XI. Научное будущее. Глава 13

      Болеть было прекрасно.       Сенку лежал, завёрнутый в одеяло, голова гудела, в горле скребло, температура держалась второй день — и он был этому искренне благодарен.       Последние три месяца он делал заплывы на длинные дистанции, бегал кроссы с грузом на плечах, крутился в центрифуге, пока не темнело в глазах. Тело, которое он всю жизнь использовал исключительно как подставку для мозга, внезапно потребовалось тренировать, и оно отомстило.       Зато теперь — тишина. Никаких графиков, никаких "ещё пять подходов", никакого Тайджу с секундомером. Только он, подушка и Рин, которая нежно заботилась о нём.       Дверь скрипнула. Она вошла со стаканом в руках. Сенку приподнялся на локте, готовый принять заслуженную любовь.       — Молоко с чесноком тебе сделала.       Сенку упал обратно на подушки.       — Я просил антибиотики.       — Ты их уже пил в прошлом месяце. И в позапрошлом. И два дня назад тоже. Нельзя так часто.       — Симптомы остались — значит, не долечил. Ещё один курс решит проблему.       — Или создаст новую. Микрофлора не железная, а резистентность будет расти.       — Это долгосрочные риски. А мне надо встать сейчас.       — Сейчас полежишь три дня или потом сляжешь на две недели с дисбактериозом. Выбирай.       — Зачем я вообще тебя этому обучил? Явно не для того, чтобы ты это против меня использовала.       — Я мёд положила туда, — Рин чуть наклонилась ближе со стаканом в руке. — И кусочек сливочного масла. Будет вкусно.       Сенку уставился в потолок. Где-то там, за деревянными балками, пряталась вселенная, которую он собирался покорить. А здесь, внизу, его пытались отравить молоком с чесноком.       — Не пытайся меня обмануть. Я знаю, какое оно на вкус.       — Откуда?       — Бьякуя делал это каждый раз. Простуда, кашель, чих — неважно. Стоило мне издать подозрительный звук, и он уже шёл ко мне с этой дрянью вместо нормальных таблеток.       Рин фыркнула.       — То есть ты с детства такой. Простуда — и сразу давай антибиотики, давай науку, давай что-нибудь из аптеки.       — Я учёный. Я обязан верить в доказательную медицину.       — Бедный маленький учёный. Никто тебя не слушал.       — Рад, что тебе весело, — пробормотал Сенку, отворачиваясь. — А мне вот грустно.       Рин молчала, но не отводила взгляд. Смотрела на него с этой своей улыбкой, будто ждала, когда до него дойдёт что-то очевидное. Сенку нахмурился.       — Что?       Молчание.       — Говори уже.       — Сам подумай. Бьякуя тебя этим поил. Потом ты окаменел, а он остался. Жил, растил детей. И их тоже поил — антибиотиков-то не было. И они выросли и своих детей поили, поколение за поколением. Четыре тысячи лет без единой таблетки, — она кивнула на стакан. — И вот результат. Деревня стоит. Люди живы. Молоко с чесноком тебя дождалось, Сенку, спустя четыре тысячи лет.       Сенку смотрел на стакан. Наследие Бьякуи стояло на тумбочке и воняло также, как и тогда. Рин вдруг стало его жаль. Тихий, несчастный, с красным носом и взглядом человека, у которого отняли последнюю надежду. Не выдержала.       — Ладно, — она забрала стакан, наклонилась и поцеловала его. — Чай с имбирём тебе сделаю.       — Заразишься, — Сенку отстранился. — Не надо.       — Не заражусь.       Через три дня Рин лежала на том же месте, завёрнутая в то же одеяло, и смотрела в тот же потолок. Теперь она понимала, почему Сенку так страдал. Всё тело ломило, голова была тяжёлая и чужая, а горло горело так, будто она глотала песок. И ощущение, что её медленно перемалывают изнутри, — тоже, видимо, от него.       Сенку присел на край кровати. Рин тут же развернулась к нему, высунув нос из-под одеяла, попытавшись выглядеть максимально несчастной. Три дня назад она была сильной и независимой. Сейчас хотела чаю и чтобы её пожалели.       — Принести тебе что-нибудь? — спросил он.       — Бутербродик, — сказала она голосом, в котором болезнь и надежда смешались в равных пропорциях. — С красной рыбкой. И сливочным маслом. И чай чёрный с сахаром. Хотя нет, лучше с мёдом. И ещё... как же он называется... такой десерт из сливок...       Пауза. Брови чуть сдвинулись от усилия вспомнить.       — Панна-котта, — вспомнила она наконец с облегчением. — Пожалуйста.       И посмотрела на него снизу вверх большими, блестящими от температуры глазами, в которых читалось всё: и "мне плохо", и "ты же меня любишь", и "я голодная, неси вкусняшки".       Сенку не сразу нашёлся с ответом. Смотрел на неё, и в голове медленно складывалась картина масштабов катастрофы. Разбаловалась девка, капитально и бесповоротно. С комфортом устроилась в новой реальности и обратно не собиралась.       — Нифига у тебя вкусы. Пять лет назад чёрствый хлеб ели, а теперь итальянские десерты подавай?       — Сенку. Ну принеси.       — Да я сам панна-котту ни разу в жизни не ел. Даже до окаменения.       — Франсуа каждый месяц такой делает, вообще-то, просто ты обеды пропускаешь.       — А молочка с чесночком не хочешь?       Три слова — а прозвучали как залп из пушки. Карма, месть и торжество справедливости в одном флаконе. Рин медленно сползла глубже в одеяло. Сначала подбородок исчез, следом инаглая улыбка. Остались только два больших невинных глаза с чёртиками на дне.       — Не люблю я такое, — донеслось приглушённо из-под одеяла. — Невкусно.       — Ты зачем своих предков расстраиваешь? — в голосе ни грамма шутки, только незамутнённый укор. — Четыре тысячи лет назад Бьякуя так старался. А ты?       Глаза над одеялом моргнули совершенно бесстыдно. Сенку пошёл искать панна-котту.

