Новая земля, новая судьба

"Папа - первый герой сына.

Папа - первая любовь дочери. "

Где-то у подножия Аппалачей, май 979 года от Рождества Христова

Из дневника Йоанны Флавии: «Путь наш длится уже третий месяц. Восемь дней минуло, как мы пересекли океан и ступили на землю, которой нет на картах. Ныне держим путь к горам, что зовутся Аппалачи, дабы переждать там дожди, а после идти далее. Эстер тяжко переносит дорогу — живот уже велик, роды могут начаться со дня на день. Майкл мрачнее тучи, Финн то и дело спрашивает, скоро ли мы прибудем, и лишь малый Элайджа, ещё не рождённый, беззаботно спит в утробе матери, убаюканный мерным покачиванием повозки. Смотрю на них и думаю: что мы ищем? Новую землю? Новую жизнь? Или просто бежим от старой? Ответа нет. Может, его и вовсе не существует».

***

Дождь лил третий день кряду. Не просто лил — обрушивался на лес сплошной стеной, превращая тропу в месиво грязи, через которое тяжёлая повозка пробиралась с трудом. Колёса то и дело увязали по ступицу, и Майклу приходилось слезать, чтобы подталкивать её, пока лошади, выбиваясь из сил, тянули постромки. Он бранился вполголоса — на языке, в котором норвежские ругательства мешались с немногими английскими словами, выученными за время странствий. Йоанна сидела под навесом, кутаясь в плащ, и смотрела на серую пелену. Рядом, прижавшись к ней, дремал Финн — мальчику минуло семь зим, и он уже мнил себя взрослым, но сейчас, во сне, был просто ребёнком: худым, светловолосым, с зажатой в кулаке деревянной фигуркой викинга, которую Йоанна сотворила ему в заснеженной Норвегии. Эстер лежала на подстилке из оленьих шкур, бледная и измождённая, держась за живот обеими руками. За эти три месяца лицо её осунулось, под глазами залегли тени, и Йоанна не раз ловила себя на мысли, что видит перед собой не прежнюю Эстер — живую и своенравную, — а тень той, прежней. Повозка дёрнулась и замерла. — Отец остановился, — сказал Финн, выглядывая наружу. Сквозь шум дождя донёсся голос Майкла — он поминал каких-то троллей и их родословную до седьмого колена. Йоанна приподняла бровь, за полтора века она слышала всякое, но норвежская брань по-прежнему умела удивлять. Майкл появился в проёме — мокрый, злой, с грязью на лице и руках. — Колесо, — бросил он отрывисто. — Ступица треснула, а нового нет. Йоанна выглянула, колесо выглядело безнадёжно — треснувшая древесина, погнутый обод. — И что теперь? — голос Эстер прозвучал слабо. Верховная прищурилась, вглядываясь в лесную чащу. Дождь начал стихать, превращаясь в мелкую морось, и вдалеке, у подножия горы, она разглядела тонкую струйку дыма, потом ещё одну и ещё. — Там деревня, — сказала она, указывая рукой. — За лесом, у подножия, дым виден, можно просить помощи. Майкл проследил за её взглядом, кивнул. — Я попробую сдвинуть повозку с тропы, чтобы не занесло. Вы идите. — Он посмотрел на Эстер, потом на Йоанну. — Будьте осторожны, неведомо, что там за люди. — Я с вами! — встрепенулся Финн. — Нет, — отрезал отец. — Останешься со мной, поможешь. Финн надулся, но спорить не посмел. Йоанна помогла Эстер спуститься. Женщина ступала тяжело, каждое движение давалось ей с трудом. Дождь уже почти перестал, но воздух оставался холодным, пронизывающим до костей. Они углубились в лес. Тропа — если это можно было назвать тропой — петляла меж деревьями, то взбираясь на холм, то спускаясь в лощину. Мокрая листва скользила под ногами, ветви хлестали по лицу. Они прошли совсем немного, когда Эстер вдруг остановилась и схватилась за живот. Лицо её побелело, глаза расширились. — Воды... — выдохнула она. — Отошли. Йоанна огляделась. Лес, грязь, холод. Земля, пропитанная влагой, и ни единого навеса. — Не лучший чертог для родов, Эстер. — Я не выбираю, — процедила