Часть 12

В доме было темно. Не так, как бывает обычно — когда свет выключают перед сном, а глаза привыкают к полумраку. Здесь темнота была густой, плотной, будто стены впитывали свет, не желая его отдавать. Везде, во всех комнатах, царила тьма. Только одна лампа горела в кабинете — настольная, с зелёным абажуром, отбрасывающая узкий круг света на стол, на руки, на чашку с чаем. За столом сидел парень лет двадцати пяти. На нём была простая льняная рубашка кремового оттенка с расстёгнутой верхней пуговицей, открывающей ключицы, и свободные тёмные брюки, почти сливающиеся с тенью под столом. Рукава были закатаны до локтя, обнажая смуглые предплечья. Его пальцы — длинные, с аккуратными ногтями — держали чайную ложку, которой он медленно помешивал напиток в фарфоровой чашке. Парень не смотрел на чай. Он смотрел на диван. На диване сидела девушка. На ней был лёгкий халат из тонкого шёлка — лавандового оттенка, с вышивкой в виде цветущей сакуры по подолу и рукавам. Ткань струилась при каждом движении, переливаясь в скудном свете лампы. Длинные волосы свободно лежали на спине, тёмно-синие пряди поблёскивали серебристыми нитями — лишь две тонкие ленты удерживали пряди у висков, не давая им падать на лицо. Девушка сидела, выпрямив спину, но пальцы её рук были сцеплены в замок на коленях, и костяшки побелели от напряжения. — Ты уверена, что хочешь вернуться? — спросил парень. Его голос был спокоен, даже мягок, но в нём чувствовалась скрытая тревога. Он отставил ложку и взял чашку в обе ладони, словно ища в тепле поддержку. — Я хочу вернуться, братец, — девушка подняла голову, и свет лампы упал на её лицо. Глаза глубокого синего цвета горели решимостью. — Пойми, я уже не та трусишка, неуверенная в себе, которая пыталась отсидеться во время бурного конфликта и доверяла тебе всё решать. Я хочу сама. Я не хочу сидеть за границей и не думать ни о чём! Её голос окреп к концу фразы, но в конце сорвался на едва слышный всхлип. Она быстро сжала губы, не позволяя себе раскиснуть. Парень откинулся на спинку стула. Движение было медленным, тяжёлым. Он откинул голову назад, прикрыл глаза, и вздохнул — так глубоко, так протяжно, будто с его плеч свалилась гора, которую он нёс годами. Но в этом вздохе не было облегчения. Была только усталость. Да, возвращение человека, которого объявили мёртвым, будет шоком. Для всех. Для фанатов, для журналистов, для друзей, для тех, кто оплакивал её, для тех, кто ненавидел. Как это объяснить? Слова будут казаться пустыми. Скандалов, конфликтов, вопросов без ответов — им точно не избежать. Он открыл глаза, опустил взгляд на чашку, потом снова посмотрел на сестру. — Когда мы это сделаем? — спросил он. — Когда объявим тебя живой? Девушка прикусила губу. Зубы впились в нежную кожу, оставляя бледный след. Обычно такие решения за неё принимал брат. И сейчас, хоть она и сказала, что попытается доказать свою независимость, она всё равно чувствовала, как внутри всё сжимается от необходимости выбирать самой. Решения такого масштаба давались ей тяжело. Она переплела пальцы сильнее, почти до боли. — А когда... когда это будет удобно? — спросила она, надеясь, что голос звучит увереннее, чем она себя чувствует. — Какой момент лучше выбрать? Она подняла глаза на брата, в них читалась мольба — не о том, чтобы он решил за неё, а о том, чтобы подсказал, направил, не дал ошибиться. Парень усмехнулся. Уголок его губ приподнялся в лёгкой, почти незаметной улыбке. — Ну, это же ты у нас независимая, — сказал он, отпивая