Сердечные тайны

Я, видишь ли, отношусь к той несчастной породе людей, которые к любви относятся серьезно.

Трейсмор Гесс

"Белая Перчатка"

У подножия Аппалачей, лето 996 года от Рождества Христова

Поляна цвела. Изумрудная трава поднималась почти по колено, усеянная россыпью полевых цветов — синих, жёлтых, белых, — словно невидимая рука рассыпала драгоценные камни по зелёному бархату. Солнце стояло высоко, щедро заливая светом каждый лепесток, каждую травинку, каждый камешек на дне прозрачного ручья, что журчал неподалёку. Птицы заливались на все лады, и воздух звенел от их песен, от стрекота кузнечиков, от тихого шёпота листвы. В самом сердце этой идиллии, на расстеленном покрывале, сидела девушка. На вид — чуть за двадцать, не больше. Белые волосы, заплетённые в тугую косу, тяжёлым каскадом ниспадали на левое плечо. Простая белая рубаха скрывалась под коричневым сарафаном, расшитым по подолу незамысловатым узором. На шее — синие бусы, мерцающие в лучах солнца. На пальце — золотое кольцо, нагретое теплом её кожи. Йоанна. Почти семь сотен лет она носила это имя. Почти семь сотен лет она смотрела, как уходят те, кого она любила. И почти семь сотен лет она продолжала жить. Вокруг неё полукругом расположились дети — хотя слово «дети» уже не вполне подходило. Старшему, Финну, минуло двадцать пять зим, и он давно уже перерос статус юноши и стал полноценным мужчиной. Элайдже — девятнадцать, и борода уже пробивалась на его подбородке. Даже Никлаусу, которого Йоанна помнила младенцем на своих руках, недавно сравнялось шестнадцать. Только Кол, четырнадцати лет, да Ребекка, двенадцати, ещё сохраняли детскую угловатость. Ребекка сидела у самых колен Йоанны, терпеливо позволяя вплетать в свои золотистые кудри маленькие голубые цветы. Белая рубаха и красный сарафан ладно сидели на ней — девочка превращалась в девушку, и уже сейчас было видно, какой красавицей она станет. Она то и дело подпрыгивала, порываясь убежать к ручью и посмотреть на своё отражение, но Йоанна удерживала её лёгким прикосновением. — Потерпи, — говорила она. — Красота не терпит спешки. Напротив, прислонившись спиной к вековому дубу, сидел Финн. Двадцать чёрные как смоль волосы, спадающие на лицо, чёрные штаны, бежевая рубаха, коричневая жилетка. В руках — меч, который он старательно точил, то и дело откидывая волосы со лба. Йоанна, заметив его неловкость, чуть подалась вперёд, показывая, под каким углом лучше держать точильный камень. Финн кивнул благодарно и поправил хват. Слева от неё расположился Элайджа. Тёмные волосы до плеч, светло-жёлтая рубаха, книга в руках — он читал, но время от времени поднимал глаза, чтобы обсудить с Йоанной очередную философскую мысль, почерпнутую из древних свитков. Из всех братьев он был самым спокойным, самым вдумчивым. Йоанна иногда думала, что из него вышел бы хороший монах — если бы не магия, тлевшая в его крови. Справа — Никлаус, голубоглазый, светлокудрый, пухлые губы, сосредоточенно сжатые. Он смешивал краски на куске коры, создавая немыслимые оттенки. Отец запрещал ему рисовать — считал это занятие недостойным мужчины. Но Ник рисовал тайком, при любой возможности, и Йоанна всегда была рядом, чтобы подбодрить, похвалить, научить. Рядом с Ребеккой сидел Кол. Четырнадцать лет, каштановые волосы, тёмные глаза, в которых постоянно плясали чертики, и хитрая ухмылка, не сходившая с лица. Он ничего не делал — просто наблюдал. За всеми, с любопытством и лёгким превосходством. Из всех детей Эстер только он унаследовал магический дар в полную силу. Финн и Элайджа могли чувствовать магию, но не управлять ею. Ребекка ещё не проявила себя. А Кол — Кол с детства умел то, на что у обычных ведьм уходили годы обучения. И это знание делало его особенным. И