Кровь и клятва

"Никогда не обольщайся хорошему отношению, тебе найдут замену с такой скоростью, как будто тебя и не было."

Норвегия, 961 год от Рождества Христова

Зима в Норвегии — не время года — испытание. Холод приходит незваным гостем и остается надолго, замораживая реки до самого дна, заметая тропы, отрезая поселки друг от друга так надежно, словно между ними вырастают стены из льда и снега. В такие месяцы связь между людьми держится только на памяти и надежде: памяти о тех, кто живет в соседней долине, и надежде, что они тоже переживут эту зиму. Письма не ходят, гонцы не рискуют — слишком велика цена ошибки. Остается только ждать весны и верить. Люди здесь живут большими семьями — до тридцати человек под одной крышей. Длинные дома, сложенные из тяжелых бревен, тянутся на десятки метров, вмещая всех: дедов, отцов, сыновей, внуков, незамужних сестер и вдовых теток. Здесь рождаются, живут и умирают, не покидая порога. Здесь каждый знает свое место и свою работу. Земля для норманна — не просто собственность. Земля — это жизнь. Каждый клочок вспахан, каждый камень убран с поля, каждый надел переходит от отца к сыну, и горе тому, кто попытается отнять его силой или хитростью. За землю здесь убивают. За землю здесь умирают. Этот мир жесток, прост и понятен. Здесь нет места сомнениям — только долг, только кровь, только земля. И те, кто рожден в этом мире, принимают его правила не задумываясь. Потому что задуматься — значит погибнуть. В тот год, когда старый конунг Хакон Добрый закрыл глаза навсегда, Норвегия затаила дыхание. Он был хорошим правителем — мудрым, справедливым, склонным к миру. При нем страна жила спокойно, насколько вообще может быть спокойно в земле, где каждый второй с детства держит в руках топор. Он пытался привить норвежцам христианство и, пусть не преуспел, но хотя бы заставил задуматься. Его сын, Харальд Второй Эрикссон, был другим. Совсем другим. Через три дня после коронации новый конунг созвал воинов и отправил их в набег — не на врагов, не на чужаков, а на своих. На тех, кто, как он считал, недостаточно быстро присягнул ему на верность. Двор замер. Советники переглядывались, воины роптали, но вслух не сказал никто. Харальд смотрел на них так, что слова застревали в горле. Он был высок, широк в плечах, с темными, почти черными волосами, падавшими на плечи тяжелыми прядями. Глаза — серые, холодные, как зимнее море, — не выражали ничего, кроме спокойного, уверенного расчета. Он не пил лишнего, не буйствовал, не поднимал руку на своих без причины. Но от одного его взгляда мурашки бежали по коже. Это был хищник. Хищник, который только что дорвался до власти. И единственная, кто могла смотреть ему в глаза не отводя взгляда, сидела сейчас напротив него за дубовым столом в его личных покоях. Длинные платиновые волосы заплетены в тугую косу, уложенную вокруг головы. Лицо — бесстрастная маска, на которой не прочесть ни единой мысли. Розовая рубаха из тонкого льна облегает плечи, поверх — черный сарафан с золотой вышивкой на груди и по подолу. На шее — тяжелая золотая цепь, каждое звено которой стоило небольшого хутора. На безымянном пальце правой руки — кольцо с крупным рубином, темным, как запекшаяся кровь. В ушах — массивные серьги, явно не местной работы, — память о Византии, где она прожила почти столетие. Ее здесь называли по-разному: Чужеземка, Белая ведьма, та, что не стареет. Она появилась при дворе Хакона четыре года назад — тихо, незаметно, через череду удачных советов и странных совпадений. Болезни врагов, которые умирали, так и не успев обнажить меч, урожаи, которые вызревали там, где, казалось, ничего не могло вырасти. Предсказания погоды, которые сбывались с точностью до часа. Старый конунг ценил ее. Молодой — остерегался, но держал при себе. Харальд знал, кто она. Знал, что она старше его прапрадеда, знал, что она может убить одним взглядом. И чувствовал к ней странное притяжение — смесь страха, уважения и чего-то еще, чему он не мог подобрать имени. Огонь в очаге почти догорел, в