Пепел

— Я тебе ничего не обещал.

— Тогда, будь добр, забери обратно эту боль. Она тоже не была мне обещана.

Эльчин Сафарли

"Мне тебя обещали"

У подножия Аппалачей, август 1000 года от Рождества Христова

Из дневника Йоанны Флавии: «Сегодня мы проводили Хенрика в последний путь. Майкл настоял на старом обычае — погребальном костре, какой складывают в Норвегии для павших воинов. Я не спорила, ибо не всё ли равно, как прощаться с теми, кого уже не вернуть? Эстер стоит у края костра и смотрит в пламя, и в глазах её я вижу собственное отражение. Никлаус молчит. Он винит себя, хотя вины его нет, но разве слова способны убедить сердце, которое решило иначе? Сегодня я слишком устала, чтобы писать. Завтра. Завтра я запишу всё, что помню о Хенрике, каждую мелочь, каждое слово, каждую улыбку. Чтобы не забыть. Чтобы сохранить его хотя бы на этих страницах, раз уж не сумела сохранить в живых».

***

Огонь пожирал тело, и пламя поднималось к небу высокими, жадными языками, окрашивая низкие тучи в багряные тона, которые напоминали запёкшуюся кровь на камнях той поляны, где всё случилось. Дым, густой и едкий, стелился над землёй, заставляя собравшихся щуриться и отворачиваться, но никто не отходил дальше, чем на шаг, потому что отойти значило бы признать: всё кончено. А признать это не мог никто. Йоанна стояла у самого края погребального костра, так близко, что жар опалял лицо, и смотрела, как дерево прогибается внутрь, рассыпая снопы искр, как тело мальчика, которого она знала с первого его вздоха, становится пеплом и уходит в небо вместе с дымом. Глаза её были сухи, потому что слёзы кончились ещё там, на поляне, когда она держала его на руках и выла по-звериному, и теперь внутри не осталось ничего, кроме пустоты — чёрной, холодной, бескрайней, как зимнее море у берегов Норвегии, которое она помнила даже спустя три десятилетия. Майкл стоял по другую сторону костра, и лицо его было лицом человека, который только что осознал простую и страшную истину: все его уроки, вся его жестокость, все попытки сделать сыновей воинами, способными защитить себя, не спасли самого младшего из них. Желваки ходили на его скулах, а руки, сложенные на груди, были сжаты в кулаки с такой силой, что побелели костяшки. Он смотрел в огонь и молчал, и в этом молчании было больше боли, чем в любых словах. Эстер стояла рядом с мужем, но не касалась его — просто стояла, прямая, как натянутая струна, готовая вот-вот лопнуть. Лицо её было белым, как полотно, которое отбеливают на весеннем солнце, а глаза, устремлённые в пламя, не выражали ничего — ни горя, ни гнева, ни отчаяния. Только пустоту. Ту самую пустоту, что и у Йоанны. Ту самую, что приходит, когда умирает ребёнок, и остаётся навсегда, сколько бы лет ни прошло. Финн стоял чуть поодаль, сжав кулаки так, что ногти впивались в ладони, оставляя красные полумесяцы на коже. Ему было уже тридцать три, и он давно жил своим домом, растил дочь, но сегодня он снова был просто старшим братом — тем, кто должен был защитить младшего и не смог. Элайджа обнимал Ребекку за плечи, прижимая к себе, и девочка — нет, уже девушка, четырнадцати лет, — уткнулась лицом ему в грудь и вздрагивала от беззвучных рыданий, которые сотрясали её тело снова и снова. Никлаус стоял в стороне от всех, на границе света и тени, и на лице его не отражалось ничего — та же пустота, что у Йоанны, та же маска, за которой прячется крик. Он обнимал себя за плечи, будто замёрз, хотя августовский воздух был тёплым и влажным, и смотрел в огонь не мигая. Кол подошёл к Йоанне неслышно, как всегда подходил, — она научила его этому много лет назад, когда он ещё был мальчишкой, вечно спотыкающимся о корни и пугающим лесных птиц. Теперь ему минуло шестнадцать, и он двигался бесшумно, как хищник, но она всё равно знала, когда он рядом, потому что магия внутри неё отзывалась на его магию тихим, едва уловимым гулом. Он встал за её спиной, не касаясь, но достаточно близко, чтобы она чувствовала тепло его тела, и ничего не говорил — просто был рядом, и этого было довольно. Пламя взметнулось выше, когда прогоревшее бревно рухнуло внутрь, и Йоанна увидела сквозь огонь лицо Хенрика — спокойное, застывшее, навсегда двенадцатилетнее. И воспоминания хлынули, смывая все барьеры, которые она возводила столетиями.