невыносимым. — Ну вот и всё. — Йоанна вплела последний цветок в волосы Ребекки и легонько подтолкнула её. — Ступай к ручью, полюбуйся. Девочка вскочила, стремительно обняла Йоанну за шею. — Благодарствую, Йоанна! — крикнула она и, не дожидаясь ответа, понеслась к воде, поднимая брызги разноцветных лепестков. Йоанна проводила её взглядом и улыбнулась. — Финн, — окликнула она старшего. — Ты закончил? Тот кивнул, поднимаясь и убирая точильный камень в поясной мешок. — Тогда, если желаешь, можем потренироваться. Финн шагнул вперёд, и Йоанна поднялась, подхватывая лежащий рядом меч. Движения её были плавными, текучими — семь сотен лет опыта давали о себе знать. Финн знал, с кем имеет дело. Он видел её в бою однажды — давно, ещё в Норвегии, когда она одним движением руки остановила нападавшего. Но сейчас она не применяла магию. Только сталь. — Помни главное правило, — сказала она, вставая в стойку. — Ты должен нанести удар и не получить его в ответ. Не бойся бить меня сильнее, я выдержу. Она атаковала первой — резкий выпад, целящий в плечо. Финн отбил, но лишь чудом — лезвие прошло в волоске от его рубахи. — Дистанция! — крикнула Йоанна, нанося следующий удар. — Следи за ногами! Враг не станет предупреждать! Финн отбил и на этот раз, и ответил сам — мощный удар, целящий в корпус. Йоанна отпрыгнула, чувствуя, как ветер от меча колышет ткань платья. Развернулась — и обрушила на него град ударов, таких быстрых, что он едва успевал ставить блоки. Ноги его перекрестились, и он рухнул на землю. Йоанна опустила меч и протянула ему руку. — Твоя беда — в перемещении, — сказала она, помогая ему подняться. — Ноги не должны перекрещиваться. Если в этот миг нападут — ты либо запутаешься, либо споткнёшься, либо не сможешь быстро ответить. Запомни: ступни всегда на ширине плеч, шаг — короткий, скользящий. Не прыгай. Финн отряхнулся, кивнул. — Я запомню. — Финн! — крик из леса прервал их. Майкл звал сына. — Ступай, — Йоанна похлопала его по плечу. — И помни, о чём я говорила. Финн кивнул и скрылся в чаще. Йоанна повернулась к Никлаусу. Тот по-прежнему сидел над своими красками, но теперь не работал — просто смотрел на кору, застыв. — Что ты успел нарисовать? — спросила она, опускаясь рядом. Ник замялся, пряча кору за спину. — Покажи, не бойся. — Да он просто рисовать не умеет, — подал голос Кол со своей вечной усмешкой. — Оттого и прячет. — Кол. — Йоанна перевела взгляд на младшего. Голос её не повысился, но в нём появились стальные нотки. — Ты, в отличие от братьев, вовсе ничем не занят. Посмотри окрест: Финн упражняется с мечом, Элайджа читает, Никлаус рисует. А чем занят ты? Кол улыбнулся ей — той самой хитрой улыбкой, от которой у Йоанны всегда что-то замирало внутри. — В отличие от моих неразумных братцев, — протянул он с превосходством, — я берегу силы. Чтобы после, дома, мать обучила меня новым заклинаниям. Йоанна вздохнула, Эстер действительно учила Кола — он был единственным, кто мог перенять её знания. Финн и Элайджа пытались когда-то, но магия в них была слишком слаба. А Кол впитывал всё, как сухая земля впитывает воду. Ник, пользуясь тем, что внимание переключилось на брата, осторожно положил кору на покрывало. Йоанна взяла её. На грубой древесной поверхности был изображён лес — не тот, что вокруг, а какой-то иной, сказочный, с деревьями, чьи стволы светились серебром, и с озером, в котором отражались две луны. — Это... — она помедлила, подбирая слово, — прекрасно, Никлаус. Поистине прекрасно. — Правда? — он поднял на неё глаза, и в них мелькнула надежда. — Правда. Ты видишь то, чего не видят другие, это редкий дар, береги его. Ник просиял, он хотел что-то сказать, но в этот миг со стороны деревни донёсся колокольный звон — редкий, прерывистый. Так