День четвёртый и пятый

«В который раскроют Аврокса». Артемий стоял в туманной полутьме. Это была узкая каменная пещера, со стен которой сочилась грязь, вперемешку с кровью и требухой. Узкий жёлоб выполнял роль кровостока. — Олоннго. Переправа. Я на месте, — язык Гаруспика слегка заплетался. Это означало, что времени и пространства больше не существовало как понятий. Здесь не сменялись день и ночь, зима и лето. Это был отдельный мир, живущий по своим законам, древнее которых не знали даже боги. До сих пор никто не знал, кто построил переправу. Вероятно, она выросла сама, вскормленная кровью земли, воспетая тысячами степных голосов. Служитель уверенно шел вперед, периодически оборачиваясь. Освещение было крайне слабым, поэтому Бурах двигался наощупь. Под ногами что-то чавкало, запах был невыносим. На Артемии не было никакой одежды, но он не ощущал ни тепла, ни холода. Он просто двигался вперед. По каким-то причинам он знал, куда идти. Древнейший храм всей степи. Место, куда нельзя войти и откуда нельзя выйти без разрешения. Ужас боен был непостижим для простого разума — незваные гости падали замертво еще на входе. Из глубины доносилось страшное эхо, от которого у Артемия тряслись колени. Нечто древнее и необъятное, как первородный страх, зашитый в душу каждого, слышалось из недр. Оттуда, где прекращается понимание самого себя. Путь Гаруспика лежал туда. Тело Артемия двигалось в такт варганам, в ритме барабанов. Оно совершало нужные движения само по себе. Круговорот тусклых камней заключил Гаруспика в импровизированную клетку. Его порывы были ритмичны. Он поворачивался, изгибался, опускался на четвереньки, следуя зову звуков. Впереди горел первый костёр. Рядом с ним сидел одинокий одонхе. — Сайн байна, бос. Хатар наада хугжойа? — произнёс он. — Да, это так, — ответил Бурах, продолжая дёргаться. Одонхе достал из костра раскалённое до бела клеймо в виде тавра и приложил его к животу Гаруспика. На лице Артемия не дрогнула ни одна мышца. Кровь кипела, на чистой коже появился первый отпечаток Нэджэл Ва — «идущий по линиям». Бурах продолжал свой путь. Коридоры сжимались вокруг него. Отовсюду доносился грохот и ворчание земли. Хлопьев в воздухе было больше, чем в Термитнике. По углам валялись тела незнакомых существ, о которых Артемию раньше не рассказывал никто. Их кровь на стенах рисовала линии, отражающие все возможные вариации мира. Всё вокруг было в движении. Потолок ходил ходуном, словно Олоннго был одним большим желудком. Рядом пробегали тени, их невозможно было уловить. Лязг чего-то металлического, смешанный с истошными воплями существ, неведомых природе, доносился из-за стен. Гаруспик продолжал двигаться в такт всем этим ритмам. Каждый его шаг оставлял следы на холодной жиже, разлитой повсюду. Он даже не замечал, как топтал кровавую Твирь, которая произрастала прямо на его пути. Внутренний мост был высоко над землёй, а внизу текла река Горхон — место, куда из боен сливали отходы. Бурах увидел знакомую фигуру на краю. Это был тот самый Яргачин, спасённый им. Они поровнялись. — Бу шагна, алыш. Делай, что обещал, — говорил человек, расставив руки. — Мать Бодхо согреет твои следы. После этих слов Гаруспик со всей силы толкнул товарища в грудь. Тело полетело вниз, камнем ударяясь о кромки Олоннго, оставляя на них новые кровавые знаки. Глухой звук удара воды. Горхон встретил своего нового гостя со всеми почестями. В бойнях всё было линейно, хотя со стороны казалось лабиринтом. Тот, кто входил туда, уже не мог заблудиться, ибо обретал своё предназначение. Здесь не было разделения на отдельные смыслы — здесь было только целое. Гаруспик испытывал истинный экстаз, находясь в этом месте. Мимо него пробегали одонги, травяные невесты. Они танцевали с мыслями Суок, которых здесь было невероятно много. Бросая что-то под ноги служителю, они