***

За девять лет до смерти. — Йоанна! Йоанна, гляди! Маленький Хенрик — ему тогда минуло три года, и он ещё путал звуки, превращая её имя в «Йойя», — бежал к ней через лесную поляну, спотыкаясь о корни и высокую траву, сжимая в кулачке что-то яркое, пылающее на фоне серого осеннего дня. Она присела на корточки, раскрыла ладони, и он высыпал в них целую горсть красных кленовых листьев, каждый из которых был подобран с той тщательностью, на какую способен только ребёнок, впервые открывающий для себя красоту мира. — Красиво? — спросил он, сияя так, будто только что подарил ей величайшее сокровище вселенной. — Очень, — она погладила его по мягким, ещё младенческим волосам, которые пахли осенним лесом и дымом из трубы их дома. — Ты нашёл самое красивое место в лесу? — Нет! — он замотал головой с той решительностью, которая была свойственна всем детям Майклсонов. — Я тебя нашёл! Ты самое красивое! Она рассмеялась и подхватила его на руки, закружила по поляне, и листья разлетелись в стороны, закружились вместе с ними в каком-то диком, радостном танце. Он визжал от восторга, вцепившись маленькими ручками ей в шею, и его смех разносился над лесом, распугивая птиц. — Я тебя люблю, Йоанна, — сказал он, когда она остановилась, запыхавшаяся и счастливая, и посмотрел на неё с той серьёзностью, на какую способны только дети, ещё не научившиеся прятать чувства за словами. — Ты моя вторая мама? Она замерла, чувствуя, как внутри что-то сжимается — то ли от радости, то ли от предчувствия грядущих потерь. — Если желаешь, — ответила она тихо. — Желаю, — кивнул он и чмокнул её в щёку мокрым детским поцелуем, который она помнила до сих пор.

***

За пять лет до смерти. — Йоанна! Йоанна, научи меня плавать! Хенрику уже сравнялось семь, и он стоял по колено в воде, сжимая кулаки с той упрямой решимостью, которую унаследовал от отца, но которая у него проявлялась не в жестокости, а в настойчивости. — Твой отец лучше меня научит, — попыталась уклониться она, сидя на берегу с книгой в руках. — Отец учит только драться! — возразил мальчик, и в его голосе прозвучала та горькая правда, которую дети понимают раньше, чем взрослые готовы признать. — А ты — ты всё умеешь! Она вздохнула, отложила книгу и вошла в воду, чувствуя, как прохлада обтекает лодыжки, и Хенрик тотчас вцепился в её руку, отчаянно молотя ногами и заглатывая воду при каждом вдохе. Он кашлял, отплёвывался, но не сдавался — снова и снова пытался удержаться на поверхности, и в его глазах горело то самое упрямство, которое она так хорошо знала по его братьям. — У меня не выходит! — крикнул он наконец отчаянно, готовый вот-вот расплакаться. — Выходит, — она поддержала его под живот, чувствуя, как напряжены его мышцы. — Просто не бойся. Вода не враг тебе. Она держит, если ты ей доверяешь. Он затих, расслабился, перестал бороться с водой и позволил ей нести себя, и вдруг — поплыл. Сам. Всего несколько гребков, неуклюжих, по-щенячьи, но самых настоящих. — Йоанна! — заорал он на весь лес. — Я плыву! Гляди, я плыву! Она улыбалась, стоя по пояс в воде, и думала о том, что этот миг — один из тех, ради которых стоило прожить семь столетий.