покоях было тихо, только ветер завывал за стенами длинного дома, напоминая о зиме, которая еще не ушла, хотя на дворе стоял уже месяц эйнмануд — март по христианскому счету. Йоанна сидела в резном кресле у огня, выпрямив спину, положив руки на подлокотники. Конунг стоял у окна, затянутого бычьим пузырем, и смотрел в темноту. Молчание длилось долго, первым заговорил Харальд — не оборачиваясь: — Ты не одобряешь. — Я не высказывала своего мнения, — голос ее был ровным, как вода в глубоком колодце. — Зачем высказывать то, что и так читается на лице? — Он повернулся. — Ты сидишь здесь третий час и молчишь. Это красноречивее любых слов. — Если конунг желает, чтобы я говорила, он может приказать. Харальд усмехнулся. Приказать ей — все равно что приказать ветру не дуть. — Я не желаю приказывать. Я желаю услышать твое мнение, по доброй воле. — По доброй воле, — повторила Йоанна, пробуя слова на вкус. — Хорошо. Я думаю, ты совершаешь глупость. — Какую именно? — Ту, что ты задумал. — Она чуть наклонила голову, разглядывая его, как энтомолог разглядывает редкое насекомое. — Ты хочешь наказать тех, кто не присягнул тебе сразу. Хочешь, чтобы они запомнили твое имя. Это понятно, но между «запомнили» и «возненавидели» — тонкая грань. — Я знаю, где проходит эта грань. — Знаешь ли? — Она позволила себе тень улыбки. — Твой отец правил двадцать лет, и за эти двадцать лет ни один норвежец не поднял на него руку. Он не жег деревни, не угонял скот, не убивал без причины и его запомнили. — Моего отца запомнили как доброго. — В голосе Харальда прорезалась сталь. — Меня запомнят как сильного. — Силу можно показывать по-разному. Иногда самый сильный удар — тот, который не наносят. Харальд подошел к столу, взял кубок с остатками вина, но пить не стал — просто повертел в пальцах. — Ты говоришь загадками, ведьма. — Я говорю так, как привыкла за за свои годы. — Она чуть пожала плечами. — Если конунгу нужны простые ответы, ему стоит спрашивать простых людей. — Простые люди боятся мне перечить. — А я не боюсь, именно поэтому ты держишь меня при дворе. Он посмотрел на нее — долгим, изучающим взглядом. Она выдержала этот взгляд, не дрогнув. — Ты могла бы править любым королевством, — сказал он наконец. — Почему не правила? — Потому что не хотела. — А чего ты хочешь? Вопрос повис в воздухе. Йоанна молчала так долго, что Харальд уже решил — не ответит. Но она ответила: — Покоя. — И что же мешает тебе его обрести? — Люди. — Она поднялась, поправила складки сарафана. — Люди, которые совершают глупости. Я думала, что за шесть веков привыкну, но до сих пор не привыкла. Она направилась к двери, у порога задержалась. — Если ты все же решишься на этот набег, — произнесла она, не оборачиваясь, — проследи, чтобы твои воины не трогали детей, детская кровь пахнет иначе, её е труднее отмыть. И вышла. Харальд долго стоял, глядя на закрытую дверь. Потом осушил кубок одним глотком и швырнул его в угол. Через три дня набег состоялся. Воины вернулись под вечер, пьяные от крови и безнаказанности. Они ввалились в главный зал, волоча добычу: мешки с зерном, оружие, украшения, чью-то утварь. И двух девушек. Йоанна стояла в тени колонны, наблюдая. Девушки были связаны по рукам и ногам, в грязных, изодранных одеждах. Одна — высокая шатенка с карими глазами, которые метали молнии. Вторая — чуть ниже, светловолосая, с такими же карими глазами, но взгляд ее был иным: спокойным, почти отсутствующим. Словно она смотрела не на зал, полный вооруженных мужчин, а куда-то сквозь них. Сёстры. Это было видно с первого взгляда. Рядом с ними стоял молодой воин — тот самый беловолосый парень, которого Йоанна приметила еще месяц назад. Майкл. Он единственный из всех не выглядел опьяненным победой. Он стоял, положив руку на плечо светловолосой, и взгляд его был настороженным. — Кто это? Голос Харальда перекрыл шум пира. Конунг шагнул вперед, разглядывая пленниц. — Мы нашли их в деревне, конунг, — выступил вперед один из воинов, молодой парень, почти мальчик. — Старуха сказала, они