глоток чая. — Вот и подумай. Он специально растягивал слова, наблюдая за её реакцией. Девушка замерла, растерянно моргнула. Пальцы разжались, сжались снова. Она открыла рот, потом закрыла. — Раз менеджер уже знает, — продолжил парень, сжалившись, — то надо подгадать момент такой, где у людей не будет времени долго думать. Слишком много событий, чтобы копаться в одной новости. Премьера, скандал, ещё что-то — и твоё возвращение станет просто одним из пунктов в ленте новостей, а не главной темой на неделю. Девушка слушала, впитывая каждое слово. — Давай через два дня, — сказала она наконец. Голос её был тихим, но твёрдым. Она сказала это сама. Сама решила. Парень записал что-то в блокнот — быстрым, уверенным почерком. Потом отложил ручку, снова взял чашку и откинулся на спинку стула. Ложка звякнула о край фарфора, когда он начал медленно помешивать остывающий чай. — Два дня, — повторил он. — Готовься. Конфликтов не избежать. Девушка кивнула. Её пальцы разжались, расслабились. Она провела ладонью по подолу халата, разглаживая несуществующие складки. — Я готова, — сказала она. И в этот раз её голос не дрогнул. --- Репетиция прошла довольно успешно. Скарамучча сидел на краю дивана, положив локти на колени. Перед ним, на низком пуфике, устроилась Мона с гитарой в руках. Она уже не смотрела на пальцы так испуганно — теперь её взгляд был сосредоточен, брови чуть сведены, язык прикушен в уголке рта, когда она пыталась попасть по нужным ладам. — Молодец, — бросил Скарамучча, когда она взяла аккорд чисто в третий раз подряд. В его голосе прозвучало что-то похожее на одобрение. Мона просияла. Она отложила гитару на колени и потрясла кистями — пальцы затекли, кончики покраснели от струн. — Это всё, что я хотел показать на сегодня, — сказал Скарамучча, поднимаясь. — Остальное на следующей неделе. Если, конечно, ты не передумаешь. — Не передумаю! — Мона вскочила, едва не уронив гитару. Скарамучча успел подхватить инструмент, бросив на неё насмешливый взгляд. — Аккуратнее, — сказал он, вешая гитару на стойку. Мона смущённо поправила волосы, заправляя выбившуюся прядь за ухо. Потом группа поиграла несколько песен. Сначала разминочные, старые, где каждый знал свою партию наизусть. Потом новую — ту, над которой работали последние две недели. Венти пел, закрыв глаза, и его голос плыл над инструментами, лёгкий, почти невесомый. Сяо отбивал ритм, и его барабанные палочки мелькали так быстро, что казалось — они вот-вот сломаются. Кадзуха перебирал струны, и музыка под его пальцами звучала мягко, текуче. Итэр сосредоточенно следил за аккордами, иногда бросая взгляды на Венти. Люмин стояла у пульта, наблюдая, слушая, иногда делая пометки в телефоне. Когда песня закончилась, она хлопнула в ладоши. — Ребята, — сказала она, отрываясь от экрана. — У меня есть предварительные даты. Если всё утвердят, концерты можно будет провести через месяц. Она назвала числа, места, обвела пальцем что-то на карте в телефоне. — Но это надо ещё обсудить с организаторами, так что пока не расслабляемся. Венти зевнул, потянулся, хрустнув плечами. — Ладно, бывайте, мне пора! — сказал он радостно и, схватив сумку, скрылся за дверью быстрее, чем кто-либо успел ответить. Кадзуха, замерший с расчёской в руке, проводил его взглядом. — Это что было? — спросил он, оборачиваясь к остальным. — Так резко? Скарамучча пожал плечами, закидывая рюкзак на плечо. — Не знаю. Может, на какую-то встречу идёт. Итэр, уже устроившийся на диване с книгой, оторвался от страницы. — Ну, увы, кто