Рождение зверя

И разве я резка? А может, у меня просто нет времени деликатно обманывать , прикрывая горькую правду фальшивой позолотой хороших манер?

Эрих Мария Ремарк

"Жизнь взаймы"

У подножия Аппалачей, лето 998 года от Рождества Христова

Лес встречал их знакомым шелестом листвы и запахом прелой земли. Йоанна ступала легко, почти не касаясь травы, — привычка, выработанная веками. Рядом, чуть позади, шёл Никлаус. Годы превратили того мальчика с голубыми глазами в статного мужчину, в котором уже угадывалась будущая сила. Светлые кудри выгорели на солнце почти добела, плечи развернулись, челюсть стала твёрже. Но в уголках губ всё ещё пряталась та самая неуверенность, которую Йоанна знала лучше всех. Она несла в плетёной корзине травы — полынь, зверобой, несколько редких кореньев, которые искала три дня. Ник нёс свёрток с красками — охру, уголь, синюю глину, смешанную с жиром, которую он сам научился добывать. Краски, о которых Майкл не должен был знать. Йоанна покосилась на него. Ник смотрел прямо перед собой, но она чувствовала — мысли его далеко. Там, у околицы, где стоял дом с покосившимся забором. — Не смотри на меня так, — вдруг сказал Ник, не оборачиваясь. — Я чувствую твой взгляд. — Я и не прячусь, — усмехнулась Йоанна. — Просто думаю, долго ли ты будешь делать вид, что всё в порядке. Ник промолчал. Они вышли на опушку, откуда уже виднелись крыши деревни. И там, у крайнего дома, Йоанна увидела то, чего точно не ожидала. Элайджа стоял у забора, отделявшего дом Татьи от остального мира. Рядом с ним стояла сама девушка. Волнистые волосы, падающие на правое плечо, простая коричневая рубаха, тёмно-синее платье, перехваченное ремешком на талии. Она улыбалась Элайдже, и в этой улыбке было что-то, что заставило Йоанну напрячься. Элайджа наклонился, убрал прядь волос с её лица. Жест был таким нежным, таким интимным, что Йоанна почувствовала, как воздух вокруг стал плотнее. Краски брызнули в стороны раньше, чем она услышала хруст. Баночки лопнули в сжатых кулаках, разноцветные пятна расползлись по ладоням, по рукавам, упали на траву. Но Ник словно бы не замечал этого, он смотрел на брата, и в его глазах Йоанна увидела то, что никогда не видела по отношению к кому то из родственников, даже к Майклу. — Ник, — начала она, но было поздно. Он рванул вперёд быстрее, чем она успела схватить его за руку. Элайджа обернулся на звук шагов — и не успел ничего сделать. Кулак врезался в челюсть с глухим звуком, от которого у Йоанны заныли зубы. Элайджа отлетел к забору, но тут же выпрямился, в глазах вспыхнула ярость. Он шагнул вперёд, готовый ответить, но между ними уже стояла Йоанна. — Хватит! — Её голос резанул по тишине, как нож. — Прекратите! Она повернулась к Нику, положила руку ему на грудь, чувствуя, как бешено колотится сердце под рёбрами. — Никлаус, ты же знаешь — Элайджа не виноват. Он не знал о твоих чувствах. — Он не должен был! — Голос Ника сорвался на крик. — Она — моя! Йоанна смотрела в его глаза, полные боли и ярости, и видела там себя. Ту себя, какой она была когда-то. — Клаус, — сказала она тихо, но так, что он замер. — Успокойся. Любовь нельзя удержать силой. Ник дышал тяжело, рвано. Кулаки всё ещё были сжаты, краски капали на землю. Он смотрел на неё, и Йоанна видела, как в нём борется всё — желание ударить брата, желание разорвать эту девушку, желание просто исчезнуть. — Успокойся, брат. — Голос Элайджи прозвучал спокойно, но Йоанна услышала в нём нотки раздражения. — Дай ей право выбора. Это было ошибкой. Ник рванул снова, Йоанна едва успела перехватить его, встать между ними, принять удар на себя — он ударил бы брата, но вместо этого врезался в неё, и они оба чуть не упали. — Вы с ума сошли?! — Йоанна повысила голос так, что птицы в ближайших кустах испуганно взлетели. — Вы братья! Не должно вам драться из-за девушки! Она