День восьмой

«В который призма ловит свет». Боль. Это первое, что он почувствовал, когда открыл правый глаз. Левый и пытаться не стоило — заплыл напрочь. Артемий осмотрел своё тело. Оно было замотано в тряпьё и травы. То, что ещё недавно было страшными ранами, теперь было заботливо прикрыто. Каждой частичкой своего тела Бурах ощущал любовь Уклада. Гаруспик лежал на кровати в своей Берлоге. Кто-то бережно отнёс его сюда ночью. Воспоминания вчерашнего вечера всплывали осколками в его побитой голове. — Они дома, — шептал Артемий малоподвижной челюстью. — Это главное. Теперь меня ждёт башня. Служитель попытался встать с кровати, как вдруг его тело пробило током. С гримасой на лице он опёрся на оставленный ему возле кровати самодельный костыль и направился к алембику. — Ещё три склянки, — фыркнул Артемий в пустоту. — А лечить уже и некого. Тоже мне, панацея. Позавтракав и закинувшись анальгетиками, Бурах вышел на улицу, опираясь на палку, подобно старцу. День был пасмурный, воздух — свежим. Из гудящей степи дул приятный, влажный ветер. — Если подумать, насколько же вселенной нет до нас дела, — шептал Артемий, поглаживая молодой цветочек савьюра у своих подкошенных ног. — Что бы ни произошло, законы мироздания не изменятся. Мы боремся только ради друг друга. Иное не имеет смысла. Артемий оглянулся и увидел записку, приклеенную к двери его убежища. «В первой половине дня я буду в больнице. Приходите, поговорим. Даниил Д.» — Хорошо, мне как раз по пути. Гаруспик быстро собрал вещи, надел чистый и новый комбинезон, упёрся на костыль и пошёл по шпалам. Сигнальные костры на входе в Средний город почти погасли. Возле них не было привычных дежурных. На земле валялись горы тел, стояла почти гробовая тишина. Песчанка забрала теперь почти две трети всего города. Ещё одна мёртвая зона. Воздух наполнял лишь шелест сквозняков и шёпоты Суок. Артемий шагал, опираясь на костыль, и его глаза наполняли слёзы. — Сколько из них были воистину невинны? Всё это время я заставляю себя думать, что смерть — это высшее благо, переход, как считает Уклад. Но если это воля Матери Бодхо, почему я смог создать панацею? Почему кому-то можно подарить жизнь? Почему эта ответственность лежит на мне? — бормотал он надрывно и уставше. Навстречу ему шёл степняк. Под глазами у него были тёмные круги. — Сайн байна, Яргачин, — уважительно произнёс он. — Я — последний, кто уходит в Шэхен. Сообщаю тебе, что мы отказались от речи. Теперь Уклад не скажет тебе ничего словами. Ты ведь научил нас смотреть и слушать. Баярлаа, бос. Артемий дрожащими остатками левой руки протянул ему две склянки панацеи. — Понял тебя, холбоон. Возьми, выпей сам или поделись с кем-то. Это отводит мысли Суок, если они приходят раньше срока. Мужчина принял щедрый подарок и поклонился. — Прощай, тангэр. Когда всё закончится, я, возможно, смогу прийти в Шэхен и слиться с вами воедино, окончательно, — Бурах смотрел на него снизу вверх, опираясь на палку. — Мы всегда будем рады тебе, урмаан. Баяртай. Здание городского театра, ныне ставшее единственной больницей, позабавило Гаруспика своей нелепостью. Впрочем, на сцене так и должно быть — двойственность ощущений всегда дарит истину между строк. Внутри было холодно, как в морге. На пружинных кроватях, расставленных повсюду, лежали изуродованные мертвецы. Повсюду валялись упаковки от медикаментов, шприцы, кровавые бинты и хирургические инструменты. Возле сцены, под слабым светом керосиновой лампы, сидел Данковский и смотрел в пол. Он не сразу заметил ковыляющего к нему Гаруспика, но когда поднял глаза, искренне ужаснулся. — Кто же это с вами сделал? — спросил Данковский с искренним