День второй

«В который Гаруспик прорастёт корнями». Бурах открыл глаза под мерный звон часов. Было ровно шесть утра. Твириновое похмелье тяжелым грузом ударило в виски, совпадая с ритмом часового механизма. — Шудхэр... Ну и забористое пойло они варят в своем кабаке, — проворчал Артемий, вставая с кровати и держась за голову. С его груди на пол упал дневник Исидора, с которым он заснул. — Немало нового узнал... Спасибо, отец, — Гаруспик аккуратно закрыл книгу и вернул её на прикроватную полку. В берлоге царил порядок. Всё было исправно, запасы лежали на своих местах. Оно и неудивительно, ведь всем этим пользовались буквально еще позавчера. Одевшись в родную одежду степного мясника, Бурах вышел на улицу. Рассвет ласково озарял безмолвные заводы. Тени от труб падали на Жилку и Глотку — притоки Горох-реки. Мать Бодхо слегка ворочалась в дремоте. Степь гудела и звала служителя на встречу. — Пора идти на кладбище. Там сегодня праздник. Артемий шагнул в степь. От боен до каменного двора тянулся жёлоб, по которому перемещали и хранили в подвешенных мешках продукты деятельности бойни. Пройдя под ним, служитель увидел участок земли, обнесённый древними степными камнями, словно крепостными стенами. Местное кладбище было странным местом. Здесь хоронили и степняков, и горожан, несмотря на совершенно разное отношение к земле. Все ложились в неё на равных — и низкие, и высокие. Росу на травах обнимал ветер. Твирь клонилась к ногам Бураха в траурном поклоне, лаская его сотней рук. Он отвечал ей взаимностью: ладони скользили сквозь стебли и листья, а пальцы чувствовали нежные уколы от шипов и колючек. Мать соскучилась по своему сыну. Она дарила ему объятия, тепло и заботу. Ей бы хотелось, чтобы он остался с ней навсегда, забыл обо всем. Просто был дома. Гаруспик понимал это, но всегда просил подождать. Другой матери у него не было. Кто-то сказал бы, что она умерла при его рождении, но он бы и не стал спорить. Для него это было и всем, и ничем одновременно. Главное — сохранить в себе чувство этой любви. Мать положили в степь, и она стала частью другой матери. Круг, в котором любовь будет циркулировать вечно. Идя по проложенной для него дороге, Бурах зашел на территорию кладбища. Здесь стояли одонги — они же Черви, существа наполовину человеческой, наполовину земляной природы. Жуткие и нелепые на вид, грубо слепленные дети Бодхо. Они были крупны, с круглыми головами и парой больших глаз, носили степные обмотки. Их конечности были мощными, массивными, часто разной длины. Волос на их телах не было. Главной задачей червей было смягчать землю, приводить быков из степи, говорить с травами. В Проекте Быков Ольгимских одонги часто выполняли самую тяжелую черную работу. «Одонхе» — в переводе со степного означало «тот, кто держит его рога». Души их было просты и незлобны. Черви кланялись Бураху, протягивая ему подношения — молоко, вяленое бычье мясо, стебли кровавой твири. — Баярлаа, Одонхе. Пусть мать Бодхо согреет ваши следы, — говорил он им в ответном поклоне. — Сэгнэ дэхэ, Яргачин, тоонто nютаг здесь, здесь с тобой, — шипели басами они ему в ответ. Здесь были и простые степняки. Многие обнимали Артемия, многие жали ему руку. Травяные невесты танцевали неподалеку, и одна из них подошла к нему. — Сайн байна, помнишь ли ты меня? — её взгляд был серьезен. Всё тело покрывали руны и степные тавро — обычный вид для травяной невесты, знающей своё дело. — Мэндээ, помню. Тебя зовут Нара. Ты предназначена мне, — ответил Бурах, чуть кивнув. — Тэгэлгүй яахав, наайзе, так да. Тебе снится соль, Яргачин. Иногда щепоть, иногда горсть, иногда целые копи. Уже скоро ты поможешь земле, не сомневайся. — Я никогда не сомневаюсь. Би хараа, я уже здесь, я уже принимаю пути. — Харалдаа, Яргачин. Хүүр мэтэ айдаhамни хүрэнэ. — А я никогда к простому и не готовился. Судьба с большой буквы понятной никогда не бывает. Спасибо, Нара. Баяртай. Гаруспик продолжил двигаться сквозь толпу. Возле