как, — сказал он. — А я почитаю тут ещё чуть-чуть и пойду домой. Он достал из сумки книгу и положил на колени. На обложке — тёмно-синий фон, разбитое стекло, и название, выведенное серебряными буквами: «Маска притворства». Мона, всё ещё сидевшая на пуфике, подскочила. — Ой, это та самая книга! — она подошла ближе, присаживаясь на край дивана рядом с Итэром. — А ты на какой странице? Я на двухсот сороковой. Итэр перелистнул пару страниц, нашёл закладку. — А я на двухсот седьмой. Скарамучча, наливавший себе воду из кулера, обернулся. — Это книга Хэйдзо, да? — спросил он, делая глоток. — Не читал, но слышал. Было бы прикольно, если бы по ней ещё фильм сняли. А то читать совсем времени нет. Кадзуха убирал расчёску в рюкзак, затягивал молнию. — Ну, в фильмах обычно урезают сюжет, — заметил он. — Книгу или мангу всегда лучше прочесть, чем потом разочаровываться в экранизации. Люмин, всё ещё стоявшая у пульта, повернулась к ним. — А расскажите, — сказала она неожиданно. — Вот самое-самое, что вам понравилось в этой книге. И что бы вы хотели, чтобы экранизировали. Мона улыбнулась, поджав под себя ноги. — Ну, то, что мне понравилось, я уже говорила. Сцена с Юки. Но чтобы экранизировали — я бы хотела посмотреть именно её. И ещё момент, где Харукава подарил цветы Хине. Итэр закатил глаза. Он отложил книгу на колени, прислонился головой к спинке дивана. — Вот момент с Юки — да, — сказал он. — А момент с цветами — полный бред. Сопливая романтика, сто процентов её писала Яэ Мико. — Он сделал паузу. — А вот момент с убийством Инори — вот это да. Все вопросительно посмотрели на него. — А кто такая Инори? — спросила Люмин, присаживаясь на подлокотник дивана. Мона кивнула: — Это та самая девушка, которую убивают в начале. Скарамучча закатил глаза. Он подошёл к своей сумке, начал складывать вещи. — Скучно экранизировать первую часть, с которой всё начинается, — бросил он через плечо. — Ну, тебе-то скучно, — возразил Итэр, — а мне нет. Потому что там, в этой первой части, когда убили Инори, была такая жуткая атмосфера. Плюс рассказчица, которая всё это описывает. — Рей? — предположила Люмин. Итэр покачал головой. — Нет. Девушка, которая что-то вроде той, что объявляет сообщения по радио в школе. Только она рассказывает истории и события, случившиеся в книге. Мона, слушавшая их спор, бросила взгляд на часы на стене. Стрелки показывали без пятнадцати шесть. — Блин! — она вскочила так резко, что Итэр вздрогнул, едва не выронив книгу. — Я же на ногти сегодня записана! Мне уже пора! Она схватила сумку, закинула на плечо, поправила ремешок. — Ладно, ребята, я пошла! — Может, тебя подвезти? — предложил Итэр, приподнимаясь. — Спасибо, не надо! — крикнула Мона уже с порога. — Тут недалеко! Дверь за ней захлопнулась. --- Мона вышла из здания студии и быстро зашагала вперёд. Ноги несли её по знакомому маршруту — через мост, потом вдоль набережной, потом свернуть, и там уже недалеко до салона. Но сегодня она выбрала другую дорогу. Ту, что шла через парк. Солнце клонилось к закату, окрашивая небо в розово-золотистые тона. Река под мостом блестела, отражая последние лучи. Деревья на берегу стояли тихо, почти неподвижно, и воздух был прозрачным, прохладным, пахнущим водой и листвой. Красиво. Было бы время — она бы остановилась, достала телефон, сделала снимок. Но времени не было. — Почему я всё время забываю, что мне надо делать? — спросила Мона саму себя, шагая быстрее. Она поправила сползающую с плеча сумку, перешла на другой берег по