обернулась к Татье, которая стояла, вжавшись в забор, бледная, с расширенными глазами. Девушка знала, кто такая Йоанна. Знала с тех пор, как поселилась в деревне, все знали Белую Ведьму, что жила у Майклсонов и не старела. Знала, что та может сделать с ней, если захочет. И сейчас, встретившись с ней взглядом, Татья прочла в нём приговор. — Ступай в дом, — сказала Йоанна. Голос её был ровным, но в нём звенел лёд. Татья, не сказав ни слова, метнулась за дверь. — Никлаус. — Йоанна повернулась к нему. — У тебя ещё есть время приготовить новые краски, ступай. Ник постоял мгновение, глядя на неё. В его глазах мелькнуло что-то — вина? стыд? — но он развернулся и пошёл прочь, в лес, не оборачиваясь. — А ты останься, — бросила Йоанна Элайдже, который уже пытался незаметно уйти. Она взяла его под руку и повела к реке. К тому месту, где вода была спокойной и глубокой, где можно было думать. — Я знаю, о чём ты хочешь говорить, — начал Элайджа, когда они остановились на берегу. — Ты станешь отговаривать меня от Татьи, скажешь, чтобы я уступил её Нику, но я люблю её. Йоанна молчала, глядя на воду. — Элайджа, — сказала она наконец, — ты довольно молод, чтобы понимать, что такое настоящая любовь. — Я не ребёнок. — Знаю. — Она вздохнула. — Но Татья не та, кем кажется, я видела её взгляд, я знаю таких людей. — Ты не знаешь её. — Я знаю достаточно. — Йоанна повернулась к нему. — Я прожила почти семь сотен лет и видела тысячи лиц и тысячи душ и то, что я вижу в ней, мне не по нраву. Элайджа упрямо поджал губы. — Она добрая и она любит меня. — Возможно. — Йоанна отвернулась к реке. — Но послушай мой совет, никогда не открывай сердце тому, в ком не уверен до конца. Поверь, я знаю, о чём говорю. Элайджа молчал, потом шагнул ближе. — Тебе когда-нибудь разбивали сердце? Она вздрогнула, едва заметно, но Элайджа все же уловил этот момент. — Нет. — Значит, тебе повезло. — Нет. — Голос её стал тихим, почти безжизненным. — Мне его не разбивали, вместо этого его вырвали, в него плевали, а потом топтали. Элайджа замер, впервые он видел её такой — не Верховную Ведьму, не наставницу, не вторую мать. Просто женщину, которую когда-то предали так сильно, что боль не ушла за семьсот лет. — Йоанна... — Не нужно сочувствия. — Она отвернулась. — Я научилась жить с этой болью. Я научилась носить её с собой, как тяжёлую ношу, и тебе советую: будь осторожен с теми, кому доверяешь. Элайджа стоял, потрясённый, потом медленно развернулся и пошёл прочь. Йоанна осталась на берегу одна, стояла, глядя на воду, пока солнце не начало клониться к закату. Потом медленно пошла к деревне. Она не искала их, но судьба, как всегда, имела свои планы. На скамейке у дома Татьи сидел Ник, рядом с ним девушка. Он обнимал её за плечи, и она не отстранялась, они о чём-то тихо говорили, потом Ник наклонился, поцеловал её в щёку и ушёл. Йоанна вышла из-за деревьев, когда Татья осталась одна. — Татья. Девушка вздрогнула, обернулась. Увидела, кто перед ней — и лицо её побелело. — Ты что-то хотела? — Голос Татьи дрожал. — Да. — Йоанна опустилась на скамейку и жестом предложила девушке сесть. Татья нерешительно присела на самый край. — Я хотела поговорить. — О чём? — О тебе... о твоих намерениях. — Я не понимаю. — Не притворяйся. — Голос Верховной стал твёрже. — Я вижу тебя насквозь, ты умеешь располагать к себе, и ты использовала Ника, теперь пытаешься использовать Элайджу. — Это неправда! — Татья вскочила, щёки её запылали. — Я люблю Элайджу! — Любовь — не оружие. — Йоанна осталась сидеть, спокойная, как камень. — Ты не должна использовать её, чтобы достичь своих целей. — Я не знаю, о чём ты! — Знаешь. — Глаза Йоанны блеснули в сумерках. — И я знаю, кто ты и знаю, на что ты способна. Татья открыла рот, чтобы ответить, но в этот момент дверь дома распахнулась. — Мама! Маленькая девочка выбежала на улицу — четырёх