Рассвет над фьордом

"Неблагополучная семья – это любая семья, в которой есть более одного человека."

Норвегия, зима 976 года от Рождества Христова

Дорога уходила в белую бесконечность. Снег падал крупными хлопьями, залепляя глаза, заметая следы, стирая границу между небом и землей. В такую погоду даже волки сидят по норам, даже ветер затихает, уважая силу норвежской зимы. Но она шла. Шаги ее были уверенными — не потому, что она знала дорогу, а потому, что давно перестала бояться заблудиться. Сиреневое платье с фиолетовой вставкой на груди, длинные рукава, зеленый плащ с меховым воротником — она выглядела как видение, как дух, явившийся из древних саг. Пурга завывала вокруг, бросала в лицо пригоршни ледяной крупы, но Йоанна ступала по снегу, не оставляя следов, и снежная пелена расступалась перед ней, словно вода. В ее глазах застыла загадка. Та самая, что мучила ее все эти пятнадцать лет. Она думала о Далии. О той отчаянной, невозможной любви, которую шатенка испытывала к своей сестре. О том, как яростно она боролась за Эстер — даже когда та этого не ценила. О том, как ушла в ночь, не простившись, и больше не вернулась. «Видимо, то, как Далия так страстно боролась за свою сестру, вдохновило меня, — написала Йоанна в дневнике перед отъездом. — Может быть, это вызвало у меня смешанное чувство зависти и благодарности, потому что никто раньше не стоял на моей защите так, как ты и, конечно же, Октавия. Вечная память вам обеим». Августина. Октавия. Две женщины, которые стали для нее семьей и которых больше нет. А теперь есть только снег, холод и смутное чувство, что именно здесь, в этой заснеженной глуши, ее ждет что-то важное. Что-то, ради чего она прожила эти пятнадцать лет в скитаниях — от Дании до Ладоги, от Ладоги до Константинополя и обратно, — и вот теперь, словно ведомая невидимой рукой, возвращается туда, где все началось. Дом появился из белой мглы внезапно — небольшой, крытый почерневшей от времени дранкой, с окнами, затянутыми бычьим пузырем, из-за которых лился теплый желтоватый свет. Ледяное кружево украшало стены, превращая обычное жилище в чертог снежной королевы. У порога стояла маленькая ель, почти полностью засыпанная снегом — только верхушка торчала, как зеленая стрела. Должно быть, Финн срубил ее перед зимним солнцестоянием и не успел убрать. Или не захотел. Йоанна остановилась. Опустила руку на старую дверь — дерево было холодным, но внутри чувствовалось тепло, жизнь, дыхание. Она постучала. Звук разнесся в тишине, как удар колокола. Шаги внутри — тихие, неуверенные, детские. Дверь приоткрылась ровно настолько, чтобы в щель мог просунуться курносый нос. — Ты кто? Мальчик лет пяти, светловолосый, с локонами, похожими на солнечные лучи, разбегающиеся во все стороны. Рубашка чуть больше нужного размера сползала с плеча, открывая острую ключицу. Большие глаза — карие, материнские — смотрели на незнакомку с любопытством и опаской. Йоанна присела на корточки, чтобы быть с ним на одном уровне. Губы ее тронула улыбка — теплая, настоящая, какой она не улыбалась уже много лет. — Привет. Как тебя зовут? Мальчик отступил на шаг, спрятался за дверной косяк, но любопытство пересилило страх. — Финн. — Он нахмурился, стараясь выглядеть серьезным. — А тебя? — Йоанна. Красивое имя у тебя, Финн. Ты впустишь меня? — Родители сказали никого не впускать до их прихода. — Он скрестил руки на груди, копируя отцовский жест, и Йоанна едва сдержала улыбку. — Они ушли к Каруну. Карун — это старшина. — Я знаю, кто такой Карун, — мягко сказала она. — И я знакома с твоими родителями. Думаю, они не будут против. К тому же, — она сделала паузу, — если бы я хотела причинить вред, защитное поле вокруг дома не пустило бы меня. Так что не переживай. Финн моргнул. Переварил услышанное. И вдруг его лицо озарилось таким восторгом, будто ему явился сам Один. — Ты ведьма?! Йоанна кивнула, пряча улыбку. Мальчик захлопал в ладоши, подпрыгнул на месте и распахнул дверь шире, впуская гостью в святая святых — свой маленький мир. В доме было тепло. Пахло хвойным отваром, свежим хлебом и еще чем-то неуловимо