звонили, когда случалось что-то важное. — Что это? — встрепенулась Ребекка, возвращаясь от ручья. — Возвращаемся, — сказала Йоанна, поднимаясь. — Быстро. Дома их ждала новость. Эстер родила, шестого ребёнка, мальчика. Когда Йоанна вошла в спальню, Майкл стоял у окна, держа на руках запеленутый свёрток. Лицо его было спокойным, но в глазах светилась тихая радость — та самая, которую он так редко позволял себе показывать. — Хенрик, — сказал он, заметив Йоанну. — Назовём его Хенрик. Она подошла ближе, заглянула в лицо младенца. Тёмные глаза — как у Эстер, но разрез отцовский. Крошечные пальцы сжимались и разжимались, ловя воздух. — Шестой, — произнесла Йоанна задумчиво. — И каждый — со своим нравом, со своей судьбой. — Довольно детей, — подала голос Эстер с кровати. Она была бледна, но улыбалась. — Более не стану рожать, хватит. — Так ты и в прошлый раз говорила, — усмехнулся Майкл, но тут же осёкся, поймав взгляд жены. — Теперь точно хватит, — сказала она. — Шестеро — довольно. Семерых я не выдержу. Йоанна смотрела на них — на Майкла, который за эти годы почти не изменился, только седина тронула виски; на Эстер, чьё лицо осунулось, но всё ещё хранило следы былой красоты; на младенца, который не знал, что его ждёт впереди. И думала о том, как быстро летит время. Кажется, только вчера она впервые ступила на эту землю. А уже вырос Финн, возмужал Элайджа, Никлаус становился мужчиной, Кол учился магии, Ребекка расцветала, и вот — новый Майклсон. Сколько их ещё будет? И сколько из них выживут? Вечер опустился на деревню тихо, по-летнему мягко. Солнце село за горы, окрасив небо в розовый и оранжевый, и первые звёзды уже проступали на востоке, когда Йоанна вышла из дома и направилась к опушке леса. Она знала, где искать. Майкл тренировался с мечом, рубя воздух с такой яростью, будто перед ним стоял личный враг. Потное лицо, сведённые брови, побелевшие костяшки на рукояти. Йоанна остановилась в нескольких шагах. — Майкл. Он не услышал или сделал вид, что не услышал. — Майкл, — повторила она громче, и он замер. — Чего тебе? — Так нельзя. Он повернулся к ней. В сумерках лицо его казалось высеченным из камня. — Ты о чём? — О Никлаусе. — Йоанна говорила спокойно, но в голосе её звучала сталь. — Ты относишься к нему не так, как к остальным, постоянно кричишь, руку поднимаешь. Майкл отвернулся, снова взмахнул мечом. Удар — и ветка ближайшего дерева с хрустом обломилась. — Он слаб, — выплюнул он это слово, будто ругательство. — Ежели будет война — он не сумеет защитить себя. Потянет за собой всю семью. — Война — не единственный способ умереть. — Йоанна шагнула ближе. — Ты можешь убить его своим отношением, не дожидаясь войны. Майкл замер, меч опустился. — Я не хочу его убивать. — Голос его прозвучал глухо. — Я просто... желаю, чтобы он был сильным. — Сила не в жестокости, Майкл. — Йоанна подошла и положила руку ему на плечо. — Сила — в храбрости, а храбрость — это не отсутствие страха, это умение действовать, несмотря на него. Он молчал долго, так долго, что она уже решила — не ответит. — Я не могу его отпустить, — сказал он наконец. — Он мой сын. — Я знаю. — Она сжала его плечо. — Но ты должен, для его же блага. Он поднял на неё глаза, и Йоанна увидела в них боль. Настоящую, живую боль, которую этот суровый человек носил в себе годы и никому не показывал. — Ты думаешь, я не люблю его? — спросил он тихо. — Люблю, больше, чем он знает, но я не умею... — Он осёкся. — Я не умею иначе. — Научись, пока не поздно. Майкл ничего не ответил. Просто развернулся и ушёл в темноту, и меч его волочился по земле, оставляя тонкую борозду. Йоанна смотрела ему вслед и думала о том, как странно устроен мир. Люди готовы убивать ради своих детей. Но не умеют любить их правильно.