***

За год до смерти. — Йоанна, а ты будешь жить вечно? Хенрику уже одиннадцать, и он сидит у неё на коленях — слишком большой, не помещается, но всё равно лезет, потому что потребность в тепле не зависит от возраста. За окном валит снег, в очаге потрескивают дрова, и в доме тихо — все остальные ещё не вернулись с охоты. — Буду, — отвечает она, перебирая его волосы. — А я? Она молчит, не зная, что ответить, потому что ложь застревает в горле, а правда слишком тяжела для детских плеч. — Ты будешь жить долго-долго, — говорит она наконец, тщательно подбирая слова. — Очень долго. Дольше, чем ты можешь себе представить. — А потом? — Потом... — она запинается, чувствуя, как внутри что-то сжимается от невыносимой нежности и невыносимой же боли, — потом мы встретимся. Где-нибудь, где всегда тепло и светло. Где не бывает боли. — Там есть краски? — спрашивает он с той деловитостью, с какой дети обсуждают важнейшие вопросы бытия. — Там всё есть, — она улыбается, хотя в горле стоит ком. — Тогда ладно, — он вздыхает и прижимается к ней крепче, доверчиво, как умеют только дети. — Я подожду тебя там. Только ты не задерживайся слишком долго, хорошо? — Постараюсь, — шепчет она, целуя его в макушку, и чувствует, как по щеке катится слеза, которую она не успевает удержать.