та сквозь зубы. Йоанна подхватила её под руку, принимая на себя часть веса. — Держись, деревня близко. Они вышли из леса на поляну, и верховная впервые за последние часы вздохнула свободнее. Впереди, на пологом склоне холма, раскинулась деревня — два десятка строений, окружённых невысоким частоколом из заострённых брёвен. У ворот стояли двое мужчин. Одеты просто, но добротно: шерстяные туники, кожаные штаны, на ногах — обмотки. У одного за поясом топор. — Помогите! — крикнула Йоанна. — Помогите нам! Мужчины обернулись. Мгновение — и они уже бежали к ним через поляну. Первый — высокий, светловолосый, тот, что с топором, — подхватил Эстер на руки, не слушая её слабых возражений. — В дом её, — бросил он второму. Голос у него был низкий, с незнакомым выговором — не норвежским, не саксонским, а каким-то иным, местным. — Повитуху зови, быстро. Второй — пониже, коренастый, с окладистой рыжей бородой, — задержался возле Йоанны. — С тобой всё цело? — спросил он. — Помощь нужна? — Там повозка, — выдохнула она, кивая в сторону леса. — Колесо сломалось, муж там, с детьми. Рыжебородый кивнул и, не тратя времени, скрылся в лесу. Йоанна перевела дух и направилась к деревне. Дом, куда занесли Эстер, стоял в центре — просторный, сложенный из толстых брёвен, с большой печью посередине. Пахло травами, свежим хлебом и ещё чем-то терпким — кажется, сосновой смолой. На полках вдоль стен стояли глиняные горшки, связки сухих растений, пучки каких-то кореньев. Эстер лежала на широкой кровати, укрытая меховыми одеялами, а вокруг неё хлопотала пожилая женщина в тёмном платье — та самая повитуха, которую успели позвать. — Выйди, — бросила она Йоанне, даже не обернувшись. — Не мешай. Йоанна вышла в общую комнату и села на скамью у стены. Ждать пришлось долго, крики Эстер то затихали, то возобновлялись с новой силой. За стеной переговаривались женщины — должно быть, соседки, пришедшие помочь. Где-то звенела посуда, шипело что-то на печи. Пахло нагретой глиной и сушёной мятой. Наконец крик — особенно пронзительный — оборвался. Наступила тишина, а потом раздался другой крик, тоненький, требовательный, живой. Йоанна улыбнулась. Дверь отворилась, и повитуха жестом позвала её внутрь. Эстер лежала на кровати, бледная, мокрая от пота, но на губах её дрожала слабая улыбка. Рядом, запеленутый в чистую ткань, лежал крошечный комочек с чёрным пушком на голове. — Мальчик, — выдохнула Эстер, увидев Йоанну. — Ещё один мальчик. Йоанна подошла ближе, заглянула в сморщенное личико. Ребёнок поморщился во сне, приоткрыл глаза — тёмные, почти чёрные, — и вдруг замер, будто увидел нечто важное. — Можно? — спросила она, и Эстер кивнула. Она взяла младенца на руки — осторожно, боясь причинить боль этому крошечному существу. И в тот миг, когда его тепло прильнуло к её груди, что-то внутри неё шевельнулось. Какая-то давно закрытая дверь приотворилась. Она не поняла, что это было, и не стала разбираться. Дверь распахнулась, впуская Майкла и, следом, радостного Финна. Викинг замер на пороге, глядя на жену и ребёнка. — Мальчик, — сказала Эстер. — Ещё один. Майкл подошёл, взял сына из рук Йоанны. В его глазах стояло что-то, похожее на влагу. — Элайджа, — прошептал он. — Как и хотели. — Истинный Бог, — перевела Йоанна, и вдруг посмотрела в окно. За мутной плёнкой бычьего пузыря высились горы, поросшие лесом. Серое небо, мокрая земля — и тишина. Ни криков, ни пожаров, ни оспы. — Может, нам здесь и остаться? — Здесь? — переспросил Майкл. — Оспа сюда не добралась. Элайджа слишком мал для долгой дороги. Здесь есть дома, люди, земля. Всё, что нужно, дабы начать новую жизнь. Майкл посмотрел на жену. Эстер кивнула. — Остаёмся, — сказал он. Так началась история семьи Майклсонов в новой земле.

