Кровь и пепел

Она умерла у меня на руках, повторяя: «Я не хочу умирать». Вот что такое смерть. Неважно, какая на солдатах форма. Неважно, современное ли у них оружие. Я подумала, если бы все видели то, что видела я, мы бы никогда больше не воевали.

Джонатан Сафран Фоер

"Жутко громко и запредельно близко"

У подножия Аппалачей, сентябрь 1000 года от Рождества Христова

Из дневника Йоанны Флавии: «Минуло две недели с того дня, как пепел Хенрика развеяли над рекой, а я всё ещё просыпаюсь среди ночи и прислушиваюсь — не раздастся ли его смех в соседней комнате? Эстер не говорит ни слова с утра до вечера. Майкл, напротив, говорит слишком много — всё о мести, о справедливости, о том, что мы должны стать сильнее, чтобы защитить оставшихся. Я слушаю его и думаю: он прав. И от этого мне страшно. Потому что я знаю способ. Я видела это заклятие ещё в гримуарах Октавии, и я поклялась никогда к нему не прибегать. Но теперь... теперь у меня нет выбора. Или я лгу себе, говоря, что нет. Завтра я поговорю с Майклом. Завтра всё решится. А сегодня я просто смотрю на деревянного волка, которого вырезала для Хенрика в его пятый день рождения, и не могу заставить себя убрать его в сундук».

***

Прошло две недели — четырнадцать дней, каждый из которых тянулся бесконечно, как целая жизнь, — с тех пор как пепел Хенрика подхватило ветром и унесло над рекой, над лесом, над горами, туда, где небо сходится с землёй и где, как верили древние, обитают души умерших. Четырнадцать дней, как жизнь семьи Майклсонов раскололась на «до» и «после», и теперь каждое утро начиналось не с привычного шума — голосов, спорящих о том, кому первому идти к ручью за водой, смеха Ребекки, басовитого окрика Майкла, — а с тишины, которая стала новой реальностью этого дома. Йоанна сидела за маленьким деревянным столом на кухне и вертела в пальцах деревянную фигурку волка — ту самую, что вырезала для Хенрика, когда ему исполнилось пять лет. Гладкая, отполированная детскими ладонями, с выщербинкой на левом ухе: мальчик уронил её в первый же день, и они вместе смеялись, приклеивая отломившийся кусочек обратно с помощью крошечного заклинания, которое он выучил специально для этого случая. Теперь ухо держалось крепко — магия, в отличие от жизни, не подводила, — а Хенрика не было, и деревянный волк лежал на столе немым укором, напоминанием о том, что она не смогла, не успела, не уберегла. Напротив неё сидела Эстер, и в лице её не осталось почти ничего от той женщины, которую Йоанна знала двадцать шесть лет. Мать, потерявшая сына, смотрела в одну точку перед собой — на трещину в столешнице, на чашку с остывшим травяным отваром, на собственные руки, сложенные на коленях, — и в её глазах плескалась та же пустота, что и у Йоанны. Рядом с женой сидел Майкл — каменный, сжатый, с желваками, ходящими на скулах с такой силой, что казалось, кожа вот-вот лопнет, и с кулаками, которые он то сжимал, то разжимал, не в силах найти им другого применения. — Я чувствую такую пустоту внутри, — произнесла Эстер, и голос её был тихим, как шорох осенних листьев под ногами, как звук дождя, стучащего по крыше в ночи, когда весь дом спит, а ты сидишь одна и не можешь уснуть. — Словно часть нашей семьи вырвали с корнем, выдрали, как выдирают сорняк из грядки, и теперь на этом месте зияет дыра, которую ничем не заполнить. Йоанна провела пальцем по спине деревянного волка, чувствуя каждую выемку, каждый изгиб, каждую царапину, оставленную детскими ногтями. — Он всегда будет с нами, — сказала она, и в её голосе не было ни утешения, ни жалости — только спокойная, уверенная констатация факта, в котором она не сомневалась. — Боль не уйдёт, Эстер, и я не стану лгать тебе, что уйдёт. Я прожила достаточно долго, чтобы