сочувствием. Тёмные брови его были приподняты. — Да так, исполнил первое предназначение, — проскрипел Бурах, пытаясь отшутиться. — Да вас постельный режим прописан! — Теперь это уже не важно. По ощущениям, осталось всего несколько дней. На том свете отлежимся, Даниил. Данковский немного помолчал и продолжил: — Как видите, успехи у меня так себе. Но Инквизитор сохранила мне жизнь. Лучше бы повесила. — Это ещё что за вздор? — крякнул Артемий, плюхнувшись на соседний стул. — Всё, над чем я работал в столице, все мои научные труды по Танатике были уничтожены. Артемий на мгновение замолчал, обдумывая следующие слова. — Я искренне сочувствую вам, эрдем. Но ничто на этом свете не должно суметь заставить нас сдаться. Даниил молча смотрел на огонёк лампы. — Я не вижу смысла продолжать борьбу. Песчанка выжигает квартал за кварталом. В городе остались лишь крохи населения. Все мои главные помощники мертвы. Вы научились делать панацею, но нам нужны цистерны, а не десяток ампул, — Бакалавр посмотрел Гаруспику в глаза. — Этот город обречён, Артемий. — Я буду действовать до конца, — сухо ответил Бурах. — Ева... Она покончила с собой этой ночью. Простите. Мы с вами не близкие друзья, но я должен был с кем-то поделиться. За эти дни произошло столько кошмара. Я просто не могу держать всё это в себе. — Можете считать меня своим близким другом, — Артемий положил ошмёток левой руки на плечо Данковскому. — Вы не знаете, почему она это сделала? — Могу только предполагать. У вас тут весь город сплошь из мистиков. Она спрыгнула с крыши собора, вероятно, желая вселить в него свою душу. Каины бы объяснили вам лучше. Вы ведь сегодня идёте в Многогранник? Георгий просил зайти к нему перед этим. — Судья? Звучит, как честь, оказанная бароном простолюдину, — хмыкнул Гаруспик. — Он вложил в Многогранник многое. Не стоит недооценивать Каиных, Артемий. Но и бояться их тоже не стоит. Как и башню. Думаю, с вашими бойнями аналогия та же, не находите? — Нахожу. — И ещё. Сегодня утром власти снова писали мне. Завтра здесь будет армия. Артиллерийская часть под командованием генерала Блока. — Генерал Пепел? Народный герой едет в наше страдающее захолустье? Даже не верится. — Наслышаны о нём? Вы ведь были на войне, не так ли? — Был, в Котлах, фельдшером. — Он гений, Артемий. Тридцатилетний генерал. — Зачем нам артиллерия без санитарной роты? Что за бред? — Думаю, вы и сами знаете ответ на этот вопрос, — Даниил опустил глаза. — Крепитесь духом, бакалавр. Я иду навстречу чуду. — Удачи вам, друг, — Данковский попытался выдавить улыбку, но вышло плохо. — И вам того же. На площади Мост царила безмятежность. После вчерашних событий даже не верилось, что пространство способно так быстро менять настроение. Кучи повешенных тел покачивались на эшафотах в такт ветру. Деревянные опоры слегка поскрипывали. Гаруспик обратил внимание на девушку, лежащую под виселицами. В её руках была записка. Любопытство взяло верх, и Артемий направился к ней, эхом отбивая костылем шаги по камням. «Папа, сколько в море капель? Папа, сколько в горе слёз? Папа, спасибо, что это не ты. Вероника». Бурах сложил записку и аккуратно положил её обратно в холодную руку девушки. Артемий зашёл в собор. Писари и исполнители уставились на него, сверля взглядами. Аглая Лилич сидела спиной к двери и что-то писала за столом. Артемий ковылял к ней, костыль его гулко ударял о холодный пол, и это громкое эхо заставило Инквизитора обернуться. Аглая молча окинула истерзанного Гаруспика своим фирменным холодным взглядом, слегка поведя бровью. — Как отличить сон от реальности, Бурах? — её матовый голос прервал тишину. — Как же? — В обычном сне мы не