***

      А разбаловалась Рин вот как.       Рюсуй таскал её с собой в каждую экспедицию. Официальная цель — ресурсы для ракеты. Неофициальная — Рюсуй физически не мог проплыть мимо нового порта и не попытаться там что-нибудь купить, продать или выменять. Это же преступление против самого духа предпринимательства.       Рин поняла главное: лучшие переговоры — те, где кормят. А ещё лучше — те, где кормят много и вкусно. Она ела с таким искренним наслаждением, что принимающая сторона сама тащила добавку, сама рассказывали рецепты, сама предлагала: вот это попробуйте, семейное, триста лет передавалось из поколения в поколение.       Оказалось, что бизнес, это так просто.       Французы выкатили сыры — она вернулась с десятью килограммами бри в личное пользование. Итальянцы познакомили с прошутто и панчеттой — она сидела за столом три часа и ушла с контрактом на всё сразу. Скандинавы угостили рыбой — она чуть не переехала к ним жить, но ограничилась договором на полгода. Индусы показали специи — она увезла столько, что трюм пах кардамоном ещё три недели.       Едва возникшие города получали получали стабильный рынок сбыта и первые деньги в бюджет, а Токио, маленькое поселение на краю восстановленного мира, превратился в точку, куда стекались деликатесы со всего света. Четыре тысячи лет здесь ели рис и рыбу из ближайшей реки, а теперь заморские чудеса, о которых древние императоры могли только мечтать, лежали на полках магазина Рин. Бери, плати, наслаждайся.       Конечно, всё это богатство в первую очередь доставалось своим, от души, бесплатно и много.       — Я принесла тебе макароны с сыром, — объявила Рин радостно.       — Я же говорил, что мне можно попроще.       — Куда проще?       Сенку открыл крышку контейнера. Pasta cacio e pepe. Два ингредиента, и ни одного лишнего. Качо — выдержанный овечий сыр, который крошится под ножом и тает на языке, оставляя острую, солоноватую ноту. И чёрный свежемолотый перец с дымной горчинкой. Всё это вместе превращается в соус: густой, сливочный, обволакивающий каждую спагеттину так, что оторваться невозможно.       Сенку съел. Можно работать дальше. На следующий день:       — На, яйца с грибами.       — Не ядовитые хоть?       — Ну эти... как их... — Рин наморщила лоб. — Не помню. Ты мне скажи, я тебе скажу...       — Лан, давай попробую.       Frittata al Tartufo. Яйца, взбитые до воздушной пены, томлёные на медленном огне, пока края не схватятся золотистой корочкой, а середина не останется чуть влажной, нежной. И белый пьемонтский нарезанный тонкими пластинами трюфель.       Сенку съел. Нормально. Ещё через день:       — Вот, рыбный паштет.       Salsa tonnata. Тунец, взбитый с домашним майонезом и оливковым маслом до состояния шёлка. Анчоусы добавляют солёную глубину, каперсы — кислую искру, лимонный сок — свежесть. Традиционно подаётся с тонко нарезанным ростбифом из телятины, вителло. Блюдо, ради которого до окаменения люди летали в Турин.       Но Сенку был человеком простым, поэтому мазал рыбный паштет на хлеб, и не замечал, как параллельно Рин уже успела втянуть их в финансово обеспеченную реальность, сама того не понимая. Деньги у неё водились нестабильно, но иногда в пугающем количестве, и ощущались они чем-то вроде реквизита. Бумажки, цифры, карточки — полезно, да, удобно, да, но по смыслу примерно как кролики: вроде милые, вроде глаз радуется, но куда их девать, когда они расплодились в таком количестве?       Она тратила деньги легко и без расчёта, одаривая ими всех вокруг. Сора просил карманных сто — получал тысячу. Покупатель без денег — она завела тетрадку с должниками, о которых по факту никогда больше не вспоминала. Чей-то ребёнок разбил окно в магазине — она заплатила за стекло сама, чтобы родители не узнали. Для неё это выглядело до смешного просто: если у неё есть, а у них нет, значит, деньги, логичнее, переходят к ним.       