Полнолуние

Ты ушёл из жизни слишком рано,

Нашу боль не выразят слова...      

Спи, родной, ты наша боль и рана,

Память о тебе всегда жива...

Как трудно подобрать слова,

Чтобы ими нашу боль измерить...

Не можем в смерть твою поверить,

Ты с нами будешь навсегда!

Август 1000 года от Рождества Христова

Река дышала прохладой, и после душного дня, когда воздух стоял плотный и тяжёлый, словно перед грозой, вода казалась спасением — тем единственным, что ещё могло принести облегчение измученному зноем телу. Йоанна шла по знакомой тропе, не скрывая шагов, потому что кого ей было бояться в этом лесу, где она знала каждое дерево, камень, поворот тропинки, каждого зверя, выходящего на водопой в сумерках? Лес был её домом в той же мере, в какой домом был дом Майклсонов, и, возможно, даже в большей. Сарафан упал на песок беззвучно, мягкой грудой ткани, и топ скользнул следом, а Йоанна стояла на берегу, распуская косу медленными, почти ленивыми движениями, и лунный свет серебрил её волосы, струящиеся по плечам и спине, скрывающие то, что не предназначалось для чужих глаз. Она вошла в воду медленно, чувствуя, как прохлада обтекает лодыжки, поднимается к икрам, к бёдрам, и когда река наконец сомкнулась над её головой, на мгновение наступила абсолютная тишина — только глухой, размеренный гул крови в ушах, напоминающий о том, что она всё ещё жива, дышит, существует в этом мире, который прожила. Вынырнув, она запрокинула лицо к небу, закрыла глаза и позволила себе просто быть — не Верховной Ведьмой, не наставницей, не хранительницей чужой семьи, а просто женщиной, которая устала за этот долгий день и теперь находила утешение в прохладной воде и тишине. Всплеск за спиной прозвучал как выстрел — резкий, неожиданный, разрывающий ночной покой на сотни осколков. Йоанна замерла, не оборачиваясь, потому что оборачиваться не было нужды: она узнала эту ауру раньше, чем мозг успел обработать звук, узнала по едва уловимому изменению в воздухе, по тому, как магия внутри неё едва заметно дрогнула, отзываясь на знакомую энергию. Вода доходила до середины груди, и она стояла спиной к берегу, чувствуя кожей чужое приближение — не враждебное, но опасное, как опасен бывает огонь, к которому тянется рука. Шаги по воде были тихими, осторожными, почти крадущимися, и когда руки легли на её талию — мягко, но уверенно, — Йоанна не вздрогнула, потому что ждала этого прикосновения с того самого мгновения, как услышала всплеск. Она позволила притянуть себя к твёрдой груди, позволила себе на краткий миг расслабиться в этом кольце, узнавая запах — яблоки, травы и что-то ещё, неуловимое, тёплое, его собственный, неповторимый запах, который она помнила с тех пор, как он был ребёнком, засыпающим у неё на руках. — Ты должен быть в убежище, — произнесла она тихо, не открывая глаз, голос её прозвучал ровно, почти безэмоционально, хотя внутри всё дрожало. — Должен, — ответил он, и голос у самого уха, низкий, с хрипотцой, заставил её кожу покрыться мурашками, — но я здесь. Губы коснулись плеча — мягко, почти невесомо, едва ощутимо, — и Йоанна почувствовала, как по спине побежали мурашки, уже не от ночной прохлады, не от воды, а от чего-то иного, чему она отказывалась давать имя. Она открыла глаза резко, оттолкнулась, разворачиваясь в воде одним быстрым движением, и теперь они стояли лицом к лицу, разделённые лишь водой и тем, что ещё не было сказано. Мокрые каштановые волосы прилипли к его вискам, несколько прядей падали на лоб, почти закрывая глаза, а глаза — шоколадные, с дьявольскими огоньками, которые она помнила с его