сторожки на каменном полу сидела девочка лет пятнадцати. Вид её был ни живой, ни мертвый; она смотрела вниз. Одежда поношенная, волосы настолько светлые, что казались седыми. Это была дочь ныне покойного кладбищенского смотрителя. Её звали Ласка. Теперь она была здесь главной. — Артемий? — чуть слышно окликнула она. — Да. — Праздник у вас тут, шумно очень. Это из-за твоего отца, — говорила она тихо и очень медленно. — Отец мой великое дело сделал, связи проложил. — Знаю, мне уже рассказали. Но мёртвым нужен покой. Отец твой занял очень много места, стеснил всех. Я чувствую их боль, — меланхолия в голосе Ласки не могла оставить равнодушным никого. — Они уже стали частью земли. — Значит, я чувствую боль земли. — Ты всегда здесь совсем одна? — Конечно нет, одиночества не существует. Сегодня возле крыла Виктории Ольгимской, в «Сгустке», будет что-то серьезное. Наведайся туда — это важнее. — Ты говорила с моим отцом? — Говорила. Я уже знаю, что нас всех ждёт. Это будет сначала очень холодно, а потом очень тепло. — Что это значит для меня? — Сахар, когда растворяется в чае, ведь не исчезает, так? Вот и ты не исчезнешь, — после этих слов она замолчала и как будто закрылась в себе. Служитель шел мимо своих сородичей, принимая поклоны, пока не добрался до центра кладбища. Там стояло существо, напоминающее женскую фигуру в бесформенном балахоне. У нее были короткие, грязные волосы, разноцветные глаза, в одном из которых было два зрачка. Ее движения были плавными, словно она переливалась в такт мнимой этнической музыке. Это была Оспина — еще одна дочь земли. — Мэндээ, эс заслын эмч, Яргачин. Рада видеть тебя, — проскрипела она глухим эхом, отдаленно похожим на человеческий голос. — Сайн байна, Хэтэй. Я пришел принять наследство, — ответил Бурах решительно. — Это правильные слова, Яргачин. Отец твой уже давно с Матерью, он завершил свой путь. Теперь сын ступает на порог. — Я готов. — Найдамтай урмаан. Вот, что Исидор оставил для тебя, — ледяными пальцами она развернула клочок ткани, на котором лежали бычье тавро и ритуальный нож крупного размера. — Что это значит? — Земля нам всем в свидетели, Яргачин. Прими символ своей касты, своей семьи. Гхэ — бычий рог. Нож, которым каждый старший Бурах вел линии, раскрывая видимое и невидимое. Артемий взял Гхэ в ладонь. Лезвие было острее любой столичной бритвы, на рукояти красовались руны в строгом порядке: место, откуда следует пустотность, затем круговорот жизни, а после — разделение линий. Орудие было легким, сбалансированным, несмотря на свою форму и размер. Гаруспик убрал его за пояс. — Теперь тавро, Яргачин. Что оно означает? — Оспина посмотрела на Бураха, как экзаменатор на студента. — Оно означает Удург, Эспе-Инун. Тело, вместившее в себя мир. Или мир в одном теле. Что-то, состоящее из множества частей, каждая из которых может быть отдельным миром. — Значит, не всё еще забыл? — Я вообще ничего не забывал, Хэтэй. — Так вот, твой отец строго наказал, чтобы это тавро ты сберег. Во всех смыслах. Бос болохо сэгнэ дэхэ, Яргачин. — Теперь мне нужно в Термитник, Эспе-Инун. А затем в Олоннго. Мой путь лежит туда. Пока не началось, я должен поговорить со старейшинами, узнать про Удурга, про планы нашей Матери. Нужно понимать, что это значит для нас всех. — Злые люди Ольгимских заперли удхар. Туда никак не пробраться. В бойни тебе тоже не пройти — для этого нужно разрешение Матери Настоятельницы. — Матери Настоятельницы? — Комендант Тычик умер. Теперь Мать Настоятельница — его дочь Тая. — Значит, я должен убить их всех. Вижу, что много наших снаружи, и Одонге, и Яргачинов. Мы должны снять преграду. — Не успел приехать — уже рубишь с плеча? Харалдаа, шуhан Олоннго уже рядом, слушай землю. — Я слышу. Времени осталось очень мало. Собери всех способных драться, я приду вечером. — Так да. Мы вверяем тебе наши сердца, Яргачин. Пусть Мать Бодхо согреет твои следы. — Спасибо, Абгай. — Возьми, это часть твоего отца после