Часть 2

Вечерний наряд заканчивал свое грязное дело — уборку — и собирался на покой под зорким оком охраны. Стучали швабры и гремели ведра; пленные тихо бранились на французском и английском, доставая сигареты. — Los, los! — грубо прикрикивали немцы. Им самим хотелось поскорей спуститься в караульную, к вину и картам. Маркиз де Боэльдье, искренне ненавидевший наряды, небрежно опирался плечом на каменную кладку. Замок Винтерсборн был мерзким и сырым; повсюду была плесень, крысы; что-то воняло и гнило. Он с ностальгией вспоминал простые деревянные бараки предыдущих лагерей. Как только последний охранник повернулся к нему спиной, Боэльдье мгновенно скользнул в окно-бойницу. Вечерние сумерки скрыли его тонкую фигуру от глаз стоящих во внутреннем дворе. Нащупав крохотный выступ снизу, он вцепился в старую кладку, как утопающий — в соломинку, и медленно, выверяя каждый шаг, стал двигаться вперед. Искомое окно, как он полагал, было на самом изгибе башни. Боэльдье мог ошибаться: он бывал у коменданта всего несколько раз и запомнил лишь монотонные зимние виды на долину. Пальцы немели, цепляясь за обледеневший камень; не будь он прекрасным спортсменом — наездником и фехтовальщиком, авантюра могла бы кончиться плачевно. Впрочем, Боэльдье об этом и не думал. Страх умер в нем, когда его «Ньюпорт» прошила пулеметная очередь и он впервые понял, что теряет высоту. Никогда в жизни он не был так спокоен, как в те минуты, растянувшиеся в целую вечность. Итак, окно... После недавних реноваций, рамы в некоторых помещениях заменили на более новые и легкие. Боэльдье точно знал, что у коменданта они створчатые, а «решетки» — всего лишь декорация и видимость. Были, правда, настоящие средневековые ставни, но чтобы их закрыть, понадобилось бы несколько рук; потому-то их не трогали. Дело было за малым — и самым трудным: поднять окно, стоя на цыпочках над пропастью. Чем не задача для славного французского аса?.. Дерево поддалось бы гораздо легче, будь на дворе июль — или хотя бы захудалый апрель. Вопреки холоду, Боэльдье исходил десятым потом. Сначала он хотел сделать все тихо, но после сдался, отчаянно толкая раму вверх, вверх, вверх. Наконец, та поддалась, и между ней и подоконником возникла спасительная щель. Выдохнув, капитан собрался с силами и подтянулся на руках, держась за бока рамы. В лицо дохнуло теплом натопленного помещения. Он с легкостью втиснулся в щель и сполз на каменный пол. Немного отдышавшись, поднялся и закрыл окно, стараясь не шуметь. Кажется, все складывалось недурно... Личные апартаменты фон Рауффенштайна был приятно пусты. Боэльдье помнил их тяжелую, навязчивую роскошь, перетекавшую в типично лагерное убожество. Старая мебель и деревянные скульптуры, стоившие тысячи франков, соседствовали с грубыми столами и табуретами, не лучше, чем у пленных. Шампанское и пистолеты; бесчисленные сабли; снимки неизвестных женщин — и дешевые журналы, которые приходили с опозданием в неделю, если не больше. Словом, типичное жилище разложившегося аристократа. Боэльдье немного выждал, привыкая к темноте. Он прекрасно видел ночью, и яркого света луны ему вполне хватало. Бланки документов хранились в скромном кабинете за дверью, но подделывать почерк коменданта он бы не рискнул. Фон Рауффенштайн писал крайне неразборчиво и резко; Боэльдье пробовал подражать его манере, натянув две пары перчаток, но и это не помогло. Оставалось одно: заставить коменданта написать «бумагу» собственноручно.