пешеходному мосту. Её отражение скользило по воде, искажаясь в волнах. — Почему нельзя останавливать время? — продолжала она бубнить себе под нос. — Почему нельзя смотреть в будущее? В таком скучном, живом мире... Она вздохнула, запрокинув голову к небу. И тут незнакомый голос окликнул её из-за спины. — А кто говорил, что нельзя смотреть в будущее? Мона резко обернулась. Голос был женским, красивым, чётким, с какими-то странными, переливчатыми нотками. В нём звучала хитрость, острота, будто говоривший знал больше, чем мог сказать. — Что нельзя останавливать время? — продолжал голос. — Что нет перерождений? Мона огляделась. Никого. Она стояла на мосту одна. Внизу текла река, по берегам шумели деревья, где-то вдалеке смеялись люди, но рядом — ни души. — Кто здесь? — крикнула Мона, выпрямляясь. Она сжала лямку сумки, стараясь, чтобы голос звучал твёрже. — Я предупреждаю, я опасная преступница, сбежавшая из тюрьмы! Из-за деревьев на другом конце моста донёсся тихий смех. — Да я что-то не вижу по звёздам, чтобы ты была преступницей, — сказал голос. — Обычная девушка. Школьница. Одиннадцатиклассница, если быть точнее. Скоро закончишь школу. Хочешь научиться играть на гитаре. А может, даже создать айдол-группу... Мона замерла. Её пальцы вцепились в сумку сильнее. Как? Откуда она знает всё это? — Откуда ты?.. — начала она, но голос перебил: — Откуда я это всё знаю? — в голосе послышалась усмешка. — Я же сказала. Можно всё. Вплоть до перерождения. До остановки времени. Просто вам, обычным людям, этого не знать и не понять. Мона медленно двинулась вперёд, к тому месту, откуда доносился голос. Сердце колотилось где-то в горле. Кто это? Сумасшедшая? Какая-то шутница? Или... она не знала. Не хотела знать. — Если ты говоришь, что ты выше людей, — сказала Мона, подходя ближе к деревьям, — тогда кто ты? — Зови меня Нефер, — ответил голос. — А так... я предпочту молчать. Кто я на самом деле. Мона остановилась. Из-за дерева, у самой воды, вышла девушка. Она выглядела просто. Обычно. Как человек, который решил подшутить над прохожей. На ней была лёгкая блузка песочного оттенка с широкими рукавами, закатанными до локтя. Ткань слегка просвечивала, будто сотканная из утреннего тумана. Длинная юбка терракотового цвета, почти в пол, с небольшим разрезом сбоку — практично для ходьбы и в то же время изящно. По подолу — лёгкая потрёпанность, словно она не раз гуляла по неровным тропинкам. На ногах — простые сандалии на плоской подошве, с ремешками до щиколотки, украшенными крошечными бирюзовыми камешками. Волосы её были зелёными — короткими, чуть ниже ушей, и на затылке поблёскивала маленькая заколка. Глаза — то ли зелёные, то ли с золотым отливом, — смотрели на Мону с расстояния нескольких шагов, и понять их цвет было невозможно. — Ты бы хотела узнать будущее? — спросила Нефер просто, будно предлагала посмотреть прогноз погоды. Мона сглотнула. Такого ей никогда не предлагали. Заманчиво. Очень. Но... — Да, хотела бы, — сказала она. — Но... одновременно и нет. Потому что если человек узнает своё будущее, он будет его постоянно бояться. Постоянно ждать, когда оно случится. Или пытаться изменить. А можно ли его изменить? Нефер ухмыльнулась. Её губы изогнулись в лёгкой, понимающей улыбке. — Правильно говоришь, — сказала она. — Ну, я дам тебе возможность изменить одно будущее, которое ты захочешь. А так ты можешь просто смотреть. Без вмешательства. Мона нахмурилась. — И как ты собралась мне показать будущее? — спросила она. — По башке ударишь