лет, не больше, тёмные короткие волосы, белая рубашонка. Она подбежала к девушке и запрыгнула на руки, обвивая шею тонкими ручками. — Здравствуй, моя крошка. — Татья прижала дочь к себе, и Йоанна увидела, как мгновенно изменилось её лицо, страх исчез, осталась только любовь. — Это твоя дочь? — спросила Йоанна, и в голосе её появилось что-то новое. — Да. — Татья прижала девочку крепче. — Её зовут Ариадна. Йоанна смотрела на ребёнка, тёмные волосы, как у матери, но глаза — ярко-голубые, такие же, как у неё самой. — Какое милое дитя, — медленно произнесла она. — Очень красивое, совсем ещё крошка. Она протянула руку, взяла девочку за маленькие пальчики, и в ту же секунду Ариадна закричала. Пронзительно, испуганно, захлёбываясь слезами. Татьяна отдёрнула руку дочери, прижала её к груди и, не говоря ни слова, метнулась в дом, дверь захлопнулась. Йоанна осталась одна. Она смотрела на закрытую дверь и чувствовала, как внутри поднимается тошнота. Конечно, это была иллюзия, простая иллюзия боли, которую она создала на мгновение. Девочка не пострадала, не почувствовала ничего, кроме секундного испуга. Но этот испуг был настоящим. Когда-то она сама была ребёнком, которого все боялись. Ребёнком, от которого шарахались, которого считали чудовищем. Она помнила тот ужас в глазах людей. Помнила, каково это — быть объектом страха. Теперь она стала тем, кого сама ненавидела. — Прости, — прошептала она, глядя на закрытую дверь, и слова эти были не для Татьи. Они были для той девочки, которая когда-то бежала по улицам Рима, убивая всех, кого касалась. Девочки, которая поклялась никогда больше не причинять боль невинным. Она нарушила эту клятву. Не ради себя, ради семьи, Ника и Элайджи, которых она любила больше жизни, но оправдание не смывало вины. Йоанна поднялась со скамейки и пошла прочь. Вечерний воздух холодил лицо, но внутри всё горело. Она думала о том, что скажет Августине, когда будет писать в дневник: «Я сделала это, чтобы защитить их». Августина бы поняла или не поняла бы, этого Йоанна уже никогда не узнает. Она остановилась на краю леса, обернулась, дом Татьи темнел в сумерках, одинокий, покосившийся, где-то внутри плакал ребёнок, которого напугала она. Ник сидел на поляне, где они обычно рисовали. Краски были разбросаны вокруг, новые баночки, которые он успел сделать, стояли рядком. Но он не рисовал. Он смотрел на свои руки — на разноцветные пятна, въевшиеся в кожу. Йоанна опустилась рядом, молча. Долго они сидели так, глядя на звёзды. — Я любил её, — сказал Ник наконец. Голос его был пустым. — Знаю. — Почему она выбрала его? — Не знаю, Ник. — Йоанна повернулась к нему. — Любовь не выбирает, она просто приходит, иногда не к тем, не тогда и не так. — Ты веришь в любовь? Она молчала долго, вспоминая тех, кого потеряла: Августину, Октавию, мать, которую убила, отца, который изгнал её. — Верю, — сказала она наконец. — Потому что вижу её в тебе, в Элайдже, в том, как Эстер смотрит на своих детей, на вас. Любовь есть, просто не у всех она бывает счастливой. Ник посмотрел на неё, в его глазах блестели слёзы. — Ты для меня... — начал он и запнулся. — Ты больше, чем мать, Йоанна, ты всё. Она обняла его, крепко, как в детстве. — И ты для меня, — шепнула она в его волосы. — Ты и Элайджа, и Кол, Ребекка, Финн, Хенрик. Вы мои дети, всегда. Они сидели в темноте, прижавшись друг к другу, и ночь укрывала их своим плащом. Солнце поднялось над лесом, как золотой щит, пробивающий утренний туман. Дом Майклсонов стоял на пригорке, старый, но крепкий, сложенный из вековых брёвен. Из трубы вился лёгкий дымок, завтрак закончился, и в воздухе ещё витал аромат свежеиспечённого хлеба. Йоанна сидела у окна, наблюдая за тем, как братья выходят во двор. Элайджа и Никлаус шли плечом к плечу, и на их лицах играли улыбки. Они пихали друг друга в плечи, смеясь над какой-то