ведьмы. Мы подумали — могут пригодиться. Харальд медленно обошел девушек по кругу. Шатенка проводила его горящим ненавистью взглядом. Блондинка даже не шелохнулась. — Ведьмы, — повторил конунг. — Хватит с меня одной ведьмы. Он бросил быстрый взгляд в сторону колонны, где стояла Йоанна, и добавил: — Толку мало, а болтает много. В зале засмеялись, Йоанна не шевельнулась. Харальд повернулся к пленницам: — Можете развлечься. А потом избавьтесь от них. — Нет! Крик шатенки прорезал воздух. Она рванулась вперед — так, что веревки впились в запястья, — и рухнула на колени перед конунгом. — Я сделаю все, что скажешь. Все, что угодно. — Голос ее дрожал, но не от страха — от отчаянной решимости. — Только не трогай мою сестру. Прошу. В зале стало тихо, даже пьяные воины притихли, глядя на эту сцену. Харальд смотрел на шатенку сверху вниз. На лице его не было ни жалости, ни интереса — только холодный расчет. — Все, что угодно? — Все. — Ты — ведьма? Девушка замерла. На мгновение в ее глазах мелькнуло сомнение. — Да. — Значит, можешь сделать моих воинов сильнее? Неуязвимыми? — Я... — Она запнулась. — Я умею готовить зелья для силы, для выносливости, для исцеления ран. Но неуязвимость... — Значит, сделаешь то, что умеешь. — Харальд кивнул страже. — Отведите их в каморку при кухне и приставьте охрану. — А сестра? — выдохнула шатенка. — Сестра будет жить. Пока ты служишь мне, с ней ничего не случится. — Он помолчал и добавил с тенью усмешки: — Даю слово конунга. Что стоило слово конунга, Йоанна знала лучше многих, но девушка, кажется, поверила. Прошло полгода. Все это время Йоанна наблюдала. Она всегда умела ждать — шесть веков жизни научили ее терпению, которому позавидовал бы камень. Она наблюдала за тем, как Далия, так звали шатенку, работает день и ночь, смешивая травы и нашептывая заклинания. Как ее зелья становятся все сильнее, а сама она — все бледнее и тоньше, словно с каждым снадобьем отдавала частицу себя. Как Эстер, — светловолосая, — помогает ей молча, без жалоб, но все чаще пропадает где-то за пределами длинного дома. И как Майкл, беловолосый воин, смотрит на младшую из сестер. Она наблюдала и ждала. Чего именно — она и сама не могла бы сказать. Возможно, ей просто было любопытно. Возможно — она чувствовала в этих двух девушках что-то знакомое. Что-то, что напоминало ей о тех временах, когда она сама была не одна. В тот день Йоанна вошла в каморку сестер без стука. Далия стояла у стола, перебирая связки сушеных трав. Пальцы ее двигались машинально — отщипнуть, растереть, бросить в ступку. За полгода она выучила этот ритуал наизусть. — Зелье еще не готово, — сказала она, не оборачиваясь. — Приходите вечером. — Я не за зельем. Далия вздрогнула и резко обернулась. В дверях стояла та самая женщина — беловолосая, с золотой цепью на шее и холодными синими глазами. Та, кого боялся даже конунг, хотя никогда не признал бы этого вслух. — Как тебя зовут? — спросила Йоанна, проходя внутрь. Двигалась она плавно, почти бесшумно, и Далия невольно отступила на шаг. — Далия. — Далия. — Йоанна попробовала имя на вкус. — Хорошее имя, старое. Так звали одну из нимф в рощах Аркадии. Она славилась тем, что была готова умереть за тех, кого любила. Далия молчала, она не знала ни Аркадии, ни нимф, но что-то в тоне верховной заставило ее насторожиться. Йоанна подошла к столу, взяла щепотку какой-то травы, растерла между пальцами, понюхала. — Твоя сестра. Где она? Вопрос был задан тем же ровным тоном, но Далия почувствовала в нем скрытый крючок. — В лесу, — неуверенно произнесла Далия, не до конца понимая мотивов ведьмы, стоящей перед ней. — За травами пошла. — Одна? — Да. Йоанна кивнула, продолжая перебирать травы. Молчание тянулось долго, и Далия уже хотела спросить, что верховной нужно на самом деле, когда та заговорила снова: — Знаешь, что я вижу, когда смотрю на тебя? — Что? — голос Далии прозвучал глухо. — Жертву. — Йоанна повернулась и посмотрела ей прямо в глаза. — Ты готова отдать жизнь за сестру. Работаешь день и ночь, бледнеешь, худеешь, отдаешь свою силу — ради нее. Это вызывает уважение. Она сделала паузу, Далия стояла неподвижно, сжимая в кулаке пучок мяты. — Но знаешь, что еще я вижу? — продолжила Йоанна. — Что твоя сестра этого не ценит. — Вы не знаете Эстер, — резко ответила Далия. — Вы не знаете, через что мы прошли. — Через многое, я полагаю. — Йоанна чуть склонила голову. — Но сейчас, в эту минуту, ты стоишь здесь и готовишь зелье для людей, которые убили твоих соседей. А твоя сестра... — она помедлила, — ...