его перехода. Просто прикоснись, — Оспина насыпала в ладонь Артемию черную землю. Она двигалась, словно была жива, как снег. Кровь закапала с ладони служителя. Смешавшись с землей, она приобрела цвет бурой Твири. Стебли начали расти прямо под ногами Артемия. Они пели, звенели и переливались. Когда запас земли иссяк, Бурах стоял по пояс в Савьюре, Твири, Сечи и прочих редчайших травах. — Они твои, Яргачин. Собери их своим Гхэ. Моя ночлежка на самом краю сырых застроек, на границе степи и города, за заводами. Твоя Берлога рядом. Приходи к полуночи. Я соберу всех хатангэ, кто готов принять пути, — говорила Оспина странно. В её невнятной речи слышалась удивительная смесь степной дикости и городской образованности. Чудесное земляное творение. Гаруспик срезал травы отцовским, а теперь уже своим ножом. Стебли сами шли ему в руки, словно радовались разделить с ним судьбу. По пути домой Артемий набрал чистой воды из бочек, ведь из Горхона пить было нельзя — вода испорчена отходами боен. В Берлоге он поставил в алембики улмары на приготовление. Тинктуры из разных видов Твири, точь-в-точь по рецептам отца. Теперь его путь лежал в Сгусток. Бурах помнил слова Ласки. Пренебрегать ими было бы глупо. *** Возле крыла Виктории Ольгимской располагался небольшой парк с беседкой, откуда открывался вид на Узлы города. Гаруспик вошел на территорию через маленькие ворота и сразу заметил пару детей, явно ожидающих его. Они выглядели, как брат и сестра. — Ну чего ты, здоровяк этакий, так долго? — строго спросил мальчик. — Мы тут без тебя не справимся, поможешь? — проговорила девочка, словно по слогам. — Что вы тут делаете? — Удурга хороним, — мальчик показал большую куклу невнятной формы. — Хорошее имя, правда? Нам только ямка нужна. Тебе ведь можно, выкопай нам, пожалуйста-пожалуйста! — затараторили дети умоляющим тоном. Бурах замер, чтобы прочувствовать линии. Предложение звучало слишком правдиво. — Хорошо, будет вам ямка. *** После наигранной траурной церемонии дети, как ни в чем не бывало, убежали из парка вприпрыжку. Бурах проводил их взглядом. Перед ним осталась лишь свежая притоптанная горка земли. Чтобы передохнуть, Артемий направился к беседке. В последний момент он заметил, что там уже сидела девушка. На ней был строгий, деловой наряд, как у учительницы. Светлые волосы были аккуратно убраны назад, а синие глаза смотрели с прищуром — то ли хитрым, то ли гениальным. Рядом с ней стояла трость, в руке была сигарета. Она выглядела красивой и интересной. Бурах присел напротив. Не заговорить с ней было невозможно, но девушка взяла инициативу на себя, опередив рефлексию Артемия. — Юлия Люричева, математик, — сказала она бодро, даже с легким оттенком игривости, оценивая тучного Бураха своими интригующими глазами. — Артемий Бурах, мясник, — ответил Гаруспик, переводя дыхание. — Я внимательно наблюдала, как вы хоронили куклу. Вы всё сделали правильно. — Почему вы так думаете? — Я уже рассчитала это. В этом месте нужно было выкопать яму. — Как это? — Несколько лет назад Каины пригласили меня сюда, чтобы проектировать улицы. Мне понравилась их философия о пределах. Человек, следуя тем или иным путям, должен испытывать различные спектры ощущений. Думаю, у меня получилось. Улицы этого города — настоящая нервная система, Бурах. — Это место было живым и без этого города, Юлия. — Это так. Но всему живому свойственно прогрессировать. Жизнь перетекает из одной формы в другую. На каждой из этих систем могут появляться дополнительные. Простите, если говорю сложно. — Нет, я совсем недавно сам говорил о таком. — Я понимаю логику всего, что было здесь и что будет. Я работала на Иквизицию, я высчитывала невозможные вещи. — Да эти Каины, я смотрю, привели в наш город россыпь талантов. Столица-то не обеднеет? — ехидно заметил Артемий. — Что правда, то правда. Вы ведь тоже часть этого уравнения. Вас решили использовать как закон для его решения. Интересный выбор он сделал. — Кто «он»? — Пока не могу объяснить, вам сейчас это ни к чему. Вы нащупали свои символы, вот и двигайтесь по ним дальше. — Что это будет значить для вас? — Для меня? Не переживайте, я в этом уравнении не числюсь как нечто важное, в отличие от некоторых, — Юлия тактично улыбнулась. — А всё-таки, глаза у вас удивительные. Надеюсь, ещё поговорим, — Бурах, улыбаясь, встал с лавки. — А у вас удивительная линейность судьбы. Простите, я не уверена, что это комплимент. Впрочем, желаю вам только хорошего. До свидания. — До свидания. *** Артемий стоял у управы. Он должен был получить документы на дом у Александра Сабурова. Необходимо было коснуться отцовского дома, понять, что там. — Чего прешься вне очереди? — спросил лысый дядька небольшого роста. — Я только спросить. — Всем вам только спросить, а мы тут уже битый час ошиваемся. В патруль хотим завербоваться, на благо общества работать, вот. — Хороший порыв. Бурах быстро прошмыгнул мимо толпы в управу. Перед ним сразу оказался Александр Сабуров, который, по всей видимости, собирался выходить на улицу. Это был сухой, поджарый человек, далеко за сорок. Одежда его была наполовину военная, наполовину милицейская. Взгляд был напыщенно суров, он явно пытался казаться грознее, чем был на самом деле. — Бурах! — Александр сразу понял, кто перед ним. — Извините, в патруль вас не приму, фуражки кончились. — А я со своей пришёл. — По поводу дома вашего отца. Что ж, он ваш. Однако убийца по-прежнему не найден, поэтому вы всё ещё под подозрением. — Убийца и не будет найден, это невозможно. — Что? Что это значит? — Александр напрягся ещё больше, казалось, он вот-вот лопнет. — Ничего, не берите в голову. — Не время для шуточек. Берите ключи и документы. Препятствовать вам принимать наследство не стану. — А хотелось бы, да? — ехидно кривился Гаруспик, забирая бумаги. До дома отца было рукой подать. Бурах шел по улицам, поглощенный своими мыслями. — Ты теперь совсем наш, стало быть? — окликнул его дедушка на лавочке. — Стало быть, совсем ваш. — Про традицию мены помнишь? Давай напомним друг другу, ты и город, кто мы такие. — Хорошо. — Выбирай. Я могу дать тебе свои завязанные руки, пустые внутренности или зашитые глаза. — Завязанные руки. А я даю тебе свою печаль. Подбежала девочка лет четырнадцати. — Аты-баты, шли солдаты, пахнешь степью, пахнешь ватой. Кто родился в сентябре, тот за сутки и помре. — Я родился в сентябре. — Давай тогда днями рождения меняться. Мне уже так долго ничего не дарили. У меня весной, кстати. — Нет, теперь это не имеет смысла. Подошла женщина, степнячка. — Тангэр, Яргачин, возьми, пожалуйста, мою боль. Дочка умерла при родах. — Беру. Взамен даю надежду. — Ты лучше своего отца, нухэрни. Ты приведёшь нас к итогу. Бурах и не заметил, как птичья стая горожан столпилась вокруг него в считанные минуты. Он уделял время каждому. Менялся со всяким. Выслушивал любого. Когда все начали расходиться, Артемий увидел плачущего мальчика, который стоял один вдалеке. — Что случилось? — спросил Бурах. — Да, папка мой, он это... В общем, он имя своё выбросил! — всхлипывал парнишка. — Устарело значит. — А мне кажется, он что-то плохое сделал, решил сменить судьбу. Так нельзя делать, я боюсь за него. — Вчера много плохого произошло, хочешь поменяемся? — Хочу, — всё ещё плача, ответил мальчик. — Ты даёшь мне свои слёзы, а я тебе пару-тройку хороших снов. — Идёт. Спасибо, дядя Бурах! — мальчик легко приобнял Гаруспика. У того аж вата размякла, давно его никто не обнимал. Парень убежал довольный, а Бурах встал покачиваясь. К нему подошла тень. — Напрасно, служитель, себя так тратишь. У тебя одиннадцать дней, на всё тебя так не хватит. — Мы, кажется, уже встречались? — Со мной ты ещё не встречался. — Я просто выполняю свой долг. — Выполняй, это правильно. Но помни, тут людей ещё много. Всех не спасти, каждому не помочь. — Я буду пытаться. Тень растворилась в воздухе. Бурах пошёл дальше. Лестницы в небо и фасады домов