***

Из дневника Йоанны Флавии: «Дети растут быстро — быстрее, чем я ожидала. Финн уже скоро обзаведётся семьёй. Элайджа всё глубже погружается в книги, и порой мне кажется, что он ищет в них ответы на вопросы, которые боится задать вслух. Никлаус... Никлаус — моя печаль и моя надежда. Отец не понимает его, и мальчик страдает от этого более, чем показывает. Кол учится магии с такой жадностью, что я порой опасаюсь за него: сила, полученная слишком быстро, может сломать того, кто не готов. Ребекка расцветает, как полевой цветок, и я молю всех богов, чтобы её судьба сложилась лучше, чем судьба её сестры, которую она никогда не узнала. А сегодня родился Хенрик, шестой ребёнок семьи. Я держала его на руках и думала: сколько из них доживёт до старости? И сколько из них я похороню?»

***

Неделю спустя Йоанна снова сидела на той же поляне, но теперь она была одна. Солнце клонилось к закату, окрашивая небо в розовый и оранжевый, и тишина стояла такая, что слышно было, как падают листья с деревьев. — Ну, Йоанна, ну пойдём! — раздался голос за спиной, и она обернулась. Кол стоял у края поляны — запыхавшийся, взъерошенный, с горящими глазами. Он явно бежал через всю деревню, чтобы найти её. — Пойдём погуляем! — повторил он требовательно. Йоанна усмехнулась, этот мальчик всегда умел настоять на своём. — Ладно, — сказала она, поднимаясь и отряхивая сарафан. — Веди. Лес встретил их прохладой и запахом хвои. Солнечные лучи пробивались сквозь кроны, рисуя на земле золотые узоры. Кол шёл чуть впереди, раздвигая ветки, и Йоанна смотрела на его спину — широкую для четырнадцати лет, но всё ещё мальчишескую, — и думала о том, как быстро он растёт. — Почему ты до сих пор не вышла замуж? — спросил он вдруг, не оборачиваясь. Вопрос застал её врасплох. — С чего ты взял, что мне это надобно? — Я знаю, тебя звали, — он по-прежнему не оборачивался. — Торговец шерстью и кузнец. И ещё тот, из соседней деревни, как его... — он запнулся, — Орм. Ты всем отказала. — Ты весьма осведомлён о моих делах, — заметила Йоанна с лёгким удивлением. — Я наблюдаю, — просто ответил он. Они вышли к небольшому ручью, Кол остановился, глядя на воду, и Йоанна опустилась на поваленное дерево — гладкое, выбеленное солнцем. Он помедлил мгновение и сел рядом. Не слишком близко, но и не так далеко, как садился бы ребёнок. — Так почему? — повторил он. — А зачем? — Она пожала плечами. — У меня есть дом, есть семья, и есть то, чем я могу быть полезна. Чего мне ещё желать? — Разве этого довольно? — Кол нахмурился. — Разве ты не хочешь большего? — Какого большего? Он молчал, подбирая слова. Йоанна смотрела на него и видела, как солнце играет в его тёмных глазах. Синее платье облегало её плечи, длинные рукава касались травы, в волосах запутался солнечный луч. — Я не могу иметь детей, — сказала она наконец. — И не старею, те, кого я могла бы полюбить, состарятся и умрут, а я останусь. Это не жизнь для них, и не жизнь для меня. Кол ничего не сказал, только смотрел на неё — долго, изучающе. И в этом взгляде было что-то, чего она раньше не замечала, или не хотела замечать. — А если бы кто-то полюбил тебя, зная всё это? — спросил он тихо. — Если бы кто-то был готов... принять? — Я не стала бы подвергать его такому испытанию. — Йоанна поднялась, давая понять, что разговор окончен. — Некоторые двери лучше не открывать, Кол, за ними — лишь тьма. Он остался сидеть на бревне. Йоанна пошла прочь, чувствуя спиной его взгляд, и думала о том, что мальчик растёт слишком быстро. И что однажды ей придётся ответить на вопрос, который он ещё не задал. Йоанна