Ролевые игры (NC-17)

      Ручка бездумно каталась под ладошкой туда-сюда, тихо скребя по дереву. Рин лежала щекой на сложенных руках у самого края стола и больше не делала ничего. Сенку, поднимая голову, всякий раз заставал ту же картину: пряди рыжих волос, рассыпанные по столешнице, бледную скулу в полусвете лампы, и пальцы, ведущие ручку по короткой кривой.       Если задуматься, что-то было с ней не так с самого утра, только он всё никак не мог уловить это за хвост. За завтраком она ела молча, что случалось раз год. Когда он пошёл в мастерскую, она увязалась без приглашения и без объяснения. Села напротив, и с тех пор так и сидела. Дождь шёл весь день, заполняя пустое пространство мастерской мягким шумом, а где-то на краю сознания у Сенку росло и крепло наблюдение: за три часа Рин не произнесла ни единого слова.       Сенку отложил карандаш и потёр глаза. Когда отнял ладони, Рин всё также тоскливо сидела напротив. Он потянулся за кружкой с чаем — тёмный взгляд вдруг отлип от окна, провожая руку до самых губ. Отпил, глянул на Рин поверх щербатого края. Рин смотрела на него. Кружка вернулась на стол — взгляд опустился вместе с ней, не отстав ни на миг, словно к руке и к глазам была привязана одна общая нить.       — Ты чего? — спросил Сенку, уже не скрывая замешательства.       Никакого ответа не последовало. Ручка под её ладонью сделала ещё один круг, остановилась у кружки и притаилась рядом. Рин вопрос как будто и не слышала. Сенку вздохнул.       — Ну иди сюда, раз уж совсем заняться нечем.       Откуда у разморённой, осоловевшей Рин взялось столько прыти — загадка. Стул скрипнул и оказался рядом прежде, чем в голове у Сенку успело отпечататься, что он вообще что-то предложил. Секунда — и она уже привалилась плечом к его руке, пристроила подбородок на плечо, а пальцы сами собой обвили предплечье и подобрались под манжету, к тёплой коже запястья. Сенку покосился на неё и свободной рукой, не думая, пригладил растрепавшиеся на макушке вихры.       Так они и просидели какое-то время. Дождь за окном истончился до ровного шелеста. Запятая в уравнении нашлась где-то между третьей и четвёртой строкой, съехала на разряд, утянула за собой полстраницы. Сенку переписал, перепроверил, свёл сумму — сошлось — и перешёл к следующему блоку. Рин за всё это время, кажется, не двинулась ни разу. Лишь изредка, когда он неосторожно шевелился, поплотнее устраивалась щекой у него на плече и снова замирала.       — Ты там не спишь? — спросил Сенку, не отрываясь от журнала. — Пошли поед...       Кружка улетела со стола раньше, чем он договорил. Она глухо стукнулась о пол, перевернулась, и остатки холодного чая поползли по доскам тёмной кляксой. На звук Сенку повернул голову. Рука, секунду назад гревшая его предплечье, висела теперь над столешницей ровно в той точке, где начиналась траектория полёта кружки. Ни виноватого взгляда. Ни попытки сделать вид, что вышло само.       — Я даже не знаю, что сказать.       Подбородок, что всё ещё покосился у него на плече, Сенку поддел его пальцем снизу и отвёл от себя. Рин подалась за рукой, не упираясь, и осталась там, куда он её повернул.       — Нет, серьёзно. Хоть намекни, что происходит.       Пальцы её поползли по столу. Нащупали ручку, ту самую, и подтолкнули к краю стола. Сенку перевёл взгляд с её лица на руку, с руки — на ручку, уже качавшуюся на самой кромке. Та качнулась в последний раз, перевесилась и канула вниз. Стук, дробный укат по половицам и тишина. Рин даже не проводила её глазами. Она смотрела на Сенку. Он ждал. Она ждала. Ручка валялась в пыли под столом.       — Первое правило игры: кто сбросил, тот и поднимает.       Рин фыркнула сползла со стула и ушла под стол, не проронив ни слова. Даже звука отодвигаемого стула не было — она просто вытекла из его поля зрения. Полы скрипнули, когда она завозилась в поисках ручки.       