улыбались ему. Было что-то в этой монотонности. — Юлия действительно знала, что делает. Иду я по этим улицам, как кровь по вене, и я чувствую себя хорошо. *** Вот и отчий дом. Порог завален подношениями. Степняки были тут очень ранним утром, затем, судя по кроваво-земляным следам, ушли на кладбище, где Артемий уже был. Ключ отворил дверь. В доме было темно, слышно было пение Савьюра. Артемий поднимался на второй этаж. Скрип половиц разбавляли шепоты из разных углов. Что в дальней комнате? Бурах открыл последнюю дверь и не смог увидеть ничего. Всепоглощающий мрак, абсолютная чернота. Гаруспик не смог смотреть на это в упор. Отвернувшись, он панически нащупал ручку двери и захлопнул её обратно. Сердце билось, со лба выступил пот. — Нет, это не мой дом. Я буду жить в том подвале. Здесь мне нечего делать. Артемий взял ещё пару дневников с отчего стола и пошёл на выход. Прямо на пороге он чуть не столкнулся лбами с бакалавром Данковским. — Бурах! Рад вас видеть, как самочувствие после вчерашнего? — спросил Даниил играючи. — Сегодня столько всего произошло, что я уже забыл, что у меня должна болеть голова. — А что вы здесь делаете? — Неправильный вопрос, бакалавр. Что вы здесь делаете? — Я пришел с санитарной проверкой. Мне сообщили, что с этим домом что-то не так. — Лучше бы вам не заходить внутрь. — Это еще почему? — Да воздух там тяжёлый, не понравится вашим столичным ноздрям. — Хм. Всё же, позвольте. Я недолго. — Да сколько угодно, бакалавр. Я тут жить не буду. — Не скажете, почему? — Данковский выглядел подозрительно заинтересованным. — Навевает плохие воспоминания. Я квартирую в подвале заводского корпуса «Машина». Найдите меня там, если понадоблюсь. — Отправлю посыльного, — Даниил ехидно улыбнулся. — Я пошёл. — Постойте, Бурах. Вы случайно не знаете, как попасть в Термитник? — Приходите завтра, он будет открыт. Вечерело. Бурах, забравший приготовленные настои из своей берлоги, переходил рельсы, двигаясь к пристанищу Оспины. В домах хаотично загорался и гас свет, будто везде там были непослушные дети, играющие в «вижу-не вижу». Ночлежка стояла на небольшом отшибе, как бы уже являясь плотью степи, но оставаясь в городе. Артемий вошел. Запах трав и земли мог бы сразить неподготовленного гостя наповал, но для Гаруспика это было родным. На лавках сидели Одонги, Мясники, простые степняки. Один Одонг обратился к Бураху. — Раньше, мы могли спрашивать только у неё, у нашей сестры, и у него — у нашего брата. Теперь будем спрашивать и у тебя, мэдрэл, зурх и яс. — Спрашивайте, — Бурах был как у себя дома, он был спокоен. Один из Одонгов начал: — Я не могу перестать любить себя, из-за тела. Так я не могу проникнуться нашей матерью больше, чем хотелось бы. Я хочу любить только её. — Так откажись от тела. Другой мясник подхватил: — Правда ли, когда всё смешается, не останется ничего, что могло бы различать нас? — Любое целое состоит из частей, часто из радикально разных. Женщина из темного угла была следующей. — Правда ли, что нам не нужны ни слова, ни имена? Правда ли, что все это лишь шелуха, которая мешает смотреть и слушать? — Правда, хэтэй. Последним был понурый степняк. У него не было руки, ноги, уха и глаза. — Я отдал себя всего. Меня надолго не хватило. Правильно ли я поступил? — Правильно. Оспина стояла молча в соседней комнате и смотрела в окно. — Полночь близко. Ямар гое бэ вернуть наш народ в Шэхен — в Ухо, старое место. — В городе нам делать нечего? — Нет, Яргачин. Город больше не нужен. — Сколько тангэров готово идти за мной? — Около дюжины Ярагчинов и Одонхе готовы помочь тебе открыть Короб. — Баярлаа, абгай. Ты верно служишь своему народу. — Я верно служу тебе, сын Исидора. *** Ровно в полночь группа выдвинулась по степи в сторону термитника. Бурах и идущие рядом с ним яргачины достали свои родословные Гхэ — ведущие линии. Им было дозволено раскрывать тела. Теперь они хотели раскрыть термитник. Бурах шел впереди толпы, на лице его была