знать: такая боль не проходит. Но и он останется с нами — в наших сердцах, в нашей памяти, в каждом рассвете, который мы встречаем, и в каждом закате, который провожаем. Пока мы помним его — он жив. Эстер подняла на неё глаза — красные, опухшие, с полопавшимися сосудами, но с проблеском чего-то, что ещё можно было назвать жизнью. — Ты правда в это веришь? — Я это знаю. — Йоанна встретила её взгляд и не отвела своего. — Я теряла тех, кого любила, много раз — мать, которую убила сама, не понимая, что делаю; отца, который изгнал меня; Августину, которая заменила мне семью; Октавию, которая научила меня всему, что я умею. Они все ушли, и каждый раз я думала, что не переживу. Но они не исчезли, Эстер. Они живут во мне. Пока я помню — они живы. Майкл резко ударил кулаком по столу, и дерево жалобно скрипнуло, а чашка с остывшим отваром подпрыгнула, расплёскивая тёмную жидкость на столешницу. — Хватит! — рявкнул он, поднимаясь и начиная мерить шагами кухню. — Хватит этих нежных бесед о памяти и сердцах! Он мёртв! Наш сын мёртв, и никто не ответит за это! Никто не понесёт наказания! Оборотни, которые убили его, сейчас где-то там, — он махнул рукой в сторону окна, за которым темнел лес, — и они даже не помнят, что сделали! А мой сын лежит в земле! — Майкл... — начала Эстер, но он не слушал. — Нет! Ты говоришь, что он жив в нашей памяти, но мне не нужна память! Мне нужен он — живой, настоящий, здесь! — Он остановился перед Йоанной, вперив в неё взгляд, в котором горел тот самый огонь, что она видела у его сына в сарае три года назад. — Ты ведьма. Ты можешь сделать нас сильнее. Я знаю, что можешь. Я видел, на что ты способна. Йоанна молчала, изучая его лицо. За эти двадцать шесть лет она узнала Майкла достаточно хорошо, чтобы понимать: он не отступит. Он никогда не отступал — ни в Норвегии, когда плыл через океан в неизвестность, ни в этой новой земле, когда строил дом и поднимал детей, ни сейчас, когда потерял младшего сына и искал способ защитить оставшихся. — И что ты предлагаешь? — спросила она наконец, отставляя фигурку волка в сторону. — Пойти в лес с мечом и перебить их всех до единого? Ты знаешь, сколько их там, в этих лесах? Ты знаешь, что в полнолуние они сильнее, быстрее и выносливее любого человека, даже самого тренированного воина? — Тогда научи нас! — Майкл шагнул ближе, и в его голосе зазвучала та самая мольба, которую он никогда не позволил бы себе высказать прямо. — Ты можешь сделать нас неуязвимыми. Ты можешь дать нам силу, с которой мы сможем защитить себя. — Могу, — ответила Йоанна, поднимаясь со скамьи и подходя к окну. За мутным стеклом, вставленным в раму ещё в первый год их жизни здесь, темнел лес, и где-то там, в его глубине, бродили те, кто убил Хенрика. — Но цена будет высока. — Какая цена? — Эстер тоже поднялась и подошла к мужу, встав рядом с ним — плечом к плечу, как стояла всегда, когда речь шла о семье. — Мы готовы на всё. Мы уже потеряли сына. Мы не хотим потерять ещё кого-то. Йоанна обернулась и посмотрела на них — на этих двоих, таких разных, но объединённых общей болью и общей решимостью. — Есть одно заклятие, — начала она медленно, тщательно подбирая слова. — Очень древнее. Оно было создано задолго до моего рождения, во времена, когда ведьмы ещё не прятались от людей, а правили ими открыто. Его создала ведьма по имени Кетсия — одна из верховных, жившая за несколько столетий до основания Рима. Она хотела быть вместе со своим возлюбленным вечно и создала зелье бессмертия. Они должны были выпить его в день свадьбы и остаться вместе навсегда, неподвластные времени, старости и болезням. Но жених обманул её: он украл зелье и хотел выпить его с другой женщиной. Кетсия узнала об этом, убила соперницу, а его... спрятала. Где-то