиться… Я попрошу его подойти, там и для него работа есть. И Брагина… Сейчас позвоню в первую операционную, спрошу, скоро ли закончат. А у Кости Лазарева…  – Нина посмотрела на часы, – Смена через двадцать минут.       – Куликов явится минут через двадцать, я видел его пациента, мороки много, зная Брагина, тот не выйдет раньше 20.30, а сейчас… – он посмотрел на наручные часы, – Сейчас только 19.40. – он улыбнулся, будто явная его правота доставляла ему особое удовольствие, – А Лазарев еще минут десять будет переодеваться, если дай бог придет вовремя. И что будет одна делать Ирина Алексеевна с таким тяжелым пациентом? – в нем на секунду проскользнул кошачий блеск, который когда-то, уже давно, был привычным для другого Геннадия Ильича, который раздражал этим блеском и своей довольной физиономией оппонента, когда понимал, что у того нет выбора. А как он любил, когда выбора не было у нее.       – Геннадий Ильич… –  вздохнула Нина тяжело, не зная в сущности, что сказать. Неосознанно задержав дыхание, забегала глазами, но он опередил ее.       – Какая операционная?       – Пятая. – на выдохе произнесла она и, когда едва улыбнувшийся Кривицкий ушел, с облегчением облокотилась на стойку.

***

      В предоперационной раздался резкий и неожиданный, громкий звук открывшейся двери. Она не скрипела, не хлопала, но такова была ее странная, необъяснимая специфика: когда кто-то входил в предоперационную, это слышали все. На знакомый звук скорее по привычке и рефлексу обернулись все находившиеся в операционной: и недовольный, что стало привычным состоянием на этой работе, анестезиолог, который вот уже пять минут объяснял заведующей, вроде далеко не глупой женщине, что он просто не может взять на себя такую ответственность – ввести пациенту препарат, позволив хирургу в одного оперировать такой сложный случай, требующий не то что одного, как минимум, трех ассистентов; и медсестры, глупо, со странным смирением уставившиеся исподлобья на заведующую и анестезиолога, ну, и, конечно, сама заведующая, главная причина, почему уже как 5 минут пациентку не могли нормально взять на стол. Анестезиолог кинул усталый и безнадежный взгляд на вошедшего, он уже и не ждал, что в этом помещении появится хоть кто-то, кто сможет облегчить его участь, и был готов согласиться с заведующей… конечно же, от той самой безнадежности. Медсестры с праздным любопытством выглядывали, чтобы узнать, в чьей компании провести следующие часы, может, заглянет весельчак Брагин? А вот Ирина Алексеевна, единственная, не выдала себя ничем, что приход Кривицкого мог хоть как-то ее взволновать… Только неосознанно и незаметно дернулась всем телом, словно ее свела судорога, и бросила в его сторону быстрый, буквально секундный, потому что был всего миг, в который они встретились глазами, огненный взгляд. И его хватило, чтобы Кривицкий, почувствовав необъяснимые холод и дрожь по всему телу, растерял всю свою грозность и уверенность и заковылял в сторону мойки, не сумев скрыть волнения и досады. Если бы она могла, она с удовольствием бы прожгла в нем дыру, она знала, что так умеет, но нельзя… И так было слишком много взглядов, обращенных в ее сторону, много шепота вокруг нее, много слухов… И про развод знали, и про измену мужа – все стараниями Николая, который не постеснялся как-то прийти прямо к ней на работу и в кабинете с тонкими дверями допытываться у нее прощения. Именно допытываться. Не просить, не умолять, требовать. И странно… О самом сокровенном, как ей казалось, не знала лишь собака и самые ленивые в отделении, и то даже те знали, а о неожиданной, тихо прогремевшей ссоре между начальницей и одним из ее самых близких подчиненных не знала ни одна живая душа… Вернее… Не знали причин, не знали подробностей, и самое главное, не пытались узнать… надо ли говорить, что она была прекрасно осведомлена о том, что медсестры по крупице собирали интересную информацию о новом семейном положении заведующей… Ее холод в отношении Кривицкого, безусловно, замечали, но то ли новость была не так интересна, то ли убитый вид Геннадия Ильича явственно предупреждал, что лезть в это дело никому не надо, а говорили про все это с такой осторожностью, что Павлова и догадаться не могла, что об этом пошептывали.       Он с раздражающей строгостью и аккуратностью принял помощь операционной медсестры, надевающей на него халат. Ира не смогла отвести взгляд… Перед тем, как взглянуть на пациентку, он мимолетом бросил на Павлову жалкий взгляд, и она, отчего-то смутившись, быстро отвернулась.        – Да, Ирина Алексеевна… Много работы. Как же вы собирались все делать в одиночку? – он взглянул на нее с добрым злорадством.       – Скоро должны были прийти Куликов и Брагин… –  процедила она, глядя на него исподлобья.       Только с появлением Кривицкого Роман, анестезиолог, ввел препарат, надел кислородную маску пациентке и, подождав минуты три, сказал:       –  Пациентка стабильна. Можете работать.       –  С чего начнем? – он с улыбкой, как будто та тяжелая работа, которая им предстояла, приносила ему море удовольствия, взглянул на нее. Она не видела за маской, как растянулись его губы, но видела, как заблестели глаза и появились морщины возле глаз.       –  Я бы начала с диагностической лапаротомии, чтобы исключить травмы внутренних органов и кровотечение.       – Почему не лапароскопия?       – Чтобы при лапаротомии при наличии сразу устранить проблемы.       – Узи делали? – она злобно взглянула на него, сама не понимая, почему он ее так раздражал.       – Не было времени. – процедила она.       – А, по-моему, пока мы тут церемонились, успели бы взять все анализы. – недовольно вставил Роман и, поймав недобрый взгляд заведующей, посмотрел на приборы.

