День третий

«В который расскажут сказку». — Бурах, это Бурах! — Наследник Исидора. — Просыпайся, служитель, ты дома. Артемий открыл глаза. Свет факелов ударил в лицо. Он осмотрелся и понял, что находится в маленькой квадратной бетонной комнате, в одном из уголков Термитника. Перед Бурахом стояли одонги, мясники, женщины, дети уклада — все внимательно разглядывали его. — Ши юундэ ерээбши? Сын Бураха, — спросил грозный здоровяк с тавром на щеке. — Я здесь, чтобы соединиться со своим народом. Би хара, тангэры, мы прорывались с боем. — Мы нашли у тебя тавро Удурга, гхэ рода Бурахов. За тобой шли братья, тебя слушает Эспе-Инун. Братья умирали, так да. Один выжил, ты спас его. Би ошохо, Яргачин. Мы счастливы видеть тебя. Теперь, посмотрев тебе в глаза, мы тебя узнали. — Ты один говоришь за всех? — Так да. Би хараа, тебя давно тут не было, холбоон. Мы все одно хоолой. Теперь ты останешься с нами? — Мне нужно поговорить с Матерью Настоятельницей и со старшиной Оюном. — Мать наверху, возможно, она захочет говорить с тобой. Ты узнаешь об этом. Оюн в бойнях, готовится к великому ритуалу. Пройти туда ты сможешь только с позволения Матери, кровный. — Баярлаа, мой народ. Я дома. Хатангэ урмаан, тэгэлгүй яахав. — Сэгнэ дэхэ, сын Исидора. Ты принял правильные пути. Гаруспик встал и осмотрелся. Пройдя мимо толпы, он вышел в коридор. Термитник оправдывал свое название: огромная площадь для транспортировки туш и людей в центре, вокруг витые лестницы с сотнями коридоров. В каждом коридоре — десятки бетонных коробочек. — Шудхэр... Что это за скотские условия? — сказал Артемий вслух, стиснув зубы. Внимание служителя сразу привлекло множество мертвых тел на полу, пустые комнаты, крики и паника повсюду. Стены были испещрены кровавыми рунами. Будто бы покоя здесь не было никогда. Слушать, что говорит народ, было не в первой. Очевидно, что-то здесь нечисто. — В чем дело, хаяла? Почему здесь царят смерть и ужас? — спросил Бурах у мясника. — Оюн начал готовиться к ритуалу. Воздух потяжелел, би хараа. Мудрецы вернулись из степей, Суок тянет руки. В твоих глазах мы увидели, что ты тоже это понял. Очень скоро мы соединимся с Матерью. Ты слышишь крики радости, Яргачин. — Какой ритуал, кровный? — Завтра будет раскрыт последний Аврокс. Часть Боса Туроха, его тень. — Как вы поняли, что пришло время? — Каменный колодец стал слишком тяжело давить на грудь, тиимэл даа. Пора это перерасти. Хара босооли, шагналда Матери Бодхо. — Я хочу увидеть это. — Би хараа, кровный. Спустись в самый низ и войди в облако. Суок встретит своего сына. — Баярлаа, холбоон. Бурах шел через вопли. Он заглядывал в комнаты, слабо освещенные факелами. На полу лежали люди, вывернутые наизнанку. На их лицах застыла искренняя улыбка. Вокруг были бурые хлопья. Дышать становилось труднее с каждой минутой, на голову давило. — Ольгимский подонок... Он запер их здесь, — злу служителя не было предела. Артемий спускался все ниже. Навстречу ему бежали одонги. — Мэдэнэгши нохойн дуун ойртоо мэс, Яргачин? — обратились они к Гаруспику. — Похоже на то. Я иду к черному облаку Суок. — В самом низу, в самом темном углу. — Баярлаа. Бурах продолжал ловить на себе взгляды. В основном, от них шло тепло. Но понимали ли они, что происходит на самом деле? Вот и оно. Постоянно в движении, плотное и живое. Из него торчат локти, пальцы и кисти. Оно висит в воздухе, но при этом как будто прибито к земле. Мысль Суок. — Именно это я видел в степи, когда ехал сюда... Кто-то подошел к нему со спины. Бурах резко обернулся и увидел спасенного им Яргачина. — Кровный, это ты? — спросил Бурах, немного нервничая. — Так да. — Нам нужно в олоннго. Мы должны успеть на ритуал Оюна. — Тая Тычик хочет говорить с тобой. — С чего ты взял? — Потому что я, Мать Настоятельница, зову тебя, служитель, — сказал Яргачин, и его глаза были пусты. Бурах, недолго помолчав, ответил: — Хорошо, ты на самом верху? — Би хараа. В самой красивой комнате. Путь