шуткой, Йоанна улыбнулась, чувствуя тепло в груди. Вчерашний разговор у реки, её откровенность — всё это не прошло даром. Элайджа понял, а Ник... Ник пришёл к ней вечером, сел рядом на крыльце и долго молчал. Потом сказал: «Благодарствую, что остановила меня. Я не хотел убивать брата». И ушёл, не дожидаясь ответа. — Йоанна! — Ребекка влетела в комнату, сияя. — Пойдём смотреть! Они будут драться! — Дуэль, Ребекка, — поправил Кол, входя следом, ему уже минуло шестнадцать, и он старался выглядеть взрослым, но в глазах всё ещё горел мальчишеский азарт. — Настоящая дружеская дуэль. — Пойдём, — Йоанна поднялась. — Надобно проследить, чтобы они друг друга не поубивали. Они вышли во двор, Элайджа и Никлаус уже стояли друг напротив друга с тренировочными мечами. — Готов проиграть, брат? — спросил Элайджа, вставая в стойку. — Это ты готовься, — оскалился Ник. Йоанна устроилась на скамье у стены, Ребекка примостилась рядом, а Кол встал чуть поодаль, скрестив руки. — Начали! — крикнула Ребекка. Элайджа атаковал первым, меч рассёк воздух, целя в плечо, Ник уклонился, мягко, почти танцуя. — Твоя очередь, братец, — прошептал он, и его меч метнулся вперёд. Лезвие пронеслось в миллиметре от лица Элайджи, тот отпрыгнул. — Неплохо, — признал он. — Я только начал. Они схлестнулись снова. Удар за ударом, клинок о клинок, звон металла разносился над поляной, Ник сделал выпад, целя в корпус, Элайджа отбил, но потерял равновесие на мокрой после утренней росы траве. Споткнулся — и рухнул на спину, меч вылетел из руки. Ник мгновенно оказался сверху, приставив остриё к горлу брата. — Дружеская ничья, — объявил он, убирая меч и протягивая руку. — Дружеская ничья, — согласился Элайджа, принимая помощь. — Ладно, — Йоанна поднялась. — Ребекка, пошли, посуда сама себя не вымоет. — Ой, ну Йоанна! — заныла девочка, но послушно встала. Кол увязался за ними, они ушли к реке, оставив братьев во дворе. — Йоанна, — вдруг сказала Ребекка, ополаскивая миску, — а почему ты никогда не выходила замуж? Кол, сидевший на валуне, перестал кидать камешки. Йоанна помолчала. — Потому что не могу, малышка. Моя жизнь не для этого. — Но ты же ведьма! Ты можешь всё! — Не всё. — Йоанна улыбнулась грустно. — Некоторые вещи даже магия не может изменить. Ребекка хотела спросить ещё, но вдруг замерла, глядя куда-то за плечо Йоанны. — Там Элайджа бежит, — сказала она. — И выглядит... странно. Йоанна обернулась. Элайджа вылетел из кустов на другом берегу, пересёк реку вброд и остановился перед ними, тяжело дыша. Лицо его было белым, глаза расширены. — Йоанна... — выдохнул он. — Там отец... он убьёт Ника. Миска выскользнула из рук, упала в воду, но Йоанна не заметила. — Что? — Он бьёт его плетью! В сарае, у дальнего края деревни. Я пытался остановить — он меня отшвырнул. Мать побежала за подмогой, но никто не хочет вмешиваться. Все боятся его, он убьёт его, Йоанна! Ребекка вскрикнула, Кол спрыгнул с валуна. — Не медли! — крикнула Йоанна и бросилась бежать. Они бежали через лес, перепрыгивая корни, раздвигая ветки, сердце Йоанны колотилось где-то в горле. Сарай стоял на отшибе — Майкл намеренно увёл сына подальше от деревни, чтобы никто не слышал криков, но крики всё равно доносились. Они ворвались во двор, обогнули сарай — и замерли. Внутри было темно, лишь косые лучи солнца пробивались сквозь щели в стенах. Майкл стоял над Ником, широко расставив ноги, и бил его плетью по спине. Плеть была сплетена из сыромятной кожи, с узлами на концах — охотничья, тяжёлая. Каждый удар оставлял кровавую полосу. Ник лежал на земле, сжавшись в комок, закрыв голову руками. Он не кричал — только глухо стонал. Спина его была уже не спиной, это было месиво из крови, разорванной кожи и того, что под ней. — Остановись! — закричала Ребекка, бросаясь вперёд. Она встала перед Майклом, раскинув руки, загораживая брата. Майкл