***

      – Ирина Алексеевна, ну, кровит же! – в операционной уже появились обещанные Брагин и Куликов, а из нейрохирургии была вызвала сама Нарочинская. С ассистентом. Народу было так много, что в помещении становилось слишком душно. Что-то серьезно не получалось. Брагин по старой доброй привычке повышал голос на заведующую, та грозно смотрела на него и лишь на пике страстей делала замечания. Марина занималась головой, и у нее с Иваном, опытным ассистентом, все шло относительно гладко. У Куликова, по воле судьбы оказавшегося в паре с Кривицким, который должен был заниматься рванными ранами лица, а в итоге сначала побыл ассистентом Павловой на животе, а теперь степенно исполнял обязанности ассистента травматолога, тоже все шло неплохо. Нога была раздроблена, но под руками врачей умело собиралась. Может быть, что-то не получалось у Брагина с Павловой. Действительно кровило, но несильно. Да и оба хирурга уже сомневались, что скачущее давление – следствие кровотечения. Делать что-то надо было, но что… непонятно. Оттого они и злились друг на друга.       У Брагина было веское основание придираться к заведующей в тот день – на вид она явно была нездорова, может, духота, а может, последствие сердечных ран и отсутствие нормального сна в эту и все предыдущие ночи, но она точно была не в порядке, и этим и беспокоила, и злила. Ну, неужели нельзя было дождаться второй смены? Или в конце концов кого-то из них? В чем был прок брать пациентку одной, когда все равно не можешь справиться, так еще и чувствуешь себя плохо? Хоть Брагин и злился, а недовольство свое высказать все равно не мог: Ирина Алексеевна в качестве ассистента выполняла работу филигранно точно и чисто.       И вот так, тяжелая пациентка с целой кучей травм разного порядка умирала на операционном столе, несмотря на то, что по отдельности у команды хирургов все было хорошо.       – Марин, у вас точно все хорошо? – спросил Брагин, едва ли не отчаиваясь… Даже то мелкое кровотечение, непонятно откуда взявшееся, было устранено, но легче от этого пациентке не становилось…       – Да… – подняв глаза на мужа, недоуменно протянула Нарочинская.       – У вас, Геннадий Ильич?       – Все в штатном режиме, Брагин. – ответил за Кривицкого Куликов.       – Ничего не понимаю… В чем же причина?!       Коллеги на секунду переглянулись и вскоре принялись, каждый, за свою работу, втайне веря, что именно это поможет улучшить состояние пациентки. Павлова с Брагиным разочарованно и безнадежно уставились на друг друга. Им, одним, в этой операционной было нечем заняться. Внутренние травмы если и были, то были давно уже устранены еще на первом этапе лапароскопии.       До этой секунды как будто бы каждое выверенное движение имело смысл, могло исправить звук постоянно, нехорошо пикающих приборов. И даже при неулучшающейся картине, каждый верил, что сейчас, еще чуть-чуть и у пациентки выровнятся пульс и давление… Но именно это движение Геннадия Ильича стало лишним в обреченном на провал механизме, именно это ненужное движение спровоцировало резкий писк приборов и в секунду испуганные взгляды всех: асистолия… Кривицкий непонимающим взглядом обвел коллег, те – тоже, и все в течении пятнадцати минут стали молча наблюдать за реанимацией, которая результата не дала…       – Коллеги, мне очень жаль, но это все… Девчонку и так один святой дух держал. Хирурги хмуро посмотрели друг на друга и, стянув прямо в операционной медицинские шапочки, тяжело поплелись в предоперационную. В полной тишине оставили Ивана, ассистента Марины, зашивать пациентку.       – Геннадий Ильич, может, вы нерв какой-нибудь задели или… – Брагин не мог успокоиться. Пациентка, которая должна была выжить, по крайней мере, могла, имела все шансы, так глупо и неожиданно умерла…       – Нет…       – Все-таки это не ваш профиль… – Олег старался говорить деликатно, но все равно вызвал бурю негодования на лице Кривицкого. Пока тот пытался перебороть волну возмущения, Куликов устало и быстро ответил.       – Нет, Олег, ошибки не было. Может, у нейрохирургов что-то пошло не так?       – У нас-то как раз все было в порядке. – строго и обиженно произнесла Марина.       – Олег, остаетесь только вы с Ириной Алексеевной… У вас же там что-то не получалось…       – Да, мы понять не могли, почему пациентка так нестабильна была, когда почти ничего не кровило! – Брагин даже покраснел, наорав на Куликова, но быстро успокоился. Все споры затихли и все внимание резко переключилось на Павлову, когда та покачнулась около раковины, едва не задев рядом стоящего Куликова.       – Ирина Алексеевна! – все кинулись в сторону заведующей, но только Брагин и Кривицкий оказались ловчее всех и подхватили Иру под руки. Кривицкий, всю операцию с внутренней тревогой следя за странным состоянием начальницы и сейчас видя ее бледное, мокрое лицо, туманные глаза и держа обмякшее тело, почувствовал укол сердца, страх явственно отобразился в его глазах, и он забыл и о нормах приличия, и об ее обиде… Только находясь без сил, она все равно могла прожигать его взглядом… Кривицкий неловко откачнулся от нее, и Павлова, всем весом упираясь на Брагина, слабо проговорила, глядя на лица перепуганных коллег.       – Очень душно… Надо поскорее выйти.       Брагин незамедлительно вывел под руку заведующую и едва успел дойти с ней до ближайшей скамейки – Павлова в полуобморочном состояние просто свалилась на нее. Сердце отчего-то сильно заболело, словно кто-то взял его крепко хищными лапами. В груди стало тесно, не хватало воздуха.       – Может, померяем давление? – присев на корточки перед Ириной Алексеевной, беспокойно спросила Марина, внимательно рассматривая женщину.       – Нет, не нужно… – она выдавила из себя улыбку. Один грешок давно, лет десять, лежал на душе Павловой – не могла ни в коем случае никому позволить померить ей давление, тем более на работе. Пусть, когда ей будет шестьдесят, заботливые, более молодые коллеги будут мерять ей давление и участливо спрашивать, не болит ли что еще… А пока ей всего пятьдесят, она еще молода и абсолютно здорова. Уж очень хотелось ей в это верить.       