по ступеням наверх был извилист и тяжел. Голова думала все хуже с каждой минутой. Это место страшно наседало на Артемия. Хоть он и был его частью, он успел отвыкнуть от этой тяжести, стал немного другим. Так что удивляться было нечему — ведь любой организм стремится избавиться от чуждых элементов. Любому врачу это было известно. *** В комнате Матери Настоятельницы было светлее, чем где-либо. Пол и стены украшали ковры с узорами в виде линий и тавро. Возле импровизированного трона стояли на страже крупные одонги. На самом троне стояла девочка лет шести и улыбалась Артемию. Увидеть, что Мать Настоятельница — это совсем маленький ребенок, было неожиданно, хотя Бураха это особо не смутило. Однако нельзя было не ощущать напряжения, исходящего от окружавших её тангэров, готовых умереть за свою Мать, защитить её от всего, унести её на руках. — Здравствуй, матушка, — сказал Артемий уважительно и поклонился. — Сайн байна, наайзе Яргачин, — ответила Тая с нотками веселья в голосе. — Я пришел с вопросами. Я вернулся домой издалека. Меня позвал отец, меня позвал долг, меня позвал мой народ. — Так да. Ты наш сувилагш, у тебя участь большая. Так все мои пальчики считают, — сказала Мать с улыбкой, загибая пальцы на своей детской ручке. — Что нас ждет? Что я должен делать? Что является Удургом? — Ждет нас переход! Вот такое слово, как олоннго, но точнее. А ты нашим проводником будешь. Ухэрнэй ерээд байна гүү. — Степь хочет поглотить город? Это воля Бодхо? — спросил Бурах, заранее зная ответ. — Так да. Би хараа, Яргачин. Чтобы мы могли идти дальше, нужна новая форма. — Аспект боли Суок убивает людей. Ты видела, что происходит в других комнатах? — Яргачин, энэ ши юун хун гээшэбши! Смотри внимательнее. Они уже за морем, дома! — Я понимаю... — Не нам спорить с Матушкой, Яргачин. Просто выполни свое предназначение. Сохрани то, что пойдет дальше, — голос Таи Тычик внезапно стал намного взрослее. — Это и есть мой Удург? Тавро, что оставил мне отец? — Так да. Но решать, что будет хатар наада хугжойа, предстоит тебе. Удург — он живой, видишь? Просто хочет уже вернуться на свое место, как бык в стойло. Ты помоги ему, Яргачин. Ты ведь хороший. Ты не ошибешься, знай это. Воля сделает любой выбор правильным. Тая, будучи совсем маленьким ребенком, говорила с полным пониманием вещей, от которых у всех присутствующих стыла кровь. Бурах сидел в оцепенении, убеждаясь в правильности своих предположений. — Открой мне бойни, Мать. Мне нужно на ритуал, а потом на выход. — На выход всегда успеешь, Яргачин. Расскажи мне сказку сначала! А то всё я тебе да я тебе рассказываю! — Какую сказку ты хочешь? — Хамгийн хачирхалтай зүйл юу вэ? Как и любая сказка, про что-нибудь необычное. Но только такую, би хараа, которую я еще не слышала! Лучше вообще сам сочини! — Хорошо, Мать. Я скоро вернусь. *** Бурах сидел возле черного облака Суок, обдумывая всё, что происходило. Он понимал: обратной дороги не будет. Нужно спросить совета у самой боли. Он выпрямился и зашагал к облаку, слегка откинув голову назад, инстинктивно морщась. Суок потянулась к нему навстречу. Пелена закрыла зрение. Гаруспик утонул в темном хороводе, растворился в его объятиях. Резкий вдох, шелест, забвение. Маленький бычок идет по степи. Он знает, что когда-нибудь сможет помочь всем живущим. Они ведь так похожи на него! До такой степени, как будто он сам когда-то их придумал. — Му-му, я вам помогу. Я из темноты пришел, линию свою веду. Не бойтесь, мои дети, вы пройдете со мной. Я вас на своей спине отвезу, к нитям привяжу. И никогда вас не брошу. Да, я люблю молчать и редко говорю, но я всегда вас слышу, му-му. И пошел бычок по пустой степи. За ним следом прорастали травы, текли ручейки. «Я люблю вас всех поровну-поровну-поровну», — говорил бычок, улыбаясь и сверкая глазами. Каждый его шаг оставлял на холодной земле камешки. Они согревали её, и там появлялись люди. Они шли следом за бычком, обнимали его холодными