задумываемся, реально ли всё вокруг. Стоит нам сделать это — и сон перестаёт быть сном. — Я готов идти в Многогранник, — сказал служитель, глядя вверх. — Хорошо. Можете приступать. Он ваш. — Завтра здесь будет армия. — Уже знаю, — Аглая немного поморщилась. — Они едут уничтожить город, покончить со всем, уничтожить плоды ваших трудов и открытий. Их цель — стереть это место с лица земли. — Разве вы не в силах им помешать? — наивно спросил Артемий. Аглая слегка усмехнулась кончиками губ. — Армия и Инквизиция всегда соперничали. Поквитаться со мной для них будет дополнительным приятным бонусом. — Обойдутся, — выпалил Артемий, сам того не ожидая. — Если бы всё было так просто. У вас есть миссия — выполняйте её. Это пока всё, что можно сделать. Лилич опустила взгляд. — Тогда я попрошу лишь об одном. Задержите их, насколько это возможно. Осталось всего несколько дней. Всё зависит от меня, я это знаю, — Артемий говорил, перенеся всю тяжесть на свою импровизированную трость. — Сделаю всё, что будет в моих силах. Свободны. И... удачи. Жду вас с отчётом. — Хорошо. аруспик вышел из собора и направился в сторону «Горнов» — домов Каиных. Мимо пробежала девочка, и Артемий едва не задел её костылём. — А из тебя тоже набивка лезет! — медленно, но бойко проговорила она, будто дразнясь. В мастерской судьи царило умиротворение. Вокруг лежали неизвестные механизмы, детали и инструменты. Георгий Каин стоял у окна, глядя на Многогранник, который отсюда, казалось, можно было потрогать рукой. Судья был человеком пожилым и уважаемым. Седые волосы и борода подчёркивали его жизненный опыт. Взгляд мутных глаз был суров, но добр. — Когда мы создавали чудо, думали, что его можно высчитать простыми расчётами, — голос Каина был глубок и гулко отдавался в его широкой груди. — Вы сделали невозможное, — с глубочайшим уважением произнёс Артемий, опускаясь на табуретку у дверей. — Оно не может существовать, не должно. — Почему вы так говорите? — Любая система — это в первую очередь отлаженный механизм, Артемий. Всё должно играть свою роль и выполнять свою функцию. Выбиваться запрещено. Чудо не несёт в себе никакого смысла, у него нет задачи. Поэтому оно всегда оказывается лишним. — На другом берегу? — Да. И не только там. — Мы должны делать всё, что в наших силах, чтобы подобное могло существовать. — У нас нет для этого никаких сил, Артемий. У нас есть только грёзы. — Их порой тоже достаточно. Судья, наконец, развернулся к Артемию лицом. — Сражайтесь, Бурах. Всегда оставайтесь таким же смелым. Вы будете примером для каждого поколения. Такой персонаж всегда найдёт отклик у людей. — Что ждёт меня внутри, судья? — Счастье. Сегодня вы сможете понять, почему дети не могут спуститься оттуда. Ваш взор будет открыт. Многогранник — кузница снов и мечтаний. Самых сокровенных. Я прошу вас только об одном, Артемий. Не останьтесь там. Вы нужны своему городу. — Не останусь. — Прощайте, Бурах. Жаль, что у нас было так мало времени на общение. Вы могли бы стать другом нашей семьи. — Не исключено. *** Гаруспик стоял перед Многогранником. Огромная рогатая башня уходила высоко в небо, причесывая густые тучи. От неё исходило синеватое, едва уловимое свечение. Бурах ступил на лестницу. Каждый шаг давался ему с трудом — впереди был долгий путь. Крылатые пролёты мелькали мимо. Дети сидели по краям лестниц, не говоря ему ни слова, лишь провожая служителя взглядами. Костыль скользил по узким ступеням, а башня покачивалась под порывами ветра. Земля далеко внизу казалась живой, ходила ходуном. Каменный Двор теперь выглядел крошечным, словно помещался на ладони. Интересно, смотрит ли сейчас кто-нибудь оттуда, снизу