и скажешь: «Это твоё будущее»? Нефер тихо рассмеялась. Она достала из-за спины коробочку. На ней было написано: «Карты Таро для гадания на будущее». Обычные карты, вроде бы. Обычная безделушка, которая ничего не подскажет. Но Нефер протягивала её так, будто это было что-то драгоценное. — Возьми это и погадай, — сказала Нефер. — Возьми на сколько хочешь. Хоть навсегда. Но только после своей смерти верни, пожалуйста. Мона замерла. Какой ещё смерти? Она шутит? Надеюсь. — Обычные карты Таро, — сказала Мона, глядя на коробочку. — Ты серьёзно? Их можно в любом магазине купить. Нефер улыбнулась. В её глазах мелькнуло что-то — то ли насмешка, то ли терпение. — Такие нигде не купишь, — сказала она. — Они специальные. Точно покажут тебе будущее. Она протянула коробочку Моне. Мона колебалась секунду. Потом протянула руку и взяла. Карты были тяжёлыми, непривычно тёплыми на ощупь. Она сунула коробку в сумку. — Если тебе надо, — сказала Нефер, — приходи сюда. Здесь ты меня всегда найдёшь. Она сделала шаг назад. Ещё один. — Постой! — крикнула Мона. — А как... Но Нефер уже скрылась за деревьями. Как будто её и не было. Мона стояла на мосту, глядя на пустое место, где только что была девушка в терракотовой юбке. Ветер шевельнул листву — теперь листья снова шумели, хотя в присутствии Нефер они затихали, будто слушали. Снизу доносился плеск воды. Где-то на другой стороне смеялись люди. Точно. Время. Мона бросила взгляд на часы и, чертыхнувшись, рванула с места. Карты в сумке глухо стукнулись о телефон. Она бежала, перепрыгивая через ступеньки, сворачивая за угол, и только одна мысль пульсировала в голове: Кто она? --- Фурина сидела на кровати, поджав ноги. В комнате было темно. Шторы задёрнуты, свет не горел. Только экран телефона время от времени вспыхивал, освещая её лицо — бледное, с красными глазами, с мокрыми дорожками на щеках. Она ненавидела это чувство. Когда скучно. Когда нечего делать. Когда хочется отдохнуть — и вдруг понимаешь, что отдых в одиночестве — это не свобода, а клетка. Да, она хотела побыть одна. Да, устала от улыбок, от масок, от капризной дурочки, которую она играет, чтобы выжить. Но сейчас она хотела говорить. С кем-то, кто поймёт. С кем-то, кто не предаст. С сестрой. Она сжала подушку, прижимая к груди, и уткнулась в неё лицом. Простыня помялась под локтями. Волосы спутались, торчали в разные стороны. Уже почти четыре года без Фокалорс. Четыре года, как она одна. Менеджер сказал ей три дня назад. Сказал спокойно, будно сообщал погоду: «Аяка жива. Скоро вернётся в индустрию». Не утвердил точно — сказал, что информация непроверенная, но вероятная. А Фурина уже знала. Знала по тому, как замерло сердце. По тому, как в ушах зашумело. По тому, как мир перестал существовать на несколько секунд. Человек, который объявил себя мёртвым. На несколько лет. И возвращается. Будут скандалы. Будут интервью. Будут заголовки: «Великое возвращение Аяки», «Тайна, которую мы не знали», «Как она выжила». И на волне этих скандалов вырастет популярность Аяки. Огромная, невероятная. А о ней, о Фурине, все просто забудут. — Ненавижу эту Аяку, — прошептала она в подушку. Голос сорвался, перешёл в рыдание. Она сжала подушку сильнее, так, что побелели пальцы. — Ненавижу. Она не знала, сколько ещё сможет держать эту маску. Не знала, что будет, когда Аяка вернётся. Не знала, сможет ли она смотреть в глаза той, кто украл у неё всё. Но одно она знала точно. Она ненавидит её. Всем сердцем. Всей своей разбитой, уставшей, одинокой душой. ---