Сенку выждал. Тихо. Решив, что чудачества на сегодня кончились, он придвинул журнал и нашёл оборванную строку. n = V²·sinθ / 2egH       Взяв карандаш, Сенку набросал уравнение для пиковой перегрузки, подставляя цифры одну за другой. Одиннадцать тысяч метров в секунду, полтора градуса, атмосферная шкала — константы, которые он знал наизусть. Перегрузка — восемь. Он постучал грифелем по числу, обвёл его кружком и собрался было задуматься всерьёз — да не успел. В бёдра ему, с обеих сторон, сквозь ткань штанов впились ногти.       Сенку дёрнулся так, что обе коленки разом встретились с днищем столешницы.       — Ай, чёрт...       Шипя сквозь зубы и потирая ушибленные колени, он не сразу заметил, как виновница придвинулась ближе. Ладони прошлись по внутренней стороне его бёдер, мягко, но настойчиво развели колени шире, и Рин устроилась там, сидя на полу. Подбородок лёг ему на бедро. Большие тёмные глаза поднялись снизу вверх. И всё. Ни слова в оправдание.       — Чего тебе?       Рука пошла вверх по внутренней стороне бедра до самого верха, и остановилась у паха. Пальцы натянули шнурки на брюках, пробуя натяжение, играя слабиной узла, пока тот не начал поддаваться сам.       — Наука требует, чтобы ты подняла эту чёртову ручку и вылезла, — сообщил Сенку потолку, потому что смотреть вниз и сохранять лицо одновременно не выходило.       Нажим стал сильнее. Зубы поймали распущенный шнурок, потянули вбок, оттягивая пояс ещё ниже. Свободная ладонь скользнула внутрь, обхватила напрямую и прогладила вверх, с лёгким поворотом кисти.       — Так, стоп, — карандаш, который он всё ещё зачем-то держал, полетел в сторону.       Сенку отодвинулся от стола, наклонился, подхватил Рин под локти и целиком выудил её из-под стола. Усадил к себе на колени, чтобы больше никаких манёвров снизу не предпринималось.       — Вот так. Где я тебя вижу.       Глаза в глаза, нос к носу. Ровный тёмный взгляд теперь смотрел в упор. Всё, что весь вечер копилось в её молчании, в возне под столом, нашло выход. Рин наклонилась, прихватила губами его нижнюю губу и тут же скользнула языком глубже. Сенку, ещё державший в голове недосчитанную перегрузку, почувствовал, как в голове эти цифры осыпаются и гаснут, словно их и не было. Отвечал он уже без всякого сопротивления — притянул её за талию, поймал этот настойчивый язык своим, и поцелуй, начавшийся как её маленькая дерзость, перестал принадлежать кому-то одному. Осев на нём всем весом, Рин запустила пальцы в его волосы у затылка и сжала их; глухой, почти жалобный стон, который она выдохнула ему куда-то в уголок рта, отдался в нём низко и горячо там, где её бёдра лежали поперёк его колен. Воздуха не хватало обоим, и всё же, оторвавшись на миг, они медлили ровно столько, сколько нужно, чтобы убедиться: одним поцелуем тут не обойдётся.       — Ладно, — сказал Сенку. — Твоя взяла.       Рин улыбнулась. Без предупреждения она соскользнула с его колен и нырнула под стол, откуда её так несвоевременно выдернули. Пальцы ловко оттянули брюки, ткань тихо скользнула вниз. Она провела губами по его животу, кончиком языка очертила напряжённую линию мышц и спустилась ниже. Сенку судорожно выдохнул, забыв и про раскрытый журнал, и про недописанные расчёты. В голове не осталось ни единой связной мысли — только ощущение её близости и невозможность отвести внимание от рыжей макушки, скрывшейся под краем стола.       Рука сама собой легла на её затылок, и Сенку сидел, запрокинув голову, и не находил ни одной причины, по которой всё это происходило бы именно с ним. Ногти её держались за бёдра, притягивая, сжимая, и он понял, что меньше всего на свете хочет, чтобы она останавливалась. Последним проблеском того, что ещё умело рассуждать, Сенку скользнул взглядом к двери — заперта ли. Не заперта. На этом всё разумное в нём и кончилось, и мягкий шум дождя снаружи превратился в сплошную вату.        Тянула она будто нарочно — отстранялась, обдавала горячим дыханием там, где секунду назад были её губы, и возвращалась снова глубже преждего, не давая опомниться и отнимая у него по глотку воздуха за раз.       Короткие, сорванные звуки, которые Сенку не успевал в себе задавить, она не упускала ни разу. Поймав, не спешила дать больше — медлила, замирала на половине движения и отпускала ровно тогда, когда решала сама. Ни робости в ней, ни уступчивости: весь его край принадлежал теперь её терпению.       