в этом мире, в месте, которого никто не знает, до сих пор лежит бессмертный человек, заточённый навечно. Живой. Бессмертный. Одинокий. В кухне повисла тишина, такая глубокая, что слышно было, как потрескивают дрова в очаге и как ветер шуршит сухими листьями за окном. — Ты хочешь сказать... — начал Майкл, но Йоанна перебила его. — Я хочу сказать, что это заклятие можно повторить. У меня достаточно знаний. У меня есть доступ к гримуарам — я помню их наизусть, каждую страницу, каждую строку. — Она помолчала. — Но ты должен понимать: это чёрная магия. Она нарушает законы природы. Она идёт против самого порядка вещей. Она может спасти их — или уничтожить. Сделать бессмертными — или превратить в чудовищ. Я не знаю наверняка, потому что никто не применял это заклятие с тех пор, как Кетсия создала его. — Но ты можешь попробовать, — сказал Майкл. Это был не вопрос. — Могу, — ответила Йоанна. — Но мне нужно подумать. Мне нужно время, чтобы всё взвесить. Она вышла из кухни, оставив их вдвоём, и направилась в лес. Не потому что хотела побыть одна — хотя и это тоже, — а потому что только среди деревьев, в тишине, нарушаемой лишь шорохом листвы и пением птиц, она могла думать по-настоящему. Лес встретил её знакомым запахом прелой листвы и хвои, и Йоанна шла по тропе, не разбирая дороги, пока не оказалась на той самой поляне, где они с Хенриком когда-то собирали цветы. Она остановилась, закрыла глаза и позволила воспоминаниям нахлынуть — тем самым воспоминаниям, которые она гнала от себя последние две недели, потому что каждое из них было подобно удару ножа. — Йоанна! Гляди, какой цветок! Он синий, как твои глаза! — Красивый. А ты знаешь, что он лечебный? — Нет! А что он лечит? — От грусти. — От грусти? — Хенрик наморщил лоб, пытаясь осмыслить это странное утверждение. — А разве от грусти лечат? — Конечно. Вот смотри: ежели тебе сделается грустно, ты понюхай этот цветок и вспомни что-нибудь хорошее. И грусть отступит. — А ежели мне грустно оттого, что ты уезжаешь? — Я не уеду. — Обещаешь? — Обещаю. Сухая ветка громко треснула за спиной, разрывая тишину и возвращая Йоанну к реальности. Она вздрогнула, обернулась — и увидела Кола, стоящего в паре шагов и глядящего на неё с таким выражением, будто его застали за чем-то постыдным. — Что ты здесь делаешь? — спросила она, и голос её прозвучал ровно, хотя внутри всё дрожало. — Просто брожу, — он сунул руки в карманы, стараясь выглядеть непринуждённо, но Йоанна слишком хорошо его знала, чтобы не заметить напряжения в плечах. — А ты? Разве ты не должна быть с матерью и отцом? Они что-то задумали, я чувствую. — Должна, — признала она, отворачиваясь к лесу. — Но мне нужно было побыть одной. — Понимаю, — он подошёл ближе и встал рядом с ней, почти касаясь плечом её плеча. — Иногда мне тоже нужно побыть одному. Особенно теперь. Они стояли молча, глядя на закат, который окрашивал небо в багрянец — тот самый цвет, что был две недели назад. Цвет прощания. Цвет погребального костра. — Красиво, — произнёс Кол тихо. — Да. — Знаешь, — он помолчал, подбирая слова, — я всё время думаю о нём. Каждую минуту. Даже когда пытаюсь отвлечься. Он всё время здесь, — он коснулся груди, — и не уходит. Йоанна повернула голову и посмотрела на него. Кол смотрел вдаль, и в его глазах, обычно таких живых, таких насмешливых, сейчас стояла только боль — глухая, беспросветная, какая бывает у тех, кто потерял слишком много и слишком рано. — Я знаю, что ты чувствуешь, — сказала она. — Ты не можешь знать, как это — потерять младшего брата. — Могу. — Она коснулась его руки — легко, едва ощутимо. — Я потеряла больше людей, чем ты можешь себе представить, Кол. Я теряла их сотни лет, и каждая потеря была как первая. Не думай, что время