замахнулся, чтобы отшвырнуть и её, но в этот миг Йоанна схватила его за запястье. Пальцы её сжались, кость под ними хрустнула, плеть выпала из разжавшейся ладони. — Что ты делаешь, Майкл? — Голос Йоанны был тих, но в нём звенела сталь. — Я учу его! — прорычал он. — Отпусти! — Это не учение, а жестокость. — Он мой сын! Я имею право! — Ты имеешь право любить его, защищать и воспитывать. — Она шагнула ближе, почти вплотную. — Не калечить. Майкл рванулся, но Йоанна держала крепко. — Отпусти меня, ведьма! — Нет. — Спокойно, твёрдо. — Пока ты не остановишься. Ребекка бросилась к Нику, упала рядом на колени. — Ник! Ник, ты слышишь меня? — Да... — выдохнул он хрипло. — Сейчас Йоанна тебя вылечит, ты только держись! Кол стоял у входа, вжавшись в стену, его лицо было белым, он смотрел на брата, на отца, на Йоанну — и не мог пошевелиться. — Что нам делать? — спросил он дрогнувшим голосом. — Надо увести его отсюда, — ответила Йоанна. Она вытолкнула Майкла из сарая — легко, будто он весил не больше мешка с соломой. Махнула рукой, и дверь захлопнулась, запечатанная невидимой силой. — Сиди здесь, — бросила она через дверь. — И молись, чтобы я не передумала тебя выпускать. Повернулась и вернулась к Нику. — Ребекка, выйди, — тихо сказала она. — И Кола забери. — Но я хочу помочь... — Ты поможешь, если дашь мне сделать то, что нужно, ступай. Ребекка кивнула, взяла Кола за руку и вывела наружу, дверь за ними закрылась. Йоанна опустилась на колени рядом с Ником, осторожно стягивая с него то, что осталось от рубашки. Лоскуты присохшей ткани отдирались с трудом, и он вздрагивал при каждом движении. Когда спина открылась полностью, Йоанна стиснула зубы. Она видела многое за семьсот лет, видела раны страшнее, но видеть это на том, кого она считала своим ребёнком... Спина Никлауса была исполосована. Глубокие, рваные раны пересекали её вдоль и поперёк, кровь ещё сочилась, смешиваясь с потом и грязью, края ран были рваными — плеть с узлами делала своё дело. Она протянула руку, коснулась пальцем первой раны — тонкой, длинной, от левого плеча до поясницы. Закрыла глаза, позволяя магии течь через пальцы. Это было не просто исцеление, а возвращение тела к тому состоянию, в котором оно должно быть. Йоанна чувствовала, как её собственная сила перетекает в Ника, как заполняет разорванные ткани, стягивает края ран, восстанавливает то, что было разрушено. Она чувствовала каждую рану, как свою собственную, — старая эмпатия, которую она так и не научилась отключать. И вместе с магией в неё вливалась его боль, не та, что от ран, — та, что глубже. Боль от предательства отца, от унижения, от того, что он, уже взрослый мужчина, лежит на грязной соломе и не может защитить себя. Йоанна вбирала эту боль, пропускала через себя и отпускала. Она знала: Ник не должен её чувствовать, не сейчас, не так. Рана за раной, полоса за полосой, она работала молча, сосредоточенно. Иногда Ник вздрагивал, когда она касалась особенно глубокого пореза, но не издавал ни звука. Прошло, наверное, полчаса, на лбу Йоанны выступила испарина, руки дрожали от напряжения — целительство такой тяжести отнимало силы даже у Верховной. Наконец последняя рана затянулась, Йоанна откинулась назад, разминая затёкшую шею. — Готово, более не болит? Ник медленно повёл плечами, прислушался к себе. — Нет, не болит. — Я восстановила рубашку, можешь надеть. Но Ник не спешил, он сидел, глядя перед собой, солома под ним была тёмной от крови. — Ник, — тихо позвала Йоанна. — Ты цел? Он медленно повернул голову, посмотрел на неё и Йоанна вздрогнула. Это был не тот Ник, которого она знала, не мальчик, рисующий красками тайком от отца. Не юноша, влюблённый в девушку, которая его не заметила. Не брат, мирящийся с Элайджей после ссоры. Это был кто-то другой. Глаза его горели в прямом смысле — в них плескался огонь, холодный, яростный, всепоглощающий. В