***

Из дневника Йоанны Флавии: «Мы осели у подножия гор, что зовутся Аппалачи. Деревня невелика, но люди здесь добрые и трудолюбивые. Они приняли нас без лишних расспросов — должно быть, потому, что сами не так давно пришли в эти земли. Говор их странен, но я разбираю. Эстер оправляется после родов. Дитя здорово, крикливо, и Финн души в нём не чает. Майкл строит дом, я помогаю всем понемногу. Странное чувство: впервые за много лет я не странница, не советчица конунга и не тень за троном. Я — тётка. Просто тётка, которая нянчит чужих детей и следит, чтобы в очаге не гас огонь. И мне это по сердцу».

***

Сентябрь 982 года Три года минуло, а история имеет привычку повторяться. Йоанна стояла у двери дома — того самого, где три года назад принимали роды у Эстер, — и слушала крики, доносившиеся из спальни. Те же стены, та же кровать, та же повитуха, те же звуки. — Второй раз за четыре года, — пробормотала она себе под нос. Финн, которому уже минуло десять зим, сидел на крыльце и строгал палку ножом. Рядом с ним, серьёзный не по годам, стоял трёхлетний Элайджа и внимательно наблюдал за движением лезвия. Мальчик рос молчаливым — не то чтобы замкнутым, но думал он больше, чем говорил. Йоанна это понимала. — Когда брат родится? — спросил Элайджа, не отрывая взгляда от ножа. — А вдруг сестра? — поддел его Финн. — Нет. — Элайджа покачал головой уверенно. — Брат, я знаю. Йоанна прищурилась, она тоже знала — чувствовала. И это знание ей не нравилось, что-то было в этом ребёнке, который ещё не родился, что-то, от чего воздух в доме становился плотнее. Крик — и наступившая следом тишина, а потом — новый крик, требовательный, громкий, заполнивший весь дом. — Ещё один мальчик, — объявила повитуха, выходя. — Крепкий, весь в отца. Йоанна не спешила, она дала им время — минуту, другую, третью, а потом вошла. Эстер лежала на кровати, усталая, но улыбающаяся. Майкл держал на руках свёрток и смотрел на него с выражением, какого Йоанна прежде у него не видела. Не суровым, не оценивающим — мягким, почти нежным. — Иди сюда, — позвал он, заметив её. — Ты должна наречь его. — Я? — она удивилась искренне. — Почему я? — Потому что ты — часть нашей семьи, самая старая и мудрая её часть. — Он усмехнулся. — И потому что Эстер слишком устала, а я в именах не силён. Йоанна взяла ребёнка на руки, он не спал. Смотрел на неё — и это не был рассеянный взгляд младенца, который ещё не научился различать лица. Он смотрел осознанно, изучающе, будто спрашивал: «Ну, и кто ты такая?» Глаза у него были синие, как горное озеро в ясный день. Но внутри этой синевы Йоанна увидела нечто ещё. Тьму и свет. Огонь и лёд. Всё разом. Что-то дрогнуло в груди, что-то древнее, давно забытое. — Никлаус, — произнесла она, не думая. — Победитель народов. Она поцеловала младенца в лоб, чувствуя, как странное тепло разливается по телу. В этот миг она ещё не ведала, что этот мальчик изменит всё. Майкл забрал сына, прижав к груди. — Добро пожаловать в семью, Никлаус. Мы все очень рады тебе. Тишина в доме наступила только к вечеру. Дети были уложены, Майкл ушёл проверять скотину, и Йоанна нашла Эстер сидящей на крыльце. Та куталась в тёплый плащ и смотрела на закат. — Чего такая притихшая? — Йоанна опустилась рядом, плавно и бесшумно. — Радоваться надобно, у тебя родился сын. Эстер молчала долго, так долго, что Йоанна уже хотела повторить вопрос. Но та вдруг заговорила — тихо, едва слышно: — Это не его сын. Йоанна замерла. — Что ты сказала? — Никлаус. Он не сын Майкла. Молчание, долгое, страшное молчание, в котором слышно было только дыхание леса — далёкий шум ветра в кронах, треск сверчка, чей-то одинокий крик на другом конце деревни. — Его отец — Ансель. — Голос Эстер дрогнул. — Оборотень. Йоанна молчала, она смотрела на женщину, которую знала почти двадцать лет, и не узнавала её. Эстер, которая предала сестру ради Майкла. Эстер, которая клялась в вечной верности. Эстер, которая... — Как ты могла? — спросила она наконец. Голос её был ровным, но внутри всё клокотало. — Как ты могла предать его? — Я не хотела! — вскинулась Эстер, и в глазах её блеснули слёзы. — Это вышло... я не ведаю, как это вышло. Он был там, и я была там, и... — Довольно. — Йоанна подняла руку. — Не надо мне лжи, Эстер. Не теперь. Эстер опустила голову, слёзы катились по её щекам, но Йоанна не чувствовала жалости, только пустоту. — И это ещё не всё, — прошептала Эстер. — Что же ещё? — Фрейя. Наша дочь. Она... она не умерла. Земля ушла из-под ног, Йоанна смотрела на неё, не в силах вымолвить ни слова. — Я отдала её Далии. Слова падали в тишину, как камни в бездонный колодец. — Ты... — голос Йоанны сел. — Ты отдала своё дитя ведьме? Своей сестре? — Ты знаешь, что я не могла иметь детей. — Эстер всхлипнула. — Далия сказала, что поможет. Сказала, что у меня будет много сыновей и дочерей, но взамен я должна отдавать ей первенца. Моего первенца и первенцев всех моих детей и их детей. И так до тех пор, пока род не прервётся. Йоанна встала, медленно — так, будто ей было трудно двигаться. — Ты отдала дочь ведьме, — произнесла она ровно, и каждое слово падало, как приговор. — Свою кровь и плоть. Ради того, чтобы иметь детей от мужчины, которому теперь изменяешь. — Йоанна... — Почему ты не пришла ко мне? — Голос верховной дрогнул впервые за весь разговор. — Почему не попросила помощи? Я была здесь, я была рядом. Я бы могла... — Ты уехала. — Эстер подняла на неё мокрые глаза. — Ты всегда уезжаешь, Йоанна, ты никогда не возвращаешься, я не знала, увижу ли тебя снова. Тишина. Йоанна смотрела на неё — и видела не прежнюю Эстер, а чужую женщину, которая прятала ложь за ложью, предательство за предательством. Которая отдала дочь, изменила мужу и которая теперь сидит и плачет, ожидая прощения. — Мне надобно подумать, — сказала Йоанна. И ушла в темноту. Ночь приняла её в свои объятия. Лес шумел где-то рядом, пахло прелой листвой и сыростью. Йоанна шла, не разбирая дороги, пока не уперлась в ствол огромного дуба. Прижалась лбом к шершавой коре и закрыла глаза. Сколько же лжи вокруг? Сколько предательств? Эстер лгала Майклу — годы. Лгала ей — годы. Отдала дочь — ту самую Фрейю, о которой так горевала, по которой так убивалась. И теперь ждёт, что всё останется как прежде. Никлаус — сын оборотня. Это многое объясняло, то, что она почувствовала, когда взяла его на руки, — не просто предчувствие. Это было узнавание, узнавание силы, чуждой человеческой природе. А Далия... Далия, которая исчезла многие годы назад. Которая поклялась защищать сестру даже ценой собственной жизни. Которая теперь оказалась не жертвой, а хищницей. Что она сделала с ребёнком? Где сейчас Фрейя? Жива ли? Вопросы, на которые нет ответов. Йоанна отлепилась от дерева и пошла обратно. К той жизни, которую она выбрала — или которая выбрала её.