***

      – Зря вы все-таки, Ирина Алексеевна, отказались от помощи… Вдруг что-то серьезное? – усадив Павлову на диван, Сергей Анатольевич, в чьи руки была вручена заведующая, присел с ней рядом, беспокойно глядя в потухшие глаза. – Вы и бледная какая-то…       – Просто плохо спала… – постаралась ответить она с улыбкой, но та вышла слишком вымученной.       – Вы сегодня весь день на ногах…       – Скоро поеду домой.       Куликов ушел от нее с послевкусием недосказанности и недоделанности. Он знал, что он точно никак не сможет на нее повлиять, тем более – оказаться тем человеком, с кем она поделится своими проблемами, в сущности даже если бы она это сделала, Сергей Анатольевич вряд ли был бы благодарным слушателем… Тем более и он изменял своей жене, чем он мог бы успокоить, чем поддержать? Нечем… И все же бледное лицо Павловой, которая за два месяца совсем потеряла черты той, которая некогда руководила их отделением, беспокоило его. Просто по-человечески было жалко несчастную женщину. Когда все прознали о грядущем разводе заведующей, даже забоялись, что она станет еще злее, раздражительнее, но нет, Павлова не обозлилась, она просто исчезла. Ее больше не было.       Куликов устало и безрадостно шел в ординаторскую, объясняться с родственниками умершей Курцевой пошел Брагин, главным хирургом он не был, отчет писать не ему. В общем-то на время он был свободен от всякого рода обязанностей. В холле слышались шум, ругательства и даже угрозы. Сергей Анатольевич мог бы пройти мимо, но Брагин, отбивающийся от рук женщины, накинувшейся на него с криками и орами, определенно заставил его завернуть в приемное.       – Что здесь происходит?! – гаркнул Куликов. Разъяренная женщина ни капли не смутилась, наоборот, глаза ее вспыхнули новой волной злости, однако бить Брагина за просто так она перестала. – Вы кто?! – остановившись взглядом на женщине, тем же тоном спросил Куликов.       – Мать погибшей Курцевой… – обреченным голосом представил буйную пациентку Брагин, та его резко перебила.       – Я зам министра здравоохранения. – твердо и властно проговорила женщина, устремив огненный взгляд на Куликова. Брагин, вздохнув, закрыл лицо рукой. Куликов остолбенел, услышав звон в ушах.