Притворяться, будто он ещё владеет собой, Сенку давно бросил. Пальцы путались в её волосах, дыхание сбивалось, не поспевая за ритмом, который она задавала. Дождь за окном то и дело притворялся чужими шагами, а мысль о том, что дверь открыта и в любую секунду может войти кто угодно, разливала адреналин по венам, делая каждое прикосновение острее, каждый вздох — глубже.       Никакое объяснение не покрыло бы эту сцену. Ни одного внятного слова не нашлось бы, чтобы описать их действия. Почему не заперлись? Почему даже не попытались скрыться? Вопросы, на которые не было ответов, перекрывались одним верным фактом: им было всё равно. От того, как абсурдно и пошло они выглядят со стороны, на губах сама собой появилась улыбка.       Сенку открыл глаза. Рука, что была у неё в волосах, выскользнула из прядей, перешла на висок, где бился пульс, и осталась там, перебирая выбившиеся волоски у самого уха. Большой палец прошёлся по влажной от испарины коже, спустился к уголку губ, надавил легонько. Рин опять улыбнулась — той же шальной, лукавой искрой, что держалась в ней весь вечер, — и ясно дала понять, что ещё не закончила.       Жаркий, тугой нажим прошёл снизу доверху и замкнулся на головке. Кончик языка обвёл край, надавил на чувствительную точку чуть ниже — и Сенку второй рукой вцепился в столешницу. Голова откинулась, шея напряглась, и долгий, хриплый выдох сквозь зубы вырвался вместе с толчками, которые Рин принимала, не отстраняясь, пока его тело не обмякло. Напоследок, уже сквозь отступающую дрожь, головка прошла ей по нёбу, по языку, по внутренней стороне губы — и Рин снова исчезла.       Под столом снова стало пусто. Сенку остался разобранный, отяжелевший, с гудящим удовольствием в каждой жилке. Соображалось туго. Полагалось застегнуться, взяться за журнал с уравнением, вернуть себе хоть какой-то приличный вид — но руки слушались с запозданием. Когда Сенку провёл ладонью по лицу, щёки горели, и он с раздражением понял, что краснеет, как подросток.       С противоположного конца стола с достоинством вынырнула рука. В пальцах была зажата та самая многострадальная ручка, сброшенная на пол целую вечность назад.       — Из принципа ведь вернула, — хмыкнул Сенку. — Кошачья логика. Сбросить со стола — обязательно, прибрать — по настроению.       Следом из-под стола, сияя, вынырнула Рин.       — Ну наконец-то ты угадал! — воскликнула она, хлопнув ладонью по столешнице.       Сенку моргнул. Угадал что? Рин перехватила его недоумённый взгляд и улыбнулась ещё шире:       — Мне нельзя было говорить, пока ты сам не догадаешься, — такое правило. Я уж решила, ты до утра не сообразишь.       — Догадаюсь о чём? — Сенку всё ещё плыл и не поспевал.       — Что я кошка! Нам дали задание вживаться в животное. Какая у него поза? Как оно двигается? Когда оно двигается? Почему оно двигается? Можешь представить, о чём оно думает? Начинай физически имитировать движения. Будь максимально точным, — процитировала она с выражением. — Мне досталась кошка. Вот я и прожила день кошкой.       — При всём уважении к твоим талантами. То, чем ты сейчас занималась, к кошкам имеет довольно отдалённое отношение.       — Вообще противоречия не вижу, — отмахнулась Рин без тени смущения. — Дело не в том, чтобы один в один скопировать. Главное — уловить физические и психологические свойства животного и перенести их на человеческий эквивалент в себе. А лапки и хвостик — это уже мелочи.       Она плюхнулась обратно на свой стул и сразу привалилась к Сенку, закинув локоть ему на плечо и пристроив сверху подбородок.       К журналу Сенку придвинулся скорее по привычке, чем по делу. Взял карандаш, покрутил между пальцами, постучал тупым концом по строчке с недосчитанным углом входа. Думал он явно не про коридор возврата. Взгляд то и дело сползал с уравнения куда-то вбок.       — И что ещё у вас в репертуаре? — Сенку так и не вписал цифру.       Рин улыбнулась, не меняя позы.       — А что, понравилось?       — Допустим, заинтриговала. Я бы записался на закрытые показы.       — А хочешь, — она вдумчиво накрутила прядь волос на палец, — кошку я покажу как-нибудь в полном образе? Нам обещали костюмы, уши и хвост. Тебе же явно не всё равно.       Окончательно бросив изображать работу, Сенку отложил карандаш, развернулся к Рин. Одна ладонь легла на стол сбоку от неё, другая — на спинку её стула, замыкая пространство.       — Хорошо, кошку беру повторно. Но раз пошли заявки, у меня их найдётся.       — Ну-ка, выкладывай. Я начинаю понимать, с кем имею дело.       — Скажем, если бы ты была медсестрой, а у меня срочный медосмотр.       — Ах, вот ты о чём. Ну, конечно. Медосмотр. И что, я должна делать вид, что ты меня совсем не интересуешь?       — Если ты медсестра, изволь быть внимательной и настойчивой.       — Почему опять вся работа на мне? — возмутилась Рин. — Нет уж. Я хочу наоборот. Давай ты будешь опытным доктором, а я новенькая медсестричка, которая ещё не в курсе твоих методов.       — Новенькая медсестричка, значит, совсем не понимает, куда попала?       — Совсем, — Рин захлопала ресницами с самым честным видом. — Меня же не предупредили, что доктор любит лично обучать новичков. И ты ловишь меня в тёмных коридорах, прижимаешь к стене, задираешь халат, а во время обеда я никому не могу объяснить, куда делась пуговица с моего воротника, ведь мне так стыдно... Лишь скромно мечтаю до конца смены, чтобы ты снова нашёл меня в пустой палате, задвинул шторы...       — То есть извращенка тут всё-таки ты, — заключил Сенку. — Ладно. Тогда с тебя учительница.       — О, — ей, видимо, понравилось.       — А я — нерадивый студент, которого вечно оставляют после уроков за хроническую неуспеваемость.       — Это самая неправдоподобная роль для тебя.       — Так я же специально делаю вид, что не выучил, хотя знаю всё наизусть. Просто хочу повод остаться с тобой вдвоём. А дальше узнаешь сама, чего это я никак не усвою твой материал.       — Ага. А я строгая такая, с указкой… — Рин уже начинала смеяться раньше собственных слов. — "Показывай, что ты понял!" А сама молюсь, чтобы ты справился с задачей без меня. Я даже не уверена, что там написано по-японски...       Последние слова Рин проговорить чётко уже не смогла. Она беспомощно уткнулась рухнула на Сенку. Обеими руками вцепилась в его рубашку, пряча хохот в складках ткани.       — Я тебя понял, — Сенку погладил её по волосам. — Ты, главное, стой красиво, я сам решу задачу.       — Так, — Рин подняла голову, вытерла выступившие слёзы тыльной стороной ладони и, не успев толком отдышаться, тут же просияла новой идеей. — Или вот ещё: продавец и покупатель, которому нечем расплатиться.       — И много у тебя таких покупателей?       — Постоянно. В конце каждого месяца. Ты не представляешь, как я устала. Каждый раз, когда твоим задерживают зарплату, они всей толпой приходят ко мне. Я из подсобки днями не выхожу…       Сенку приподнял бровь, чуть отстранил её за плечи и посмотрел в глаза:       — Какие странные вещи у тебя в голове иногда происходят.       — Ладно, ты прав, это перебор.       Сенку притянул её обратно.       — Вернёмся к играм на двоих. Уши, хвост — ты сказала, что будут позже. А сейчас-то есть что-нибудь готовое?       — Сейчас есть только дерево, — честно сказала Рин. — Огромный такой балахон с рукавами-ветками и войлочными листиками. Стоишь, шелестишь и стараешься не сбросить с себя половину реквизита. Хочешь, попрошу у них костюм на время?       Сенку представил это и разочарованно махнул рукой.       — Нет. Дерево не годится. Даже у меня фантазия это не вытягивает. Подождём, пока ваш театр разживётся костюмами поприличнее.       — Почему отпадает. Можем и это обыграть.       — Например?       — Бельчонок и глубокое дупло.       — Так, — Сенку поймал её за плечи, отодвинул на расстояние вытянутой руки и развернул лицом к стене. — Сиди вон там и думай о высоком. Бельчоноку надо работать.       Забыв всякое достоинство, Рин расхохоталась так, что клюнула носом в собственные колени.