знакомым, что Йоанна не могла определить, как ни старалась. Она огляделась. Добротная мебель, тканые половики на полу, в углу — прялка с начатой работой. У стены — сундук с откинутой крышкой, внутри виднелись сложенные одеяла и детские вещи. Возле очага стояла деревянная колыбель — пустая. Йоанна задержала на ней взгляд ровно на секунду дольше, чем следовало, и перевела глаза на Финна. — Где твои родители, говоришь? — У Каруна. — Мальчик уже тащил ее за руку к столу, усаживая на скамью. — Там собрание. Взрослые все время собираются и говорят, говорят, а мне скучно. — Он вдруг замер, глядя на нее снизу вверх умоляющими глазами. — А можешь показать заклинание? Пожалуйста-пожалуйста! — Конечно. Она огляделась, нашла взглядом щепку, валявшуюся у печи. Щелчок пальцев — и в ее руке вместо щепки оказалась искусно вырезанная деревянная фигурка: викинг с топором и щитом, в шлеме, с крошечными, но различимыми чертами лица. Финн ахнул. Осторожно, будто величайшую драгоценность, принял игрушку из ее рук. Поднес к глазам, повертел, погладил пальцем. — Настоящий... — прошептал он благоговейно. А потом мир для него перестал существовать. Он уселся на полу, прямо на половике, окружил себя невидимыми воинами и принялся разыгрывать сражения, бормоча что-то под нос и размахивая фигуркой. Йоанна налила себе травяного отвара из стоявшего на печи чайника, села за стол и стала наблюдать за ним. За этим маленьким существом, в котором уже сейчас угадывалась будущая сила. Она видела это — дар. Слабый, едва тлеющий, но настоящий. Как уголек под слоем золы. Интересно, знают ли родители? Два часа пролетели незаметно. Финн успел получить от нее еще несколько игрушек — лошадку, медведя, волка и зайца, — и теперь его армия завоевывала мир, по крайней мере ту его часть, что умещалась в детской комнате. Йоанна сидела у огня, пила отвар и думала о том, как странно устроена жизнь. Пятнадцать лет назад она ушла отсюда с чувством горечи и непонятной вины. А теперь вернулась — и первым, кто ее встретил, оказался ребенок. Сын женщины, которой она когда-то сказала жестокие слова. Скрип двери она услышала за миг до того, как он раздался. Шаги — мужчина и женщина — приближались, сопровождаемые тихими голосами. Они говорили о чем-то серьезном: голос Майкла звучал глухо и тревожно, голос Эстер — устало, с нотками раздражения. Йоанна разобрала слово «оспа» и еще что-то про сборы, про корабли, про «пока не поздно». Дверь в гостиную открылась. Эстер замерла на пороге. Она изменилась за эти пятнадцать лет — повзрослела, расцвела женской, материнской красотой. Пепельные волосы все так же были собраны в простой пучок, но в них уже серебрились первые седые нити. Под глазами залегли тени — следствие бессонных ночей и недавнего горя. Бежевое плотное платье облегало заметно округлившийся живот. Она была на сносях — шестой месяц, не меньше. Майкл за ее спиной тоже замер. Белые кудри по-прежнему падали на плечи, синие глаза смотрели остро, но в них появилось что-то новое. Тяжесть, такую тяжесть Йоанна видела у многих мужчин, переживших потерю. Молчание длилось несколько ударов сердца. Йоанна поднялась, пересекла комнату — медленно, давая им время привыкнуть к ее присутствию. Подошла к Эстер и обняла ее. Крепко, по-настоящему, не так, как обнимают случайных знакомых, а так, как обнимают тех, с кем делили хлеб и беду. — Здравствуй, Эстер. Потом повернулась к Майклу. Он смотрел на нее все с тем же недоверием — помнил. Помнил ее последние слова на свадьбе. Но когда она шагнула к нему и обняла, он не отстранился. Только выдохнул — тяжело, с облегчением, словно сбросил груз, который нес слишком долго. — Здравствуй, Майкл. — Зачем ты вернулась? — спросил он глухо. — Сама не знаю, — честно ответила она, отстраняясь. — Меня потянуло обратно. Бывает такое — просыпаешься однажды и понимаешь, что должна куда-то ехать. Я привыкла доверять этому чувству. Майкл открыл рот, чтобы ответить, но в этот момент из соседней комнаты вылетел ураган по имени Финн. — Мама! Мама, идем скорее! Я тебе кое-что покажу! Он вцепился в руку матери и потащил ее за собой, не