***

Йоанна моргнула, возвращаясь к реальности. Пламя плясало перед глазами, дым щипал ноздри, и воспоминания отступали, оставляя после себя лишь горький осадок. Пальцы Кола сжались на её плече чуть крепче, возвращая к настоящему, и она почувствовала, как его тепло проникает сквозь ткань сарафана, согревая озябшую кожу. — Я помню, как он впервые назвал меня по имени, — произнесла она тихо, не оборачиваясь, и голос её прозвучал глухо, будто издалека. — Ему было два года, и он так смешно коверкал буквы, что получалось «Йойя». А я не поправляла его, потому что мне нравилось это имя — так меня не называл никто и никогда. Кол молчал, но его пальцы скользнули с плеча на её ладонь, и он переплёл свои пальцы с её — крепко, уверенно, как делал это в детстве, когда боялся потеряться в лесу. — Он любил тебя, — сказал он, и в его голосе не было вопросительной интонации, только утверждение. — Я знаю. — И он знал, что ты его любишь. — Знал. — Тогда зачем ты себя терзаешь? Йоанна повернулась к нему, и в её глазах, сухих и воспалённых, плескалась такая боль, что другой на его месте отшатнулся бы, не в силах выдержать этот взгляд. Но Кол не отшатнулся — он никогда не отшатывался от неё, с самого детства, когда все остальные боялись её силы, а он тянулся к ней, как мотылёк тянется к огню. — Я живу семь сотен лет, — сказала она, и голос её был ровным, почти спокойным, но в нём слышался тот самый скрежет, какой бывает, когда проворачивают нож в ране. — Семь сотен лет я теряю тех, кого люблю. Мать. Отца. Августину. Октавию. — Она перечисляла имена, как зачитывают список павших на поле боя, и каждое имя падало в тишину, как камень в воду. — И всякий раз я думаю: теперь-то я привыкла. Теперь-то я готова. Теперь-то меня уже ничто не сломает. А потом умирает ребёнок, которого я держала на руках, которому я обещала долгую жизнь, — и я понимаю, что не привыкну никогда. — Йоанна... — начал он, но она перебила его, продолжая говорить с той безжалостной честностью, на которую способен только тот, кто потерял всё и больше не боится потерь. — Самое страшное в бессмертии, Кол, — не то, что ты не можешь умереть. Самое страшное — что все вокруг могут. И умирают. И ты остаёшься одна среди могил, и каждая могила — это часть тебя, которую ты похоронила вместе с ними. Кол шагнул ближе, встал почти вплотную, и взял её лицо в ладони — бережно, как берут в руки птенца, выпавшего из гнезда. В его шоколадных глазах, которые она помнила с того дня, когда он впервые открыл их, горел тот самый огонь, который она заметила ещё тогда, в миг его рождения. — Я здесь, — сказал он просто. — Я живой. Я рядом. И я никуда не уйду. Йоанна закрыла глаза и прислонилась лбом к его груди, слушая, как бьётся его сердце — размеренно, спокойно, уверенно. Живое сердце. Сердце того, кто пока ещё здесь. — Надолго ли? — прошептала она. Кол не ответил, потому что ответа не было — ни у него, ни у неё, ни у кого из живущих. Но его руки, обнимающие её за плечи, были тёплыми и крепкими, и в этом тепле было обещание, которое не нуждалось в словах. Они стояли так долго — может быть, час, может быть, два, — пока костёр не прогорел до углей и семья не начала расходиться. Майкл увёл Эстер в дом, обнимая её за плечи и что-то тихо говоря, хотя она вряд ли слышала. Финн и Элайджа ушли вместе, плечом к плечу, как уходили всегда после того, что случилось. Ребекка ещё долго стояла у костра, но потом Никлаус взял её за руку и увёл, и она не сопротивлялась. На поляне остались только Йоанна и Кол. Пепел оседал на землю серым покрывалом, и ветер, прилетевший с гор, разносил его по лесу, смешивая с опавшей хвоей и сухой травой. Йоанна опустилась на колени там, где ещё час назад бушевало пламя, и провела ладонью по остывшей земле. Пальцы коснулись углей — чёрных, холодных, мёртвых. — Я никогда тебя не забуду, — прошептала она, и слова эти были обращены не к Колу и не к лесу, а к тому, кто уже не мог их услышать. — Обещаю тебе, Хенрик. Обещаю. Кол опустился рядом, прямо на землю, не заботясь о том, что пачкает одежду, и обнял её за плечи. Она прижалась к нему, чувствуя, как последние силы покидают её тело, и позволила себе просто быть — слабой, уставшей, разбитой. — Знаешь, что говорят люди? — спросила она, глядя на тлеющие угли. — Говорят, время лечит. Говорят, всё проходит и всё забывается. — Слышал, — отозвался он. — Это говорят только глупцы, — она горько усмехнулась. — Время не лечит, Кол. Оно просто учит жить с болью, носить её с собой, как старую рану, которая ноет к непогоде. Раны заживают, но шрамы остаются, и каждый шрам — это память о том, кого ты потерял. Он молчал, слушая, и его рука медленно гладила её по волосам — успокаивающе, ритмично, как гладят испуганного зверя. — Мы теряем близких, и сердце разрывается на части, — продолжала она, и голос её становился всё тише, словно каждое слово требовало усилий. — Мы ищем утешения повсюду — в работе, в молитвах, в заботах о тех, кто остался. Мы делаем вид, что всё хорошо, но внутри бушует ураган, и хочется кричать на весь мир, спрашивать: за что? Почему именно мы? Что мы сделали не так? Но судьба молчит. Она всегда молчит. И нам приходится самим искать смысл в этой бессмысленной череде потерь. — И ты нашла? — спросил Кол тихо. — Что? — Смысл. Йоанна подняла голову, посмотрела на него долгим взглядом, и в её глазах, всё ещё тёмных от горя, мелькнуло что-то похожее на свет. — Вы, — сказала она просто. — Ты. Никлаус. Элайджа. Ребекка. Все вы. Вы — мой смысл. Вы — то, ради чего я просыпаюсь каждое утро вот уже двадцать шесть лет. Кол ничего не ответил — он просто притянул её к себе и обнял крепче, и в этом объятии было всё, что он не умел выразить словами. Они вернулись в дом, когда