***

Из дневника Йоанны Флавии: «Я узнала то, чего не должна была знать. И теперь не ведаю, как с этим жить. Эстер лгала. Лгала Майклу, лгала мне, и я не могу смотреть на неё, как прежде. Не могу сидеть с ней за одним столом и делать вид, что ничего не случилось. Я избегаю её. Отвожу глаза, когда она входит в комнату. Отвечаю коротко, сухо, чужим голосом. Майкл заметил, спросил, что между нами случилось. Я сказала: ничего. Это было ложью, теперь я тоже лгу. Никлаус растёт быстро. Ему три года, но он уже говорит так, будто ему шесть, и смотрит так, будто ему шесть сотен. Я вижу в нём тень его отца — кем бы ни был этот Ансель-оборотень. Вижу и ничего не говорю, это не моя тайна. И не моё право её раскрывать. Но с каждым днём я всё больше привязываюсь к мальчику. Быть может, в этом моё проклятие — любить тех, кто однажды принесёт мне боль».

***

Лето 987 года За пять лет, минувших с того дня, многое изменилось. Майклсоны обжились на новой земле. Дом их теперь стоял на окраине деревни — добротный, сложенный из толстых брёвен, с большой печью и двумя спальнями. У Майкла появились помощники, у Эстер — огород и травяной садик. Деревня за эти годы разрослась: пришли новые семьи, поставили новые дома, отстроили кузню и общую пекарню. Йоанна стала кем-то вроде местной лекарки — лечила травами, принимала роды, когда повитуха была занята, и понемногу учила Элайджу и Финна грамоте. Но между ней и Эстер пролегла трещина. Они не возвращались к тому разговору — ни разу за пять лет. Йоанна держалась с ней ровно, холодно, без прежнего тепла. Эстер не пыталась оправдываться — знала, что бесполезно. Они жили под одной крышей, но между ними стояла стена. С Майклом Йоанна, напротив, сблизилась. Он не знал о том, что рассказала ей Эстер, и она не собиралась ему рассказывать. Но он чувствовал — что-то изменилось. И молча принимал её холодность к его жене, не задавая вопросов. В тот день Йоанна сидела на крыльце, когда Никлаус — пятилетний мальчик с голубыми глазами и светлыми волосами, — подбежал к ней и забрался на колени без спросу. — Расскажи мне что-нибудь, — потребовал он. — Что-нибудь, чего я не знаю. Она усмехнулась, этот мальчик всегда хотел знать больше, чем ему положено. — Что же тебе рассказать? — Что-нибудь про мир, про то, что за горами. Про искусство, — он произнёс это слово осторожно, словно пробуя на вкус. — Элайджа говорит, искусство — это когда люди творят. А я не понимаю — что творят и зачем? — Искусство, — Йоанна задумалась, подбирая слова, чтобы пятилетний ребёнок понял, — это когда человек создаёт нечто не ради выгоды, а ради красоты. Или ради того, чтобы выразить то, что у него внутри. Рисунок на стене, песня, резная фигурка, вроде твоего викинга. — А ты умеешь? — Умею, я много веков живу на свете, Никлаус. Было время научиться. — Тогда научи меня. Она посмотрела на него. В глазах его горел огонь — тот самый, что она заметила ещё в день его рождения. — Был в дальней земле, что зовётся Японией, один человек, — начала она. — Звали его Аривара-но Нарихира. Он был принцем, внуком императора, но не пожелал властвовать, пожелал творить. Писал стихи, рисовал картины — так, что люди, видевшие их, плакали и смеялись, забывая обо всём на свете. Никлаус слушал, затаив дыхание. — Но он был принцем, — сказал он наконец. — А я обычный мальчик. Йоанна взяла его лицо в ладони — осторожно, словно хрупкую чашу. — Слушай меня, Никлаус, ты не обычный мальчик, и никогда им не был. Но то, кем ты станешь, зависит только от тебя, запомни это. Он посмотрел на неё долгим взглядом. Потом кивнул — серьёзно, как взрослый. — Я запомню.