детства, — смотрели на неё в упор, не отводя взгляда, не мигая. Губы были растянуты в той самой ухмылке, которая когда-то означала, что он задумал какую-то шалость, а теперь нечто совсем иное. Мокрая рубашка облепила грудь, открывая очертания того, во что превратился мальчишка, которого она когда-то учила читать и который теперь возвышался над ней, так что ей приходилось запрокидывать голову, чтобы встретиться с ним взглядом. — Держи себя в руках, — произнесла она, и голос её прозвучал твёрже, чем она себя чувствовала в этот миг, когда его близость заставляла сердце биться быстрее, а мысли путаться. — Покинь реку и не приближайся, пока я здесь. Разве этому я тебя учила? Кол шагнул ближе, сокращая расстояние, и вода плеснула, расходясь кругами, которые ударялись о её тело и разбивались на тысячи мелких волн. — Ты же хочешь меня, — сказал он, и голос его обволакивал, как мёд, как тёплая патока, как что-то, чему невозможно сопротивляться. — Я вижу это, Йоанна. Вижу, как ты смотришь на меня, когда думаешь, что никто не замечает. Она отступила на шаг — всего один, но достаточный, чтобы между ними снова появилось пространство, заполненное водой и недосказанностью. — Ты не понимаешь, о чём говоришь, — ответила она, и в её голосе прорезалась та сталь, которую он слышал лишь однажды — когда она остановила отца. — Ты молод, Кол. Ты видишь то, что хочешь видеть, а не то, что есть на самом деле. — Тогда объясни мне, — он не наступал, не сокращал расстояние, но и не отступал, оставаясь на месте, как скала, о которую разбиваются волны. — Объясни, почему ты всегда была рядом, почему ты смотрела на меня иначе, чем на остальных, почему твоя магия отзывается на мою так, как не отзывается ни на чью другую. Объясни — и я уйду. Йоанна отвернулась, глядя на тёмную воду, на отражение луны, пляшущее на поверхности и разбивающееся на тысячи серебряных осколков при каждом движении. Она знала, что должна ответить, знала, что заслужила этот вопрос — за все годы, что она была рядом, за все взгляды, которые бросала украдкой, за все прикосновения, которые длились на мгновение дольше, чем следовало. — Мне было четырнадцать, когда я впервые подумала, что люблю, — начала она, и голос её зазвучал иначе — тише, глуше, словно каждое слово приходилось вытаскивать из прошлого, где оно пролежало почти семь столетий. — Он был старше на три года, высокий, красивый, и я, глупая девчонка, набралась храбрости, чтобы признаться. Он посмеялся надо мной и сказал, что я не в его вкусе — в его вкусе нормальные, а не такие, как я. — Она облизнула губы и продолжила, не оборачиваясь: — На следующий день весь город говорил, что сумасшедшая принцесса ему отдалась, хотя мы всего лишь один раз поговорили наедине. Слухи дошли до родителей, и они не стали разбираться, потому что разбираться в чувствах дочери было ниже императорского достоинства. Меня назвали испорченной и дали тридцать ударов плетью — тридцать ударов за то, чего я не совершала, за любовь, которой не было, за доверие, которое растоптали. Она повернулась к нему, и в её глазах стояли слёзы, которые она не позволяла себе пролить уже много лет — не потому что не умела, а потому что привыкла держать их внутри. — Раны зажили к утру — ни единого шрама снаружи, — она коснулась груди в том месте, где сердце, — но внутри остались. В тот день я поклялась, что больше никогда не позволю никому сделать мне больно. Никогда не стану жертвой собственных чувств. Кол молчал, и в его глазах больше не было дьявольских огоньков — только понимание, смешанное с болью, и что-то ещё, чему Йоанна не могла