них не было боли, не было страха, не было унижения, только гнев, сила и... обещание? Йоанна смотрела в эти глаза — и чувствовала, как мурашки бегут по коже. — Ник, — прошептала она. Он поднялся, медленно, плавно, будто вся боль последних часов была не про него, встал во весь рост, расправил плечи, поднял голову. И Йоанна вдруг поняла. Много лет назад она дала ему имя Никлаус, Победитель народов. Тогда это было просто имя — красивое, звучное, тогда она не знала. Теперь же все встало на свои места. — Я — Клаус, — сказал он. Голос его изменился, стал глубже, твёрже, в нём появилась сталь. — Я всегда был Клаусом, просто прятался, боялся, терпел. — Он шагнул к ней, остановился в шаге. — Больше не буду. Йоанна смотрела на него снизу вверх — и видела, как меняется его лицо, уходит мягкость, неуверенность, уходит мальчик, остаётся мужчина, воин, зверь. — Что будешь делать? — спросила она. Клаус улыбнулся, но улыбка была страшной — не злой, не жестокой, просто другой. Улыбка того, кто прошёл через ад и вышел из него не сломленным, а закалённым. — Я буду жить по-настоящему своей жизнью. Не той, которую мне кто-то навяжет. Он протянул руку, Йоанна приняла её, позволила помочь себе встать. Они стояли друг напротив друга в полумраке сарая, залитого косыми лучами солнца, пробивающимися сквозь щели. Пахло сеном, кровью и чем-то новым — силой. — Ты знала, — сказал Клаус. — Всегда знала, поэтому назвала меня так. — Знала, — кивнула Йоанна. — Чувствовала, но вижу впервые. — И как тебе? Она помедлила, потом улыбнулась — впервые за этот долгий, страшный день. — Внушает. Клаус усмехнулся — той самой усмешкой, которую она помнила с его детства, но теперь в ней не было мальчишеской хитринки. Теперь в ней была сила. — Тогда идём, у нас много дел, Йоанна. — Каких? — Для начала — поговорить с отцом по-новому. Она положила руку ему на плечо, останавливая. — Не сегодня, Клаус. Он обернулся. — Почему? — Потому что сегодня ты слишком зол и слишком силён. А он — всё ещё твой отец. — Она смотрела прямо в его горящие глаза. — Завтра, когда остынешь, тогда поговоришь. Клаус молчал долго, потом кивнул — резко, коротко. — Завтра. Они вышли из сарая, солнце уже садилось, окрашивая небо в багряные тона — те самые, что напоминали кровь. Во дворе их ждали, Ребекка сидела на крыльце, прижимая к себе Кола, который наконец-то перестал дрожать, Элайджа стоял у стены, и лицо его осветилось облегчением, когда он увидел брата живым. — Ник... — начал он и осёкся. Потому что перед ним стоял не Ник. Клаус подошёл к нему, остановился, посмотрел в глаза. — Спасибо, — сказал он просто. — За то, что пытался. Элайджа хотел что-то ответить, но слова застряли в горле, он только кивнул. Клаус повернулся к Ребекке, подошёл, наклонился, поцеловал её в лоб. — Не плачь, я жив. Ребекка разрыдалась громко, навзрыд, уткнувшись ему в плечо. Клаус обнял её одной рукой, другой притянул к себе Кола. — И ты молодец, — сказал он брату. — Что пришёл. Кол поднял на него глаза — и в них впервые за несколько часов появилось что-то живое. Клаус выпрямился, обвёл взглядом всех — свою семью, потом повернулся к Йоанне. — Спасибо, — сказал он тихо, только для неё. — За то, что не дала мне умереть там. — Он кивнул в сторону сарая. — И за то, что помогла родиться здесь. Йоанна улыбнулась, протянула руку, коснулась его щеки. — Тогда идём, Победитель народов. — Йоанна обернулась к остальным. — Нас ждёт ужин. Они пошли к дому — все вместе, Элайджа и Клаус плечом к плечу, Ребекка, держащая Кола за руку, Йоанна шла чуть позади, готовая защитить, если понадобится. Завтра будет новый день, будет разговор с отцом, начнётся новая жизнь. Но сегодня они просто были вместе. Солнце село за горизонт, окрасив небо последней вспышкой багрянца. Ночь опускалась на лес, на дом, на семью, которая только что пережила рождение.