слушая возражений. Майкл и Йоанна переглянулись и последовали за ними. Детская комната встретила их игрушечным царством. На полу, на лавке, на подоконнике — везде стояли, лежали, сидели деревянные фигурки. Викинги строились в отряды, звери замерли в стойке, лошадка паслась у изголовья кровати. — Это все Йоанна сделала! — объявил Финн торжественно. — Она ведьма, почти как ты, мама! — И тут же, надув губы, добавил с обидой: — А почему ты мне такие не делаешь? Эстер улыбнулась — устало, но тепло. Присела, погладила сына по голове. — Потому что я не умею творить из воздуха, глупенький. Мне нужно время... — Она поцеловала его в макушку. — Пора спать, воин. Завтра утром ты продолжишь свои завоевания. Финн хотел возразить, но зевок вышел громче слов. Он позволил уложить себя, зажмурился, и через минуту уже тихо посапывал, сжимая в руке фигурку викинга. Взрослые вернулись в гостиную. Эстер тяжело опустилась на скамью. Майкл остался стоять у двери, скрестив руки на груди. Йоанна села за стол и перевела взгляд с одного на другого. Тишина тянулась долго. За окном выл ветер, в очаге потрескивали дрова. Йоанна смотрела на колыбель в углу — пустую, застывшую, как немой вопрос. — Я видела колыбель, — сказала она наконец. Голос ее был тихим, ровным, без нажима. — Она пуста. Эстер не ответила. Отвернулась к окну, за которым кружил снег. Майкл стоял неподвижно, и только желваки на скулах выдавали его напряжение. Молчание становилось невыносимым. Йоанна не торопила — она научилась ждать. Шестьсот шестьдесят восемь лет научили ее терпению, которому позавидовал бы камень. — Фрейя. Голос Эстер прозвучал глухо, как из-под земли. — Ее звали Фрейя. — Она повернулась к Йоанне, и та увидела ее глаза — сухие, воспаленные, выплакавшие все слезы, какие только можно выплакать. — Ей было три года, Йоанна. Она только начала говорить, называла Финна «Финя». Смеялась, когда он строил ей рожицы. Она замолчала, провела ладонью по лицу — машинально, словно стирая невидимую паутину. — Оспа пришла месяц назад, — продолжил Майкл. Голос его звучал ровно, но в нем слышался скрежет, как в камне, который вот-вот треснет. — Сначала заболела старуха из дома у фьорда. Потом еще двое, мы думали — обойдется. Запирали двери, жгли травы, молились. — Он горько усмехнулся. — Богам нет дела до наших молитв. — Она горела три дня, — сказала Эстер. — Три дня, с утра до ночи. Я поила ее отварами, накладывала компрессы, читала заклинания — все, что знала, все, что умела. Ничего не помогало. Она просто таяла на глазах, как свеча. А я... — голос ее дрогнул, но она справилась, — я стояла и смотрела. И ничего не могла сделать. — Ты сделала все, что могла, — тихо сказал Майкл. — Этого было недостаточно! — Эстер резко повернулась к нему, и в ее глазах вспыхнул гнев — не на него, на судьбу, на богов, на саму себя. — Я ведьма. Я должна была ее спасти. Должна была найти способ, заклинание, что угодно. А вместо этого... Она осеклась. Закрыла лицо руками. Йоанна молчала. Она прожила почти семь веков, видела сотни смертей, хоронила тех, кого любила, и каждый раз — каждый раз — слова застревали в горле, как кость. — Ты не виновата, — сказала она наконец. — Есть вещи, которые даже ведьмам неподвластны. Болезни, старость, смерть. Мы можем многое — почти все, — но отменить смерть не может никто. Даже верховные. Эстер отняла руки от лица. Посмотрела на Йоанну долгим, изучающим взглядом. — Ты теряла близких? — Да. — Йоанна встретила ее взгляд прямо. — Тех, кто заменил мне семью. Тех, кто научил меня всему, что я умею. Они умерли у меня на руках — с разницей в сорок пять лет. И каждый раз я думала: я должна была их спасти. Я верховная ведьма. Я могу управлять стихиями, исцелять раны, останавливать время для собственного тела. Но я не могла остановить их старость. Не могла заставить их сердца биться дольше, чем им было отмерено. Она помолчала. — Это не проходит. Чувство вины, но со временем оно становится... терпимым. Как старая рана, которая ноет к непогоде. Жить можно. Эстер смотрела на нее. Потом медленно кивнула — не в знак согласия, а в знак того, что