подобрать названия. — Поэтому даже не пытайся, — закончила она тихо, почти шёпотом. — Не потому что ты мне противен — ты очень даже... — она запнулась, подбирая слово, — дорог мне. Но я не могу, не сейчас, возможно, никогда. Ветер рванул резко, холодно, и деревья заскрипели, застонали, а листья сорвались с веток и закружились в диком танце, падая на мокрый песок. Дождь, ливший с утра, прекратился к обеду, но духота осталась — и теперь выплёскивалась в этом ветре, в напряжении, повисшем в воздухе между ними. Кол шагнул ближе — не так, как раньше, не с желанием обладать, а с желанием утешить, защитить, быть рядом. Его рука легла на её щёку, и большой палец стёр одинокую слезу, которая всё-таки скатилась по коже. — Я не он, — сказал Кол просто, и в его голосе не было ни пафоса, ни клятв — только спокойная, уверенная правда. — Я не причиню тебе боль, Йоанна, никогда. Она смотрела на него долгим взглядом, и в её глазах боролись страх и надежда — та самая надежда, которую она похоронила много лет назад и которая теперь, против её воли, поднимала голову из-под пепла. — Мне нужно время, — прошептала она наконец. — Дай мне время. Кол кивнул, убрал руку, отступил на шаг — и это отступление стоило ему больше, чем любое сражение, в котором он когда-либо участвовал или будет участвовать. — Я подожду, — сказал он. — Я умею ждать, ты сама меня научила. И вдруг — шаги, тяжёлые, быстрые, ломающие ветки. Йоанна услышала их первой и рванулась к берегу, забыв о наготе, забыв обо всём, кроме одного: солнце село, и луна, проклятая полная луна, уже поднималась над лесом. — Сюда идут, — выдохнула она, натягивая сарафан мокрыми, дрожащими руками. — Луна взойдёт через несколько минут. Нужно спешить. Они бежали через лес, и ветки хлестали по лицу, а корни цеплялись за ноги, но Йоанна не замечала ничего — только биение собственного сердца и дыхание Кола за спиной. Убежище показалось внезапно — чёрный провал в скале, прикрытый кустами, — и они влетели внутрь за мгновение до того, как первый волчий вой разорвал тишину. Йоанна активировала барьер — прозрачную плёнку, затянувшую вход, — и в ту же секунду из леса выскочил волк, огромный, серый, с горящими жёлтыми глазами, и ударился о магическую преграду с такой силой, что пещера задрожала. Внутри уже были остальные: Эстер и Финн в углу, прижавшиеся друг к другу, Элайджа и Майкл у входа с мечами наготове, Ребекка, обнимающая себя за плечи. Йоанна окинула взглядом пещеру, пересчитывая лица, и вдруг похолодела, потому что счёт не сходился — не хватало двоих. — Где Никлаус и Хенрик? — спросила она, и голос её прозвучал так, что все замерли. Эстер побледнела и перевела взгляд на Майкла, который стоял, сжимая меч, и по его лицу Йоанна поняла всё раньше, чем он открыл рот. — Хенрик убежал в лес перед закатом, — сказал Майкл глухо. — Ник бросился за ним. Я думал... я надеялся, что они успели. Тишина взорвалась криками: Эстер рванулась к выходу, но барьер отбросил её назад, Элайджа бросился следом и тоже упал, а Майкл стоял неподвижно, и в его глазах застыло выражение, которого Йоанна никогда раньше не видела, — выражение человека, который понимает, что опоздал. — Магия не выпустит никого, пока угроза не минует, — произнесла Йоанна, и в её голосе появилась та сталь, которую все знали и боялись. — Я не сниму заклятие, подвергая опасности большинство. — Там мой сын! — Эстер рванулась снова, и на этот раз Майкл перехватил её, удержал, прижал к себе, хотя она билась в его руках, как пойманная птица. Йоанна закрыла глаза, ища внутри себя ту нить, что связывала её с Никлаусом — оберег, который она сделала ему в три года и который работал безотказно. Она нашла её, тонкую, пульсирующую, полную страха и ярости, и в тот же миг рванулась сквозь барьер, как сквозь воду, не слыша крика Кола, ударившего в спину. Она бежала не по тропам — напрямик, через кусты, через овраги, ведомая лишь этой нитью, что вела её сквозь темноту к тому, кого она поклялась защищать. Лес кончился внезапно, и открылась поляна, залитая лунным светом, и на этой поляне Йоанна увидела то, что заставило её сердце — то самое, которое не билось быстрее семьсот лет, — остановиться. Хенрик лежал у валуна, неподвижный и белый, с открытыми глазами, смотрящими в небо, и кровь была повсюду — на камнях, на траве, на его разорванной рубашке. Рядом, заслоняя его собой, стоял Никлаус с мечом в руке, и одежда его висела клочьями, а лицо было залито кровью — чужой и своей, — и он отбивался от трёх огромных серых волков, наступающих с разных сторон. Йоанна взглянула на волков, и мир почернел. Она даже не взмахнула рукой — просто посмотрела, и волков отбросило назад, врезало в деревья с такой силой, что послышался хруст костей и жалобный вой, который тут же оборвался, захлебнувшись тишиной. — Йоанна! Ник бросился к ней, схватил за плечи, заглянул в лицо, и в его глазах отразился ужас: в её глазах не было голубизны — только чернота, бесконечная, всепоглощающая чернота, которая засасывала в себя весь свет, всю жизнь, всё, что попадало в поле зрения. — Йоанна, успокойся! Посмотри на меня! — он сжимал её лицо в ладонях, тряс, пытаясь достучаться до той, кого знал, до той, что вырастила его. — Посмотри на меня! Чернота дрогнула, отступила, и в ней появились искры синего — сначала робкие, как первые подснежники после зимы, потом всё ярче, всё смелее. — Хенрик... — выдохнула она, и голос её был голосом не Верховной Ведьмы, а женщины, потерявшей ребёнка. — Его нет, — ответил Ник, и голос его дрогнул, надломился, как сухая ветка под ногой. — Я не успел. Он убежал слишком быстро, а когда я нашёл его, волки уже были здесь. Я не успел, Йоанна, прости меня. Она оттолкнула его и упала на колени рядом с Хенриком, провела дрожащей рукой по его холодному лицу — по лбу, по щекам, по закрытым глазам, которые она сама закрыла, потому что не могла видеть их пустыми. Слёзы текли по её щекам, падали на лицо мальчика, смешиваясь с кровью, и она прижала его к себе, закачалась, завыла — тихо, страшно, по-звериному, — и в этом вое было всё: семьсот лет одиночества, все потери, которые она пережила, все дети, которых она не смогла спасти. Ник опустился рядом на колени и обнял её вместе с телом брата, прижался щекой к её волосам, и вдруг боль пронзила его — дикая, невыносимая, будто каждая клетка тела горела в огне. Он закричал, но рук не разжал, продолжая держать её, сжимать, не отпускать, потому что отпустить её сейчас означало потерять навсегда. — Ник! — голос Йоанны прозвучал испуганно, почти отрезвлённо. — Ник, что я делаю?! Чернота уходила из её глаз — медленно, нехотя, словно не желая отпускать добычу. Она отбросила боль Ника, ту самую, что причиняла сама, не замечая, и помогла ему подняться, поддерживая за плечи, чувствуя, как дрожат его мышцы под пальцами. — Зачем ты это сделал? — спросила она тихо. — Я могла убить тебя, Никлаус. Ты понимаешь это? — Ты бы не убила, — выдохнул он, всё ещё держа её лицо в ладонях. — Ты любишь меня. Ты всех нас любишь. Это твоя сила и твоё проклятие. Она посмотрела на него долгим взглядом, и в её глазах, снова голубых, но всё ещё тёмных, как море перед штормом, стояла такая боль, что Нику захотелось