***

Август 989 года Кол появился на свет в разгар лета, когда воздух звенел от жары, а в лесу поспевала первая земляника. Эстер рожала тяжело, третьи роды за семь лет — тело её износилось, и повитуха качала головой, приговаривая что-то о том, что Господь не велит женщине рожать так часто, но всё обошлось. Майкл взял сына на руки, посмотрел на него и сказал: — Кол. — Почему Кол? — спросила Йоанна, стоявшая в углу. — Коротко, по-мужски. — Он усмехнулся. — Имени хватит, чтобы его запомнили, но не хватит, чтобы возгордился. Младенец открыл глаза — тёмные, почти чёрные, с озорным блеском, — и Йоанна впервые за долгое время улыбнулась искренне. — Привет, Кол, — прошептала она, склоняясь над свёртком. — Я твоя тётка Йоанна. Младенец улыбнулся — или показалось? Ребекка родилась два года спустя, весной, первая девочка после Фрейи. Эстер на этот раз рожала легко — будто тело наконец привыкло. А может, дело было в том, что это была дочь. Йоанна стояла в углу и смотрела, как Майкл берёт девочку на руки. Выражение его лица она видела впервые. — Ребекка, — сказал он. — Моя Ребекка. Вечером, когда Эстер ушла укладывать детей, Йоанна подсела к Майклу за стол. Они сидели вдвоём в тишине, нарушаемой только треском огня в очаге. — Я хотела спросить, — начала она. Он поднял на неё глаза. — Ребекка — твоя первая дочь после... — она запнулась, подбирая слова. — Ты желал бы, чтобы вместо неё родился мальчик? Майкл уставился на неё так, будто она спросила, не хочет ли он продать душу дьяволу. — Что? — Он даже рассмеялся — коротко, но искренне. — Нет. Нет, конечно, я люблю Ребекку. Она моя дочь, и я не променял бы её ни на кого. И скажу тебе по чести... — он понизил голос и чуть подался вперёд, — она мне любезна куда более, чем эти сорванцы. Йоанна улыбнулась. — Я рада это слышать, просто знаешь, для некоторых людей пол дитяти имеет большое значение. — Для меня нет. — Он покачал головой. — Я люблю всех своих детей. Мальчиков, девочек — всё едино. Они — моя кровь. Йоанна кивнула, встала, поправила плащ. — Я тоже, — сказала она. — Просто хотела убедиться. Она вышла на крыльцо и остановилась, глядя на звёзды. Пятеро детей. Пять судеб. Пять жизней, которые только начинаются. Финн — первенец, упрямый и горячий, весь в отца. Элайджа — тихий, задумчивый, словно знающий что-то, чего не знают другие. Никлаус — сын оборотня, с синими глазами и силой, которая ещё дремлет, но уже даёт о себе знать. Кол — озорной и громкий, с тёмными глазами и улыбкой, от которой тает сердце. Ребекка — первая дочь, маленькая и хрупкая, но уже с отцовским характером.