услышала. Что приняла. — Оспа все еще здесь? — спросила Йоанна. — Уже нет. — Майкл отлепился от дверного косяка и подошел к столу. — Последний больной умер две недели назад. Но следующая вспышка — вопрос времени. Ты же знаешь, как это бывает: приходит раз в поколение, косит всех подряд, а потом затихает на годы. До следующего раза. — Мы уезжаем, — тихо сказала Эстер. — Завтра на рассвете. — Куда? — Туда, где оспы нет. — Майкл сел на скамью рядом с женой, взял ее за руку. — Есть земли за морем. Так говорит Айяна. — Айяна? — Прорицательница. Живет в лесу, в дне пути отсюда, мы ходили к ней месяц назад, после... — он запнулся, — после Фрейи. Она сказала, что видела в видениях: на западе есть земля. Леса до неба, реки, полные рыбы. И никакой оспы, ни чумы, ни войн. — Звучит как сказка, — заметила Йоанна. — Возможно. — Майкл пожал плечами. — Но даже сказка лучше того, что здесь. Мы потеряли дочь. Я не хочу терять еще и жену с сыном. Йоанна перевела взгляд на Эстер. Та сидела, прижавшись к мужу, и смотрела в огонь. Лицо ее было спокойным, но в глазах, глубоко-глубоко, прятался страх. Страх матери, которая уже потеряла одного ребенка и теперь дрожит за второго и за того, кто еще не родился. — Когда вы едете? — Завтра на рассвете, — повторил Майкл. — С нами едут еще три семьи. Мы договорились встретиться у старого дуба, что стоит за деревней, и вместе дойти до побережья. Там ждет корабль. — Ты с нами? — спросила Эстер, поднимая голову. Вопрос повис в воздухе. Йоанна молчала, глядя на огонь. Она приехала сюда, рассчитывая на несколько дней тишины. На отдых. На возможность разобраться в себе. А вместо этого ее зовут в путешествие через океан — в земли, которых, возможно, не существует. Но что ее держит здесь? Что держит ее вообще где бы то ни было? Августина умерла. Октавия умерла. Далия исчезла. У нее нет дома, нет семьи, нет обязательств. Только дневник, который она таскает с собой уже несколько столетий, да память о тех, кого больше нет. — Я... — она запнулась. — Я не знаю. Я рассчитывала на отдых, на пару дней тишины. А не на путешествие в неизвестность на несколько месяцев. — Тогда отдыхай, — мягко сказала Эстер. — У нас есть время до рассвета, а завтра решишь. Она поднялась, опираясь на руку мужа. У двери в спальню задержалась. — Спасибо, что вернулась, Йоанна. Что бы ты ни решила завтра — я рада, что ты здесь. И ушла. Майкл задержался на мгновение. Посмотрел на Йоанну долгим взглядом. — Она не спала много дней, — сказал он тихо. — С тех пор как похоронили Фрейю. Лежит ночами, смотрит в потолок, молчит. Я боялся, что она сломается, а сегодня — впервые за то время — она улыбнулась Финну. Настоящей улыбкой, я думаю, это благодаря тебе. — Я ничего не сделала. — Ты пришла, иногда этого достаточно. Он вышел. Йоанна осталась одна. Огонь в очаге догорал, тени плясали на бревенчатых стенах. Она сидела неподвижно, глядя на угли, и думала. Она думала о Фрейе, которую никогда не увидит. О девочке с льняными волосами и карими глазами — как у Эстер, как у Финна, — которая смеялась и называла брата «Финей». О маленькой жизни, погасшей, как свеча на ветру. Она думала об Эстер — о том, как та держится. Как находит силы улыбаться сыну, хотя внутри у нее — выжженная земля. Как она, потеряв одного ребенка, носит под сердцем другого и верит, что с ним все будет иначе. Она думала о Майкле — о том, как он смотрит на жену. Как сжимает челюсти, когда думает, что никто не видит. Как он готов бросить все — дом, землю, могилу дочери — и плыть через океан, лишь бы спасти тех, кто остался. Она думала о Финне, который спит в соседней комнате, сжимая в руке деревянного викинга. Мальчик, который еще не понимает, что потерял сестру. Который, может быть, спросит о ней завтра. Или через год. Или никогда — и это будет еще страшнее. А еще она думала о том, что за шестьсот шестьдесят восемь лет ни разу не была частью семьи. У нее были наставницы — Августина, Октавия. У нее были попутчики, временные союзники, даже друзья — те, кто жил достаточно долго, чтобы она успела к ним привязаться. Но семьи — настоящей, где есть