пели песни на старых наречиях. Всё превращалось в кашу, Бурах уже не видел дороги, но это не мешало его ногам следовать ритму и ступать твёрдо, к цели. Впереди стояли степные камни. Они формировали престол. На нём сидела Нара — травяная невеста Гаруспика. Процессия, со служителем во главе, направлялась к ней. Железо и камни вокруг будто помогали петь, помогали вспоминать то, что было до рождения. Что-то очень смутное, но правдивое. Невозможно было не увидеть этого. — Сайн байна, Яргачин, Мэндээ, бос, — сказала Нара, не улыбаясь. — Невеста. Часть моего долга. Открой землю, — бормотал Бурах в трансе. Нара протянула ему его Гхэ. Неизвестно, как оно оказалось у неё. — Открою. Веди линии. Боли нет, есть только благо, — травяная невеста закрыла глаза и легла на спину. Бурах принял орудие и приблизился к телу. Первая линия пошла слева направо, вверху. Мрачные потоки начали сочиться из раны. — Би хара, Яргачин, не опережай нужное время, — говорила она, без нотки болезненности в голосе. Звуки музыки и песнопений вокруг немного стихли. Уклад был рядом и молча внимал действиям своего служителя. Они следили за его руками, которые повиновались судьбе. Бурах провел вторую линию — полукруг ниже рёберных сочленений. Слёзы Бодхо капали из истоков, комья чёрной земли падали на ноги Гаруспику. Третья линия — малый путь. Соединить первую и вторую. Из плоти на камни выпало веретено, которое быстро подняли другие невесты и вложили Гаруспику в левую руку. — Видишь, Яргачин? — спросила Нара. — Вижу. Это плоть Бодхо. Плоть нашей матери. Это... Это прекрасно. — Найдамтай холбоон. Я не прощаюсь. Мы скоро увидимся, — прошептала невеста и закрыла глаза. Жизнь покинула её тело. Звуки ликования раздались позади Бураха. Музыка и песни продолжились с большей громкостью. Он развернулся к Укладу. Тело его было всё в земляных соках вперемешку с кровью. Глаза были пусты. Одонг нёс новое клеймо. Это было тавро Кимцан — «узы крови и жизни». Белая сталь примкнула к груди служителя. Шипение и запах горелого мяса ударили в нос. Артемий стоял неподвижно. Второй этап был пройден. *** Миновавшее расстояние воистину ужасало. Со стороны бойни казались во много раз меньше. Пещеры, наконец, расширились. Шумная церемония продолжалась много часов, без остановок, мимо бычьих и человеческих костей, прибитых к стенам. Гаруспику что-то капало на голову. Его ноги онемели от пройденного пути, поэтому два одонга вели его под руки. Раскаты грома становились всё ближе. Пальцы служителя сжимали родовой Гхэ и веретено. Песни слились в единую речь, где было много знакомых слов, но Артемий не мог вспомнить их. Ему был знаком язык, он это понимал, но сам ответить не мог. Ни одна часть его тела не выбивалась из ритма. Это была стройная система, работающая идеально. Это — эталон понимания предназначения. Эталон принятия своей крови. *** Наконец, после пути длиною в жизнь, перед путниками открылись врата. Уклад остановился. — Бос, дальше идёшь без нас. Мы благодарны тебе, мы любим тебя, Яргачин, — говорила толпа хором. Бурах вышел на открытую местность, будто выточенную из вековых замшелых камней вокруг. Всё ходило ходуном, земля тряслась и ревела. Впереди был зёв — сердце Олоннго, сердце земли. От непостижимого крика матери Бодхо Гаруспик упал на колени и закрыл уши руками. Всё дребезжало, всё было живее любой жизни. Возле великого провала стояла огромная человекоподобная фигура. Она смотрела на Артемия в ожидании. Бурах направился к ней. — Вижу, ты дошёл, кровный. Это то, чего мы все хотели, — проговорило нечто, похожее на быка и человека одновременно, невероятным басом. — Я просто следовал своим линиям, — ответил Артемий покачиваясь. — Так да, холбоон, ты доказал, что верный служитель, — фигура бросила быстрый взгляд на Гхэ и веретено в руках Бураха. — Меня зовут старшина Оюн, я знал твоего отца, кровный. Мы дружили. — Ты должен раскрыть Аврокса, это так? — Так. Я уже раскрыл его вчера, ты немного опоздал. Зачем ты здесь? — Я вернулся, чтобы исполнить долг. — Перед тобой стол, — показал Оюн ни то рукой, ни то копытом на странного вида конструкцию. — Том наймаа, нохойн дуун ойртоо. Связывай вещи, служитель, — сказал старшина убийственным взглядом, которым мог убить неподготовленного человека за мгновения. Бурах молча положил веретено в изголовье стола, разрезал себе руку прямой линией. Бурая кровь пошла по кривому жёлобу, дойдя до основания, где вылилась в тавро странной формы. Гаруспик положил туда своё Гхэ, а сам лёг сверху. Оюн достал третье клеймо из костра. Это было тавро Гёнпа — «Состояние и место, где каждый должен остаться один». Его место было на самой шее Бураха. Ошмётки обугленной плоти падали на стол. Оюн достал свой Гхэ и с размаха пронзил сердце Артемия насквозь. Ритмы уровнялись, лишние звуки ушли. Гаруспик слышал удары из-под земли. Они шли насквозь всего пространства. Ничего, кроме этих пульсаций, больше не было. — Теперь я брошу тебя в зёв. Я буду ждать тебя здесь, бос урмаан, — сказал Оюн. Он взял обмякшее тело Артемия со стола и бросил в провал. Мимо мелькали цветы савьюра, чёрной твири. Было слышно, как два влюблённых обсуждают что-то в каменном дворе. А вот ветерок на другом конце степи колыхнул росинку. Она упала обратно в ручей. Внутри неё был такой же мир, где была такая же росинка. А вот кто-то запустил бумажный кораблик по Горхону. Ветер сначала не хотел провожать его в путь, но потом передумал. А вот Суок склонилась над мраморным гнездом. Сколько же в небе было птиц? *** Гаруспик очнулся от урчания в животе. Но этот живот был не его. Он осмотрелся. Его Гхэ лежал рядом, тавро стали частью его тела, а рана на сердце была зашита. Артемий находился внутри импровизированного кишечника спящей матери. Всё было сделано из плоти, мышц и узлов. Под ногами ощущались желудочные соки, на стенках были наросты и рубцы. Вдруг Артемий снова услышал ритмичный стук. Это были тоны огромного сердца. Бурах приложил руку к груди и понял, что его сердце бьется в такт. А может, у него в груди своего сердца никогда и не было? Служитель пошел на звук по извилистым трактам. Он пролезал через проемы размером с игольное ушко, петлял в темноте. И вот перед ним было гигантское сердце. В него глубоко была вонзена стальная трубка. — Говори со мной... — сказало оно. — Я здесь, мама, я слушаю тебя! — Бурах стоял на коленях, из глаз сочились слёзы. — Помоги мне... — Что с тобой случилось? — Любовь... — Что? Что я должен делать? — Объединить... — Я попробую, — Гаруспик понуро смотрел в пол. Сердце замолчало, продолжая мерно выстукивать ритмы. Бурах увидел в дальней кишке провал, ведущий обратно наверх. Он шагнул в него. *** Его изрыгнули на противоположный конец зёва в Олоннго. Оюн наблюдал издалека. По большой дуге Артемий пошел к нему навстречу. — Я горжусь тобой, кровный, — прогремел старшина. — Мне нужно обратно в город. — Ты мог бы остаться здесь, с нами. Навсегда, — мычал он. — Откажись от мыслей, откажись от речи, слейся в единый поток. Ты достоин этого. — Я должен закончить начатое. Потом уже можно, — Бурах тяжело дышал от усталости. — Хорошо. Этим вечером ты сможешь выйти через Врата Скорби, из которых вывозят забитых быков. Сегодня они будут открыты для тебя. — Сегодня забивали быков? — Одного. — Баярлаа, старшина Оюн, — Бурах поклонился и молча пошел обратно. Его долгий путь лежал по знакомым местам. Заклейменные тавра горели, сердце болело. На него смотрели со всех сторон. Его уважали. Нет ничего более значимого, чем то, что уже произошло. Уклад — это многоголовый зверь. У него тысячи голосов, тысячи конечностей и тысячи чешуек. Но он может рухнуть, если хотя бы одна из них спутает свои пути.