шла через деревню, направляясь к дому Эстер, когда заметила Ника. Он сидел на траве у околицы, ссутулившись, опустив голову. Золотые волосы падали на лицо, скрывая выражение. Он не рисовал, не читал — просто сидел, вырывая травинки и бросая их в сторону. Она подошла, села рядом. Некоторое время молчала — ждала, заговорит ли он сам. — Ты когда-нибудь любила? — спросил он наконец, не поднимая головы. — Не доводилось, — ответила она. — Думаю, это связано с тем, что я Верховная. Те, кто был до меня, не имели семей. — Почему? — Верховные не могут иметь детей. Не знаю, такова ли природа нашей силы или некое древнее условие, но это так. Мы не оставляем потомства. — Она помолчала. — А ты? Ты сам-то любил? Ник поднял голову, и Йоанна увидела в его глазах смятение. — Кажется, да. — И кто же она? — Ты её знаешь. — Он запнулся. — Татьяна, дочь кузнеца. Йоанна кивнула, она знала Татьяну — невысокую, тихую девушку с тёмными волосами и большими серыми глазами. Она была на несколько лет старше Ника и растила дочь одна. Об отце ребёнка в деревне ходили разные слухи, но в одном все сходились: он был не из здешних и ушёл до того, как малыш родился. Татьяна держалась особняком, работала в поле наравне с мужчинами и никогда не просила помощи. — Она старше тебя, — заметила Йоанна. — И у неё дитя. — Я знаю. — И ты понимаешь, что люди скажут? — Мне всё равно. — Ник посмотрел ей прямо в глаза, и в его голосе зазвучала твёрдость, которой она раньше не слышала. — Она добрая, она не смотрит на меня как на... как на никчёмного. Она видит меня, а не мои недостатки. Йоанна долго смотрела на него. Этот мальчик, которого отец считал слабым, которого он подавлял и унижал, нашёл в себе мужество полюбить. Не красавицу-девицу, не выгодную партию, а женщину с ребёнком, отвергнутую общиной. И это говорило о нём больше, чем что-либо ещё. — Ну, — она улыбнулась и легонько толкнула его плечом, — если она особенная, тогда я одобряю твой выбор. Ник просиял, бросился ей на шею, сжимая в объятиях так крепко, будто боялся, что она исчезнет. — Благодарствую, — прошептал он. — Ты единственная, кто меня понимает. — Я понимаю, потому что сама была чужой, — ответила она, гладя его по спине. — И знаю, каково это — когда тебя не принимают. — Эй, вы! Они обернулись, Кол стоял в нескольких шагах, скрестив руки на груди. Тёмные глаза его смотрели на брата с лёгкой насмешкой, но Йоанна заметила в них что-то ещё — тень, промелькнувшую и исчезнувшую. — Отлипните друг от друга, — сказал он, растягивая слова, — а то люди подумают, что у нас тут невесть что. — Не ревнуй, — рассмеялась Йоанна, хватая его за руку и дёргая вниз. — Иди сюда. Кол попытался сделать вид, что ему всё равно, но сопротивление его было наигранным. Он плюхнулся на траву между Йоанной и Ником — сначала отталкивал их, морщился, бормотал что-то о глупых нежностях, — но потом вдруг сдался. Привалился к плечу Йоанны и замер. Ник засмеялся и взъерошил брату волосы, за что получил тычок в бок. Йоанна смотрела на них — светловолосого и темноволосого, таких разных, но таких похожих, — и чувствовала, как внутри разливается тепло. Их смех разлетелся над поляной, лесом и вечерним небом. Трое — золотой, тёмный и белая ведьма — сидели в обнимку и смеялись, не зная, что этот миг счастья скоро оборвётся. Не зная, что Хенрик умрёт, что Финн погибнет, что Элайджа изберёт путь, о котором никто не догадывается. Что Ник станет тем, кем станет, что Кол... Кол смотрел на Йоанну, и в его тёмных глазах горело что-то, чему она не позволяла себе дать имя. Но он знал. Он всё уже знал.