дети, и заботы, и общие страхи, и общие надежды, — у нее не было никогда. Может быть, пришло время? Она встала, прошлась по комнате, остановилась у колыбели. Провела пальцами по гладкому дереву — пусто, холодно. В спальне было тихо. Она слышала дыхание: ровное, спокойное — Финна; глубокое, усталое — Майкла; и еще одно — легкое, едва различимое, — Эстер, которая все еще не спала. Йоанна сняла плащ, повесила у двери. Потом вышла в гостиную, налила себе холодного отвара и принялась собирать вещи. Не свои — у нее и не было почти ничего, только дорожный мешок да дневник. Она собирала вещи хозяев. Работала быстро, бесшумно, с механической точностью, выработанной веками практики. Сундук за сундуком — одежда, припасы, оружие, одеяла. Все, что могло понадобиться в долгой дороге. Взмах руки — и вещи сами складывались, увязывались, утрамбовывались. Она шептала заклинания, и тяжелые сундуки становились легче, а теплые вещи — еще теплее. К рассвету все было готово. Майкл вышел из спальни первым. Увидел сундуки, стоящие у двери, перетянутые ремнями, готовые к погрузке. Перевел взгляд на Йоанну — она сидела за столом, одетая в дорогу: салатовая рубаха, темно-зеленое платье, расшитое золотыми узорами, длинные рукава с меховой опушкой, бежевая накидка с золотым шитьем. — Ты с нами? — Я с вами. Он кивнул, просто кивнул — но в этом кивке было больше благодарности, чем в иных речах. Из спальни вышли Эстер с Финном. Женщина была в том же бежевом платье, что и вчера, с коричневой накидкой и лисьим мехом на плечах. Волосы заплетены в тугую косу, сверху — капюшон. Финн, сонный, тер кулачками глаза и держался за материнскую руку. В другой руке он сжимал деревянного викинга. Майкл взялся за сундуки, по одному перетаскивая их в повозку. Йоанна накинула плащ и вышла на крыльцо. Зимнее утро очаровывало красотой. Тишина стояла такая, что звон в ушах казался громче любого звука. Деревья, покрытые инеем, застыли, как каменные изваяния. Небо на востоке начинало светлеть, первые лучи скользнули по снегу, зажигая в нем тысячи искр. Кое-где над крышами вился дым — жители просыпались, топили печи. Но на улицах было пусто. Лишь редкие фигуры мелькали вдали, торопясь по своим делам и не замечая чужаков. Йоанна оглянулась, дом смотрел на нее темными окнами — такими же темными, как когда-то дом Октавии в Гвинеде. Еще одно прощание. Еще один порог, который она переступает, зная, что больше не вернется. Эстер подошла к ней, остановилась рядом. — Ты уверена? — Нет, — честно ответила Йоанна. — Но я давно привыкла жить без уверенности. Эстер слабо улыбнулась. — Спасибо, за все. — Не благодари меня пока. — Йоанна поправила воротник плаща. — Путешествие будет долгим, а я бываю невыносимой. — Я помню. Они переглянулись, и в этом взгляде было что-то новое — не просто признательность, но начало чего-то, чему Йоанна еще не могла подобрать названия. Родство? Дружба? А может, то самое, чего она была лишена так долго: чувство, что ты кому-то нужна. Просто нужна — не как верховная ведьма, не как советница конунга, а как человек. Повозка тронулась. Майкл сидел на облучке, держа поводья. Эстер — рядом с ним, закутанная в плащ, с Финном на коленях. Йоанна пристроилась сзади, среди сундуков и тюков, и смотрела, как тает за спиной деревня. Как тает прошлое. Она не знала, что ждет их впереди. Не знала, что новые земли окажутся суровее, чем обещала Айяна. Что Майкл станет требовать от детей невозможного. Что Эстер однажды проклянет собственных детей. Что маленький Финн, который сейчас спит, прижавшись к матери, будет убит своим братом и почти тысячу лет пролежит в гробу, прежде чем вернуться. Она не знала, что в этой повозке, среди сундуков и припасов, едет ее судьба. Что совсем скоро она встретит того, кто заставит ее сердце биться так, как оно не билось никогда за шесть с половиной веков. Она не знала ничего. Но ветер уже пел свои пророчества, и снег уже знал ответы, и судьба уже пряла свою нить, связывая их всех в один тугой, неразрывный узел. Впереди был океан, новая земля, новая жизнь. И впервые за долгое время Йоанне не было страшно.