что-то меняет. Он посмотрел на неё, встретился с ней взглядом, и в его шоколадных глазах промелькнуло что-то, чего она раньше не видела, — не просто боль, не просто благодарность, а что-то более глубокое, более тёмное. — Ты говорила с отцом, — сказал он. Это был не вопрос. — Говорила. — О заклятии. — Подслушивал? Он виновато улыбнулся — той самой улыбкой, которая когда-то означала, что он стащил мёд из кладовой, а теперь означала нечто совсем иное. — Возможно. Йоанна тяжело вздохнула и ничего не ответила. Да и что тут было отвечать? Он знал. Он всегда знал больше, чем ему полагалось, — с самого детства, когда она ловила его за чтением книг, которые ему ещё рано было читать, или за наблюдением за тем, как она колдует, когда думала, что никто не видит. — Что ты об этом думаешь? — спросила она наконец. — Отец хочет сделать нас непобедимыми, — Кол пожал плечами. — Защитить от оборотней, от ведьм, от всего мира. Он боится, хотя никогда не признается. Но он забывает одну вещь: мы смертны. Мы должны когда-нибудь умереть. Так устроен мир. — Но ты хочешь жить. — Я хочу жить. — Он шагнул ближе, и теперь между ними оставалось всего несколько дюймов. — И я хочу, чтобы жили те, кого я люблю. Йоанна отвела взгляд, чувствуя, как внутри что-то сжимается от этих слов. — Ты что-то знаешь, — тихо сказал Кол. — Я вижу это по твоему лицу. Ты знаешь способ, но боишься его применять. — Знаю. — Она снова посмотрела на него, и в её глазах была та самая усталость, которая накапливалась столетиями. — И боюсь. Потому что это заклятие — оно противоестественно, Кол. Оно ломает порядок вещей. Одна ведьма уже создала его когда-то, и оно принесло только горе. — Но ты можешь сделать так, чтобы оно не принесло горе. — Я не знаю. — Она покачала головой. — Я не всесильна, как бы ни хотела ею быть. Кол молчал, глядя на неё, и в его глазах разгорался тот самый огонь, который она заметила ещё в день его рождения. — Не делай этого, если боишься, — сказал он наконец, и голос его прозвучал мягко, почти ласково. — Тебя никто не заставляет. Ни отец, ни мать, ни я. Если ты решишь, что это слишком опасно, — я пойму. И никто не узнает о том, что ты могла это сделать, но не стала. Я никому не скажу. — Спасибо, — прошептала она. Он стоял совсем близко, и его рука сама собой легла ей на талию — тёплая, тяжёлая, живая. Йоанна не отстранилась. Она закрыла глаза, чувствуя, как его тепло проникает сквозь ткань сарафана, согревая кожу, и как его запах — дерево, кожа, яблоки — заполняет всё вокруг. — Мне нужно идти, — сказала она наконец, открывая глаза и делая шаг назад. — Майкл ждёт. — Вернёшься? — Вернусь. Обещаю. Она развернулась и пошла к дому, не оглядываясь, потому что если бы оглянулась — увидела бы его взгляд, устремлённый ей вслед, и этот взгляд сказал бы ей больше, чем все слова, которые он мог произнести. Майкл был в кузнице, когда она вошла, — точил меч, который никогда не использовал для работы, только для боя. Эстер сидела у очага в гостиной, и когда Йоанна вошла, она поднялась, готовая слушать. — Я приняла решение, — сказала Йоанна, и её голос прозвучал так, что оба они замерли, ожидая приговора. — Я проведу ритуал. Но вы должны знать все условия. Все до единого. — Говори, — сказал Майкл, откладывая меч. — Для заклятия нужно три составляющих, — начала она, и голос её стал тем особым, менторским тоном, каким она когда-то учила их детей читать. — Первое: пепел белого дуба — самого старого, какой только можно найти в этих лесах. Второе: цветы вербены, собранные в полдень, когда солнце стоит в зените. Третье: человеческая кровь. Не моя и не Эстер — ведьмовская кровь для этого ритуала не годится. Нужна кровь обычного человека. — Где мы возьмём... — начал Майкл, но Йоанна перебила