суровость, которую не встретишь ни у каждого живодёра, ни у каждого психопата. Это был человек, умеющий идти до конца, настраивающий себя на самое страшное. Ну и, само собой, как и любой степняк, он совершенно не боялся смерти. Всё таки, стоит заметить, столица немного изменила его. Артемий стал замечать, что в его голове роится множество новых мыслей, которые он сначала считал совершенно ненужными, чуждыми. Гнать их было бессмысленно, они всё равно шли по пятам. Проще научиться с ними договариваться. Проскользнув мимо жилых домов, степняки вышли на прямую дорогу к термитнику. Видимость была плохая. Одонги с топотом побежали вперед, создавая много шума. — Тревога! Тревога! — завопил один из охранников заблаговременно. Все служивые экстренно подпрыгнули и начали искать оружие. Степняки были уже очень близко, когда старший по званию нашел свой револьвер под лавкой. Завязалась настоящая мясорубка. В равном бою физическое превосходство детей Бодхо было слишком велико, чтобы затянуть борьбу надолго. Артемий разил своим Гхэ направо и налево, рассекая тела от плеча до пояса. Одонги ломали спины и черепа служивых своими тяжёлыми руками-дубинами. Мясники рвали плоть зубами и ногтями. Кровь уже не впитывалась в землю, стебли Твири запели настолько звонко, что заглушили тревожный колокол. Выстрелы револьвера глухими ударами хлопали по телам Одонгов, часть мясников упала замертво. — Одонхе, ломайте замок! — кричал Гаруспик, понимая, что вражеское подкрепление будет здесь меньше чем через две минуты. Здоровенный Одонг, который работал на бойнях по имени Шогэ, начал лупить по амбарной цепи своими тяжёлыми культями. Звенья гнулись, трекались, но этого было недостаточно. Артемий пинал дверь ногами, боль отдавалась в бедре. Было слышно, как по ту сторону двери им пытаются помочь, высаживая преграду с петель. Люди с винтовками появились из-за угла. С ними бежали Александр Сабуров и Влад Ольгимский. Времени почти не осталось. Дверь стонала, скрежетала. На цепях оставалась пара звеньев. — Цельсь! — театрально и геройски раздался голос Александра издалека. — Пли! Свинцовая метель обрушилась на штурмующих. Бурах открыл глаза и увидел, что часть его братьев упала замертво. Шогэ прикрыл Гаруспика своим телом. Он хрипел. В этом узком проходе не было пути назад, они были в ловушке. — Перезаряжай! К Бураху подполз раненый Яргачин. — Сын Исидора, позволь мне использовать мой Гхэ, чтобы рассечь замок. — Если он затупится, земля может не принять тебя, брат мой. — Я понимаю, поэтому прошу, брось меня в Горхон из Олоннго, мать поймёт меня. — Обещаю. — Цельсь! — раздалось издалека снова. Резким движением Яргачин перерубил цепь, его нож отломился от рукояти и упал в лужу крови на земле. Артемий схватил товарища и взвалил его на плечо. Ворота наконец сломали изнутри. Из термитника хлынул горячий воздух с непонятными бурыми хлопьями, как от сожжённой бумаги. — Пли! Шогэ закрыл весь проход своим телом. Бурах проскочил с Яргачином на плечах. Сотни рук приняли их и затянули в толпу. Шогэ упал на колени. У него не было рта, но он улыбался глазами. Из его тела сочились соки белой Твири. — Цельсь! Одонг закрыл дверь. — Пли! — барабанная дробь по воротам термитника, звуки падений и грохот сапогов. Они добежали до двери, начали вешать новые замки, наматывать новые цепи, хладнокровно добивать раненых. Звучали голоса Влада и Александра, они кричали друг на друга, будто споря о чём-то. Артемий не мог различить слов. Гаруспик оглянулся, по-прежнему не отпуская спасённого товарища. Он дал ему обещание — это самое святое, что можно сделать. Похоже, что из всей его группы внутрь смогли попасть только они вдвоём. Это значит, остальные мертвы. Вокруг стоял родной народ: другие Яргачины, Одонги, Травяные невесты, простые рабочие. На их лицах было изумление, восхищение и любовь. Воздух был чёрным, на полу лежало множество мёртвых тел. У Бураха резко закружилась голова, и он провалился в едкий сон.