гуляет у ручья с молодым человеком по имени Майкл. Я полагаю, ты его знаешь. Лицо Далии побелело. Не просто побледнело — стало серым, как зола. — Откуда вы... — Я многое вижу. — Йоанна пожала плечами. — Это не обвинение, просто наблюдение. Было бы жаль, если бы твоя жертва оказалась напрасной. Она повернулась к двери. — Да, и еще. — Она задержалась на пороге. — Для того зелья, что ты готовишь, нужно больше змеиной крови. Втрое против обычного, тогда эффект будет сильнее и продлится дольше. Дверь закрылась. Снаружи Йоанна прижалась спиной к бревенчатой стене и закрыла глаза. Она слышала, как Далия внутри тяжело дышит — часто, рвано, словно загнанный зверь. Слышала, как что-то падает на пол — кажется, ступка. Слышала тихие, сдавленные рыдания. Зачем она это сделала? Она не знала. Или не хотела знать. Вечером того же дня Йоанна снова стояла в тени — на этот раз у дверей каморки сестер. Она не подслушивала, просто оказалась рядом, просто ждала, сама не зная чего. Легкие шаги, запыхавшийся голос: — Я вернулась! Эстер влетела в комнату, сбрасывая на стол охапку трав. Щеки ее раскраснелись от бега, глаза сияли. Она была счастлива — это бросалось в глаза сразу, как бросается в глаза огонь в темноте. Далия стояла у стола спиной к ней. — Где ты была? — В лесу. За травами ходила, как ты просила. — Эстер наконец подняла глаза и замерла. — Что-то случилось? Далия медленно повернулась. Лицо ее было спокойным — слишком спокойным, неестественно спокойным. — Ты снова гуляла с Майклом. Это был не вопрос. Эстер опустила глаза. — Далия... — Я же запретила тебе! — Послушай... — Нет. — Старшая сестра шагнула вперед, схватила младшую за руки — почти грубо, отчаянно. — Это ты послушай. Я готовила это зелье несколько месяцев, оно почти готово. Если мы выпьем его, то станем сильнее и сможем сбежать. Сбежать отсюда, понимаешь? Она говорила быстро, сбивчиво, и каждое слово падало, как камень. Эстер смотрела на нее широко раскрытыми глазами. А потом мягко, осторожно высвободила руки. — Я не хочу уходить. Тишина. — Что? — Я хочу остаться здесь с Майклом. — Голос Эстер дрожал, но слова были твердыми. — Я хочу забыть о магии, хочу детей, семью, обычную жизнь, как у всех. Далия смотрела на сестру так, словно видела ее впервые. — Но ты обещала, — прошептала она. — Помнишь нашу клятву? В ту ночь, когда сожгли маму? Всегда и навечно. Ты поклялась, что мы всегда будем вместе. — И мы будем. — Эстер шагнула вперед, попыталась взять сестру за руку. — То, что я выйду за Майкла, ничего не изменит. Мы навсегда останемся сестрами, я всегда буду рядом, всегда буду любить тебя. Всегда и навечно. Далия молчала так долго, что Эстер уже решила — простила. Потом она отняла руки. — Уходи. — Что? — Убирайся. Прочь. — Далия... — Вон! Эстер отшатнулась, как от удара. Глаза ее наполнились слезами, губы задрожали. Она попятилась к двери, все еще надеясь, что сестра передумает, окликнет, остановит. Не окликнула, не остановила. Дверь захлопнулась. Далия рухнула на скамью, закрыла лицо руками и зарыдала — глухо, безнадежно, как воет раненый зверь. Снаружи Йоанна слушала и не чувствовала ничего. Почти ничего. Когда-то она тоже клялась. Тоже обещала быть рядом всегда и навечно. Тоже верила, что сестра — это навсегда. Августина, — её е сестра по духу, по магии крови. Которая умерла у нее на руках — не предала, не ушла, просто умерла, потому что люди смертны, а она, Йоанна, нет. Зависть — вот что это было. Зависть к Эстер, у которой была сестра, готовая умереть за нее. Зависть