его. — Я знаю, где взять. Это не ваша забота. — Она помолчала, давая им осмыслить услышанное. — Но это ещё не всё. После того как зелье будет выпито, их сердца должны быть пронзены деревянными кинжалами. Ритуальными, освящёнными в лунном свете. Сердца остановятся — ненадолго, на несколько минут, — а когда кинжалы будут извлечены, они очнутся. Бессмертными. Эстер побледнела, и её рука сама собой потянулась к груди. — Пронзить сердца... наших детей? — Не убить, — Йоанна покачала головой. — Усыпить. Это переход, Эстер. Ритуальная смерть, за которой следует возрождение. Так устроено это заклятие — оно имитирует путь души через смерть к вечной жизни. Без этого ритуал не завершится. — И они станут бессмертными? — спросил Майкл, и в его голосе прозвучала надежда, которую он не пытался скрыть. — Да. Они не будут стареть. Они не будут болеть. Их тела будут восстанавливаться после любых ран. — Она помолчала. — Но их можно будет убить. Оборотень, ведьма, заклинание — есть способы. Бессмертие не означает неуязвимость. — И ты сделаешь это? — спросила Эстер, и в её голосе были слёзы. — Да. — Йоанна встретила её взгляд. — Но есть ещё одно условие, Эстер, и оно касается тебя. — Меня? — Ты ведьма. Чистая сила природы. Зелье бессмертия — это магия иного порядка, тёмная, идущая против естественного хода вещей. Если ты выпьешь его, ты потеряешь свои способности. Полностью. Навсегда. Нельзя принадлежать обоим мирам одновременно. В комнате повисла тишина — долгая, мучительная, какая бывает только перед самым важным решением в жизни. Эстер смотрела на свои руки, на которых ещё оставались следы от заклинаний, и думала о том, что значит быть ведьмой. Она была ведьмой с рождения, как и её мать, как и её сестра Далия, как и её дочь Ребекка, в которой магия только начинала просыпаться. Отказаться от этого — значило отказаться от части себя. — Я согласна, — сказала она наконец, и голос её не дрогнул. — Ради них. Ради всех моих детей. Я согласна потерять всё. Йоанна кивнула, чувствуя, как внутри поднимается странная смесь уважения и боли. — Тогда начнём. Майкл — ты найдёшь белый дуб и соберёшь пепел с его коры. Эстер — ты соберёшь вербену. Я займусь кровью. Встретимся здесь на закате. Лучи заходящего солнца должны осветить чашу, когда я произнесу последнее слово заклинания. Татья развешивала бельё на заднем дворе своего дома — того самого, с покосившимся забором, где два года назад стояли Элайджа и Никлаус, готовые убить друг друга из-за неё. Она сильно изменилась с тех пор: исчезновение Йоанны, случившееся после того разговора на скамейке, подействовало на неё не так, как рассчитывала ведьма. Татьяна не ушла. Она осталась — ради Элайджи, которого любила, ради Арианы, которую должна была защищать, ради себя самой, потому что бежать было некуда и незачем. Йоанна подошла неслышно — Татья даже не обернулась, пока голос не прозвучал за спиной: — Здравствуй, Татья. Девушка вздрогнула, медленно обернулась, и в её глазах плескался тот самый ужас, который Йоанна видела два года назад. Она помнила. Она всё помнила — тот вечер на скамейке, иллюзию боли, коснувшуюся её дочери, слова, сказанные тихим, ледяным голосом. — Чего ты хочешь? — спросила Татья, и голос её был тихим, но в нём не было покорности. Только страх — и решимость защищать то, что ей дорого. — Мне нужна твоя помощь, — ответила Йоанна, останавливаясь в нескольких шагах. — Всего несколько капель твоей крови. Для заклятия. — Моей крови? — Татья отступила на шаг. — Это не причинит тебе вреда. Крошечный надрез — и всё. Ты даже не почувствуешь. — А если я откажусь? Йоанна посмотрела на неё долгим взглядом, и в этом взгляде было что-то, от чего Татья похолодела. Не угроза — нет. Скорее, обещание того, что отказ не будет принят. — Ты не откажешься, — сказала Йоанна спокойно. — Потому что это заклятие защитит Элайджу. Того самого Элайджу, которого ты, как ты утверждала, любишь. Разве не так? Татья замерла. Потом медленно, очень медленно протянула руку. Йоанна взяла её ладонь, и в тот же миг остриё маленького кинжала сверкнуло в лучах солнца. Татья даже не вскрикнула — только зажмурилась, когда лезвие коснулось кожи. Несколько капель крови упали в склянку, которую Йоанна держала наготове, и всё закончилось. — Благодарю тебя, — сказала Йоанна, отпуская её руку. — Этого довольно. И ушла, не оглядываясь, оставив Татья стоять посреди двора с крошечным порезом на пальце и сердцем, колотящимся где-то в горле. В доме Майклсонов уже ждали. Эстер держала в руках пучок свежесобранной вербены, и в воздухе стоял её горьковатый, терпкий запах. Майкл поставил на стол глиняную чашу с пеплом белого дуба — серым, мелким, как пыль веков. Йоанна поставила рядом склянку с кровью и начала ритуал. Она растворила вербену в пепле, шепча заклинание на древнем языке, который знали только верховные ведьмы, — том самом языке, на котором говорили задолго до основания Рима, до пирамид Египта, до того, как первые люди научились разводить огонь. Потом добавила кровь — одну каплю, другую, третью, — и жидкость в чаше вспыхнула голубым, неземным пламенем, которое горело несколько долгих мгновений, а потом погасло, оставив после себя густую, мерцающую субстанцию цвета расплавленного серебра. — Готово, — выдохнула Йоанна, и голос её дрогнул от напряжения. Ритуал отнял у неё больше сил, чем она ожидала, и теперь она чувствовала, как дрожат руки и как пульсирует кровь в висках. — Что теперь? — спросил Майкл, глядя на чашу с благоговением и страхом. — Теперь нужно, чтобы они выпили это. Все пятеро. — Она подняла чашу, и серебристая жидкость колыхнулась, отражая свет заходящего солнца, которое как раз коснулось горизонта. — А потом — ритуальные кинжалы. Я приготовила их заранее. — Ты уверена? — спросила Эстер, и в её голосе впервые за этот вечер прозвучало сомнение. — Абсолютно уверена? Йоанна посмотрела на неё долгим взглядом. — Нет, — ответила она честно. — Я не уверена. Но я готова попробовать. Ради них. Ради всех нас. За окном садилось солнце, окрашивая небо в багрянец — тот самый цвет, что был две недели назад, когда они прощались с Хенриком. Цвет прощания. И цвет новой жизни, которая должна была начаться сегодня. Йоанна поставила чашу на стол и вышла на крыльцо, чтобы позвать детей, но наткнулась на Кола, который стоял, прислонившись к стене и скрестив руки на груди. Он ждал её. — Всё получилось? — спросил он, хотя по её лицу уже понял ответ. — Да. Он шагнул к ней, остановился в шаге, посмотрел в глаза. — Благодарю тебя, — сказал он просто. — Не за что. — Есть за что. — Он коснулся её лица — легко, едва ощутимо, кончиками пальцев, — и в этом прикосновении было больше, чем во всех словах, которые он мог бы сказать. — Ты делаешь это для нас. Я знаю. Йоанна закрыла глаза, прижалась щекой к его ладони, чувствуя, как его тепло разливается по коже. — Я делаю это для тебя, — прошептала она так тихо, что он едва расслышал. Кол притянул её к себе, обнял крепко, до хруста, и она услышала, как бьётся его сердце — размеренно, уверенно, живо. — Я никогда не забуду, — сказал он в её волосы. — Что бы ни случилось дальше — никогда. Закат догорал, и первые звёзды уже загорались на темнеющем небе. Где-то в доме Майкл созывал детей, и голоса их — взволнованные, непонимающие, испуганные — доносились сквозь открытые двери. Йоанна отстранилась от Кола, посмотрела ему в глаза и кивнула. — Идём. Пора. Он взял её за руку, и они вошли в дом вместе — навстречу тому, что должно было изменить всё. Навсегда.