ночами, утешали добрыми словами. Он же поил их своей кровью, кормил своей плотью. Шли они долго-долго, пока не увидели впереди темноту. Люди испугались и прижались к бычку. Часть закрывала его грудью, часть отступала назад, остальные стояли на месте. Темнота была беспросветной, она означала Ничто. Полное отсутствие линий. В ней не было ни начала, ни середины, ни конца. Даже в самых храбрых глазах появился страх. Никто, кроме бычка, не мог смотреть в ту сторону. — Я научу вас принимать пустоту так же, как вы принимаете жизнь, — сказал он и пошел навстречу ей. Люди с ужасом смотрели вслед бычку, но ни один не смог сделать шаг, чтобы последовать за ним. Ужас сковал всех. Весь мир замер в тягостном ожидании. Бычок подошел к темноте и проглотил её. Сделал частью себя, своей природы. Мрачные потоки пошли в его крови. В глазах его появился холод. И он отразил это в детях своих. Люди вышли из укрытий и побежали к своему родителю. Они снова обнимали его, любили ещё сильнее, чем прежде. — Свет и тьма — это две стороны одного и того же, — говорил бычок. — Я дарую вам их обе. Не бойтесь шагнуть туда, где вам всегда были рады. Так появилось добро и зло, всё и ничто. Они возникли из того, что было и всегда будет. Мудрый бычок провел свою линию и показал нам, как вести свои. Время придёт, и горизонт снова закроют тучи. Тогда, возможно, именно тебе придется шагать им навстречу. *** Гаруспик убрал руки от лица. Перед его взором застыло молчаливое благоговение хатангэров и Матери Настоятельницы. Слёзы капали с щёк Артемия. Руки дрожали, в груди жгла непереносимая тяжесть. — Би хараа, служитель, ты доказал, что достоин. Линии параллельные самому великому Босу Туроху, быку из которого сотворился мир, — Тая была последовательна и серьёзна. — Когда я смогу пройти в Бойни? — Завтра на рассвете. Теперь, прощай, Яргачин. Может быть, мы еще увидимся, по крайней мере, во снах. — Прощай, мать. Бурах вышел из комнаты Настоятельницы и пошел в свою бетонную коробку. Его бросало из стороны в сторону, огонь жёг его изнутри, становясь почти невыносимым. — Человек шагает твердо, пока под его ногами есть земля, земля это всё сущее, все что ты можешь увидеть, она и означает любовь, — резко и быстро, будто читая молебен, прозвучал женский голос в его голове. — Что? Кто это сказал? — слабым голосом прошептал Артемий, находясь на грани потери сознания. — Каждый кто одинок, должен соединиться, я объединяю, я складываю, я лестница в небо. Я даю смыслы для тех кто ищет, я даю пищу для голодных. Живое выходит за рамки человека. Человеку больно разбивать свою нелепую скорлупу, но только так приходит истинное взросление. Разве всё уродливое — плохо? Настоящая красота — в любви, а любовь бывает разной. Я люблю вас всех, я помогу вам сойтись во плоти, ведь многие достойны этого, — голос звучал всё быстрее и быстрее, не давая Артемию времени осмыслить. — Я умираю? — Рождаться больно, мужаться больно, умирать не больно. Я грею тебя изнутри, чувствуешь меня? Я с тобой, я с каждым. Настоящая любовь всегда выходит за рамки, ей не нужны высокие стены или другие берега. Только глупые умирают, умные видят настоящее благо. Одоления нет, есть только преодоление. Кому надлежит пережить урок боли, боли милосердие? Только понимающим, что правда в большом и в малом. Нужно научить врачевателей взгляду. — Что? Я чувствую... Я знаю, — Бурах падал на свою кровать. — Нет ничего глупее чем бояться смотреть в глубину. Нет ничего опаснее, чем видеть зло в высшем благе. Становление и переход — это всегда пугает, но я даю свет, я беру за руки, я веду, я готова делать это ради вас. Кто боится меня — просто боится быть вместе. Я линия, я связь. Только за порогом, только за порогом начинается всё настоящее, — продолжала тараторить она. — Я засыпаю. Я... Я люблю тебя. Гаруспик лежал в полном одиночестве. Крики со всех сторон давно уже смешались, превратились в фоновый шум. Факелы в его комнате погасили.