к Далии, у которой была сестра, которую она могла любить так сильно, что эта любовь душила. Зависть к ним обеим — потому что у них все еще был выбор. А у нее — только память. Йоанна отлепилась от стены и пошла прочь. Зачем она это сделала? Теперь она знала ответ. Просто чтобы посмотреть, что будет. Просто чтобы увидеть, сломается ли эта нелепая, отчаянная, невозможная любовь под тяжестью реальности. Просто чтобы доказать себе: ничто не вечно. Даже самая сильная клятва. Она оказалась права. И от этого было горько. На следующее утро Далия исчезла. Просто испарилась, словно ее никогда не было. В каморке остались только травы, остывшая зола в очаге и недопитое зелье в глиняной чашке — то самое, которое должно было дать им силу для побега. Четыре капли, она оставила ровно четыре капли — достаточно для одного человека, но не для двоих. Эстер искала ее три дня. Обшарила каждый угол, каждый закоулок, каждый дом в поселении. Спрашивала у всех — никто не видел, никто не знал. На четвертый день Майкл нашел ее на берегу фьорда. Она сидела на камне, обхватив колени руками, и смотрела на серую воду пустыми, высохшими глазами. — Она ушла, — сказала Эстер, не оборачиваясь. — Из-за меня. Майкл сел рядом. Он не был красноречив — этот высокий, широкоплечий парень с белыми кудрями и синими глазами, типичный викинг, умевший лучше обращаться с мечом, чем со словами. Но сейчас он нашел нужные — или просто те, что шли от сердца. — Ты не виновата. — Виновата. Я нарушила клятву. — Эстер наконец повернулась к нему, и лицо ее было мокрым от слез, хотя она сама не заметила, когда заплакала. — Мы поклялись быть вместе всегда, а я... я выбрала тебя. — Ты выбрала жизнь. — Он взял ее за руку — осторожно, словно боялся сломать. — Разве это грех? Она не ответила, просто прижалась к его плечу и заплакала — громко, навзрыд, как ребенок. Впервые за эти дни. Через два месяца они поженились. Свадьба была скромной — насколько вообще может быть скромной свадьба при дворе конунга. Воины пили, стучали кружками, кричали здравицы. Эстер стояла рядом с Майклом — бледная, но с улыбкой на губах, — и принимала поздравления. Йоанна пришла, когда пир был в самом разгаре. Она стояла в стороне, у дальней стены, и смотрела на молодых. Никто не заметил ее появления, никто, кроме Эстер. Девушка вдруг подняла голову и встретилась с ней взглядом. На мгновение между ними повисло что-то — не вражда, не страх, а странное, почти родственное понимание. Словно Эстер знала, знала, что верховная сказала Далии в тот день. Знала — и не винила. Йоанна первой отвела взгляд. Она подошла к столу, налила себе вина и подняла кубок, обращаясь к невесте: — За твое счастье. Эстер молча кивнула, принимая тост. А потом Йоанна наклонилась к ее уху и добавила — тихо, почти неслышно: — Твоя сестра была права, ты не ценила ее. И ушла прежде, чем Эстер успела ответить. Четыре месяца спустя Йоанна покинула Норвегию. Харальд не удерживал. Он понимал: такие, как она, не принадлежат никому — ни конунгам, ни странам, ни эпохам. Она пришла сама и ушла сама, оставив после себя только память. И пожалуй, единственное, о чем он жалел, — что так и не понял ее до конца. Йоанна уходила на рассвете, когда фьорд еще был подернут туманом, а небо на востоке только начинало светлеть. За спиной остались длинные дома, крики чаек и холодное море. Впереди — новые земли, новые люди, новые правители, которые будут совершать те же ошибки. Она шла по пустынному берегу и думала о том, что Далия так и не вернулась. Думала об Эстер, которая, наверное, уже ждёт от Майкла первого ребенка. Думала об Августине и Октавии, чьи лица становились все более размытыми с каждым десятилетием. Думала о матери — женщине, которую убила одним взглядом много лет тому назад. «Всегда и навечно», — прошептала она себе под нос и горько усмехнулась. Ничто не вечно, но клятвы, ни память, ни любовь. Но что-то внутри нее — то самое, что когда-то заставило пришить пурпурную ленту к подолу дворцового платья, — все еще отказывалось в это верить.