Часть 3

Старые сапоги поскрипывали при каждом осторожном шаге. К счастью, комната была достаточно просторной, и звук терялся в почти гулкой тишине. Боэльдье уверенно продвинулся к кровати, не задев ни один предмет мебели. Подцепив пальцем пистолет на тумбе, он убрал его подальше и убедился, что ближайшая сабля находится вне доступа. Оттачивая свой дерзкий план, Боэльдье был уверен, что не застанет фон Рауффенштайна на ногах. Истинный пруссак, герр комендант был человеком твердых привычек во всем, что касалось распорядка дня — исключая всякого рода попойки и другие приключения. (Боэльдье, впрочем, сомневался, что в его жизни это еще имело место.) Свет в башне исправно гас к девяти вечера, не появляясь до самого утра. Капитан дал коменданту четверть часа, чтобы заснуть — и не прогадал с расчетами. Простая походная кровать была довольно низкой, и Боэльдье пришлось нагнуться. Лунный свет падал на безупречно белые простыни и несколько подушек. Между последними лежала гладко выбритая голова хозяина замка — и, по совместительству, их жизней. Чуть усмехнувшись, Боэльдье скользнул в карман мундира. Вынув полсвечи, он вооружился спичками и аккуратно зажег ее. Свеча отправилась на тумбу; тусклый огонек вряд ли мог потревожить коменданта: капитан знал, что тот пользуется в лучшем случае таблетками, а в худшем — средствами покрепче, чтобы обеспечить себе сон. Недурственный психолог, Боэльдье любил наблюдать за спящими. Время, когда сходили маски, могло рассказать многое о самых скрытных и неискренних. Будь то боевые товарищи в казарме — или прелестные девицы в заведениях Парижа, он насмотрелся на спящих больше, чем кто-либо другой, за вычетом врачей. Тем любопытнее было взглянуть на фон Рауффенштайна — сухого и заносчивого, любителя строгой бравады и белоснежных перчаток, шампанского и пистолетов, и так далее. Породистый немецкий профиль отбрасывал на соседнюю стену большую тень. Первым, что отметил Боэльдье, был шрам: длинный и рваный, над правой бровью, он тщательно скрывался под козырьком фуражки, но капитан не видел в этом какого-то стыда — скорее, нежелание им щеголять, как делали бы некоторые. Другая темная отметина прочно въелась в переносицу: комендант носил монокль, что было бы странно для простого летчика, но вполне понятно для аристократа. Третья отметина напоминала ссадину, захватывая нижнюю часть подбородка и расходясь по челюсти. Боэльдье поморщился, представив, как чертовски неприятно носить на себе твердый металл шестнадцать часов в сутки. Что до выражения лица немца, оно — как ни странно — не выражало ничего. Ни жесткости, ни боли, ни усталости; перед Боэльдье был самый обычный человек, уставший за день и решивший отдохнуть. В отличие от красавца-маркиза, фон Рауффенштайн не блистал ничем помимо упомянутого профиля. На дамский вкус, который Боэльдье знал хорошо, он был непривлекателен: тонкие брови рыжеватого оттенка; большие водянистые глаза; немного оттопыренные уши; и до нелепого узкие плечи, которые спасали лишь покрой мундира и погоны. Впрочем, приставка «фон» и содержимое кошелька легко все это компенсировали. Вздохнув, Боэльдье скользнул в карман и сомкнул пальцы на рукояти револьвера.