заслонить её собой от всего мира. — Возьми Хенрика, — сказала она наконец, и голос её стал ровным, холодным — тем голосом, которым она говорила, когда нужно было действовать, а не чувствовать. — Нам нужно вернуться в убежище до рассвета. Ник поднял тело брата на руки — маленькое, лёгкое, невесомое почти, — и они пошли через лес, и ветер выл в ветвях, и луна, равнодушная ко всему, продолжала лить свой холодный свет на землю. Рассвет застал их на опушке, когда первые лучи солнца, ещё робкие и бледные, коснулись верхушек деревьев, окрашивая их в золото. Вся семья стояла у входа в убежище, и барьер, который держал их взаперти всю ночь, исчез с первыми лучами, растворился, как утренний туман над рекой. Первой их увидела Ребекка, стоявшая ближе всех к выходу. Она повернула голову на звук шагов, и её лицо, бледное и осунувшееся после бессонной ночи, вдруг исказилось, и из горла вырвался крик — пронзительный, страшный, разорвавший тишину, как удар ножа по стеклу. Остальные обернулись, и каждый увидел то, что боялся увидеть: Никлауса, живого, но залитого кровью, и Йоанну, идущую рядом с ним, и тело Хенрика на его руках. Финн подбежал первым, потому что старший брат всегда должен быть первым — так его учил отец, так его учила жизнь, так его учила сама природа вещей, которые он не мог изменить. Он взял Хенрика из рук Ника с той осторожностью, с какой берут спящего ребёнка, и опустился на колени, прижимая брата к груди, и плечи его задрожали от беззвучных рыданий. Элайджа шагнул к Йоанне и обнял её, не говоря ни слова, потому что слова были не нужны, а она стояла неподвижно, не отвечая на объятие, но и не отстраняясь. Ребекка рыдала громко, навзрыд, и Клаус обнял её, прижал к себе, гладя по волосам. Эстер не кричала. Она подошла медленно, словно во сне, и опустилась на колени рядом с Финном, и взяла руку Хенрика в свою — маленькую, холодную, безжизненную. Она не плакала — слёзы придут позже, когда осознание ударит в полную силу, а сейчас была только пустота, страшная, звенящая пустота, заполняющая всё внутри. Майкл стоял в стороне, и лицо его было лицом человека, который только что понял, что все его принципы, вся его жестокость, всё, чему он учил сыновей, не смогло защитить самого младшего из них. Он смотрел на тело Хенрика, и в его глазах не было слёз — только сухая, выжженная боль, которая не находила выхода. Кол стоял у скалы, вжавшись в неё спиной, и смотрел на Йоанну — на её лицо, серое от усталости и горя, на руки, всё ещё дрожащие, на глаза, которые избегали его взгляда. Он хотел подойти к ней, обнять, сказать что-то, что могло бы уменьшить эту боль, но не знал — что. Никакие слова не могли вернуть Хенрика, и никакие объятия не могли стереть того, что случилось этой ночью. В тишине, нарушаемой только всхлипами Ребекки и шумом ветра в кронах, они стояли — семья, которая только что потеряла одного из своих. И каждый думал о том, что эта потеря — не первая и, быть может, не последняя. Йоанна смотрела на них — на Эстер, склонившуюся над сыном, на Финна, чьи плечи вздрагивали от беззвучных рыданий, на Ника, чьё лицо было маской, за которой пряталась боль, — и чувствовала, как внутри, под слоем горя и усталости, поднимается что-то ещё. Решимость. Та самая, что вела её через семьсот лет потерь и не давала сдаться. Она не могла вернуть Хенрика, потому что даже Верховная Ведьма не властна над смертью. Но она могла защитить тех, кто остался. И она сделает это — любой ценой, чего бы это ни стоило. Потому что это была её семья, единственная, которую она знала за все свои долгие, бесконечные годы.