небо на востоке начало светлеть, окрашиваясь в бледно-розовые тона. В окнах горел свет — никто не спал, потому что как можно спать, когда часть тебя умерла и лежит сейчас грудой пепла на лесной поляне? В гостиной сидели все. Эстер — в кресле у очага, сжавшись в комок и закутавшись в шерстяное одеяло, хотя ночь была тёплой. Майкл — у стены, с мечом на коленях, и в его позе было что-то от зверя, загнанного в угол и ожидающего нападения. Финн и Элайджа сидели на скамье плечом к плечу, и глаза у обоих были красными от бессонницы и слёз, которых никто не видел. Ребекка спала, положив голову Никлаусу на колени, а он сидел неподвижно, уставившись в одну точку, и его пальцы машинально перебирали её волосы. Йоанна подошла к нему и опустилась на корточки, взяв его руки в свои. Они были холодными, несмотря на тепло очага. — Никлаус. Он поднял глаза, и в них была та же пустота, что у неё несколько часов назад, — пустота человека, который держал на руках умирающего брата и ничего не мог сделать. — Я не успел, — сказал он хрипло, и голос его звучал так, будто он повторял эти слова снова и снова всю ночь. — Я бежал за ним, но он был быстрее — он всегда был быстрее, ты же знаешь, — а когда я нашёл его, волки уже рвали его. Я убил двоих, но третий... третий успел раньше, чем я добежал. Он умер у меня на руках, Йоанна. Я держал его, а он умирал, и я ничего не мог поделать. Она сжала его пальцы, чувствуя, как они дрожат. — Ты был с ним в его последние мгновения, и он не был один. Это самое важное, Клаус. Единственное, что имеет значение. По его щеке скатилась слеза — одна, скупая, мужская, — и он не стал её вытирать. — Я найду их всех, — сказал он, и голос его изменился, стал твёрже, холоднее, в нём прорезалась та самая сталь, которую она слышала в сарае три года назад. — Каждого оборотня в этих землях. Я найду их и убью. — Я знаю, что найдёшь. — Ты не станешь меня останавливать? — Нет, — она покачала головой. — Но не сегодня. И не завтра. Когда гнев остынет и ты сможешь думать, а не только чувствовать. Тогда — ступай и делай то, что должен. Он долго смотрел на неё, и в его глазах боролись тьма и свет, ярость и боль, желание мстить и желание просто забыться. Потом он кивнул — коротко, резко, по-военному. — Хорошо. Я подожду. Йоанна поднялась и обвела взглядом комнату — этих людей, которые стали её семьёй не по крови, а по чему-то неизмеримо большему. Она видела их боль, их страх, их отчаяние, и знала, что никакие слова не смогут этого исцелить. Но она всё равно должна была сказать — потому что больше было некому. — Послушайте меня, — произнесла она, и голос её прозвучал так, что все подняли головы. — Я знаю, как вам больно. Я чувствую то же самое. Но мы не можем остановиться здесь, у этого костра, и умереть вместе с Хенриком, потому что он бы не хотел этого. Хенрик любил жизнь — так любил, как никто из нас. Он просыпался каждое утро с улыбкой и засыпал с улыбкой, и в каждом его дне было столько радости, сколько многие не испытывают за целую жизнь. Он хотел бы, чтобы мы жили дальше. По-настоящему. Ради него. — Как? — спросила Эстер, и голос её был голосом не матери, потерявшей сына, а ребёнка, потерявшегося в темноте. — Я не знаю, — честно ответила Йоанна, подходя к ней и беря её за руку. — Наверное, по-разному. Просто вставать по утрам. Просто есть. Просто дышать. Просто быть рядом друг с другом, когда становится невыносимо. А потом, когда-нибудь, — может быть, через месяц, может, через год, может, через десять лет, — ты заметишь, что воспоминания о нём приносят не только боль, но и благодарность. Благодарность за то, что он был. За то, что он был твоим. Эстер смотрела на неё, и в её глазах медленно, очень медленно загорался огонёк — не надежды даже, но возможности надежды. В комнате повисла тишина — тяжёлая, но уже не такая давящая. А потом Финн поднялся, держа в руке пустую кружку, и сказал: — Я хочу предложить тост. За Хенрика. — У нас нет вина, — заметил Элайджа устало. — Неважно. Он поднял кружку выше, и остальные, понимая, подняли кто что мог — пустые чашки, руки, просто взгляды. — За Хенрика, — произнёс Финн, и голос его дрогнул, но выдержал. — За самого младшего из нас. За самого смелого. За того, кто никогда не боялся жить и научил этому всех нас. — За Хенрика, — отозвались остальные, и голоса их слились в один — тихий, но твёрдый. Йоанна закрыла глаза, чувствуя, как по щеке всё-таки скатывается слеза — одна, последняя. В груди всё ещё ныло, и пустота, оставленная смертью мальчика, никуда не делась. Но рядом были они — живые, настоящие, тёплые, — и в их присутствии было что-то, что обещало: жизнь продолжится. Не такая, как прежде, но всё-таки жизнь. Кол подошёл к ней и встал за спиной, положив руки ей на плечи. Она накрыла его ладонь своей, чувствуя, как тепло его кожи проникает сквозь холод, поселившийся внутри. — Я люблю вас, — произнесла она так тихо, что никто, кроме него, не услышал. Но он услышал. Он всегда слышал её — даже когда она молчала. — Мы тебя тоже, — шепнул он в ответ, касаясь губами её виска. За окном поднималось солнце, и его лучи, ещё робкие и бледные, скользили по верхушкам деревьев, обещая новый день. Другой — без Хенрика, но с памятью о нём. С его смехом, который всё ещё звучал в ушах у каждого из них. С его улыбкой, которая отпечаталась в их сердцах навсегда. Йоанна смотрела на рассвет и думала о том, что Хенрик просил её не задерживаться слишком долго. «Я подожду тебя там», — сказал он тогда, доверчивый и серьёзный, каким был всегда. И она знала, что однажды они встретятся — там, где всегда тепло и светло, где не бывает боли и где есть краски всех цветов, какие только можно вообразить. Но не сегодня. Сегодня она ещё нужна здесь.