вверх? Может быть судья? Может бакалавр бросает на силуэт Бураха печальный взгляд? Или Аглая Лилич отслеживает его неуклюжие шаги через окно собора? Вершина была уже близко. Небо озаряли таинственные узоры, как будто начерченные чьей-то незримой рукой. Они соединялись в сложные переплетения. — Я уже видел это где-то... Точно! Это было в бойнях! Эти линии! — его крик уносил штормовой ветер. Схема устройства мира повторялась здесь, словно под копирку, вместе с древними рунами на каменных стенах Олоннго. Поверить в это было почти невозможно, но Бурах чувствовал внутреннюю логику происходящего. — Мир всё-таки красив, — прошептал Артемий с благоговением. — Как можно не любить жизнь? Вход в башню был на самой вершине. Среди бумажных крыльев, стекла и светильников чернела зевающая дыра. — Точь-в-точь как зёв в Олоннго! — Артемия захлестнула волна трепетного восхищения от этих удивительных совпадений. Служитель шагнул навстречу свету. *** Мягкие тона ослепили Бураха. Он закрыл лицо руками. Когда глаза привыкли, он увидел, что стоит где-то в ночной степи. На небе сияли звёзды и цветные сферы, всё было в постоянном движении. Это было самое красивое ночное небо, которое только можно увидеть в жизни. Ветерок слегка покачивал травинки. К нему подошла женщина. — Артемий, опять ты гуляешь без присмотра? — Прости, мама, я просто хотел посмотреть на звёзды, как это делает папа! — Сынок, папа знает, как делать это правильно. Вдруг звёздочка окажется слишком яркой? Тогда глазки будут болеть. — Мама, а папа скоро вернётся? — Конечно, смотри, а вот и он идёт! Отец подошёл к жене и сыну. — Какая спокойная ночь. Я нашёл на небе сразу сотню новых звёзд! — сказал он жене. — Ты у меня самый лучший звездочёт в мире, — ответила мама со смехом. Папа наклонился к Артемию. — Ну что, бычок мой, как твои дела? Продолжаешь играть в доктора? — Да, папа! А ещё я самый-самый добрый в мире! Я хочу всех лечить и всем помогать! Родители улыбнулись. — У тебя всё получится, осталось совсем немножко — и ты вырастешь большой-большой и очень важный! — А почему кто-нибудь вообще болеет? Почему нельзя, чтобы все были здоровыми и жили по тысяче лет? Мама с папой переглянулись. — Потому что все мы должны уступать место чему-то новому. На всех ведь мира не хватит. А чудесам нужно места ещё больше. — Но так нечестно! Я не хочу, чтобы вы когда-нибудь умерли! — Мы всегда будем с тобой, сынок, а ты всегда будешь с нами. В наших сердцах. — А что значит быть в чьём-то сердце? — Это значит любить кого-то больше, чем свою жизнь. Это умеет только сердце. — Почему вы полюбили друг друга? — Мы не похожи. Мы будто из разных миров. Сначала, мы не понимали друг друга, говорили на разных языках. Теперь, мы поняли, что больше никогда не сможем друг без друга. — А я смогу так, как вы? — Конечно сможешь. Ты ведь будешь доктором, ты будешь всех любить и всем помогать. И все будут любить тебя в ответ. — Мама, я думаю, что во всём мире нет ничего лучше, чем когда мама и папа вместе и любят друг друга крепко-крепко! — Это правда, сынок. Ты очень хороший. Мы гордимся тобой. — Вы ведь правда всегда будете вместе и никогда не расстанетесь? — Правда, Артемий. Прохладный ветер налетел внезапным порывом. — Мне пора идти. Меня кто-то зовёт. — Иди, мой милый. Ничего не бойся и никогда не отворачивайся. Сохрани в себе нашу любовь. Научи других этому. — Я обещаю! — Ступай же, сынок! Неси в мир то, чему научился! Мы тебя любим очень сильно! Помни... *** Поздний вечер. Артемий лежал у подножия Многогранника с костылём в обнимку и рыдал навзрыд. Башня мягко окутывала его нежно-синим светом. Он был абсолютно один. День подошёл к концу.