Рюсуй не сразу понял, что это системная ошибка мировоззрения, а не разовая щедрость. Пришёл к ней с длинной лекцией про то, как устроена экономика, капитал, инвестиции, стратегия и здравый смысл. Слова были красивые, длинные, но в голове Рин они превращались в "бла-бла-бла, не раздавай деньги, бла-бла-бла".       В какой-то момент он буквально уговорил её вложиться хотя бы во что-то материальное, чтобы деньги не утекали бесследно. Так у Рин появился первые участки земли с недвижимостью. Она заплатила полную цену, даже налоги, разобралась с бумагами — и сразу переписала собственность на двоих работников своего магазина. На закономерный вопрос "зачем" она ответила: "Потому что они хорошие, у них семьи, они много работают".       — Я не это имел ввиду! Себе что-нибудь купи, — взмолился Рюсуй. — Ну пожалуйста. Ради моего душевного здоровья.       Пришлось купить очередной участок земли, иначе Рюсуй бы там действительно довёл себя до трагедии.       С этого момента в её жизни начался короткий, но крайне выразительный период, который команда негласно окрестила расцветом зажиточной крестьянки. И если сначала это звучало как шутка, то довольно быстро стало ясно: никакая она не крестьянка. Минимум — императрица на выезде в селе.       Дом, который строился её рукой, снаружи держал скромное лицо. Дерево, камень, ничего лишнего. Человек неподготовленный прошёл бы мимо и подумал: дом как дом. Но всякий, кто открывал дверь, понимал, что его только что культурно обманули. Внутри начиналось то, что иначе как новым витком барокко назвать было нельзя.       Первой жертвой её эстетического чутья стала ванная.       Сюда заходили помыться, а выходили другими людьми. Плитку она выбрала цвета, который невозможно было описать одним словом. Не то тёплый серо-зеленоватый камень после дождя, не то выцветший нефрит. Обои на другой стене в стиле "туаль де жуи" цвели различными дарами флоры с такой деликатной нежностью, что хотелось прислониться щекой и провалиться в этот нарисованный сад навсегда. Ванна утопала посреди комнаты на медных лапах с бортами ленивой округлости, и лебединые шеи кранов склонялись над ней в вечном полупоклоне. Свет из сатинового абажура разливался густо как сливки, а декоративные ракушки на полке подставляли ему свои перламутровые животы. Льняные шторы закрывали широкие окна тяжёлой складкой, как драпировка на фламандском натюрморте, и даже мыло лежало в фарфоровой ладони мыльницы ручной лепки так красиво, что мыть руки не хотелось — хотелось любоваться композицией.       Воздух был тёплым и густым от запаха цветов на подоконнике, деревянной мебели, отполированной до шёлка, и чего-то далёкого, солёного — может, ракушки на полке тосковали по морю, может, полотенца помнили ветер, которым их сушили.       Сенку, когда впервые увидел это, лишь скромно выдавил:       — Десять миллиардов процентов не ожидал, что Версаль переживёт окаменение... и переедет в твою ванную. Красиво, конечно. Но теперь мне стыдно за свой душ из бамбуковой трубы и ведра.       — Да, увлеклась немного.       — А помыться тут можно или это только для просмотра?       — Да можно, можно, — Рин толкнула его лёгким пинком в бок. — Просто тут с электрикой напутали немного. Вот видишь, бра у зеркала?       Сенку глянул на два светильника по бокам большого зеркала над раковиной. Бронза потемнела благородной патиной, по изгибам рожков змеился тонкий растительный узор. Тканевые плафоны цвета топлёного молока, по нижнему краю которых свисала бахрома тонкой плетёной тесьмы. Витые нити собирались в маленькие кисточки, что едва заметно покачивались, стоило хоть раз хлопнуть дверью где-то в доме.       Сенку чувствовал себя недостаточно красивым, чтобы находиться с этими бра в одном помещении.       — Мне, оказывается, надо было объяснить горе-электрикам разницу между основным светом и дополнительным. Думала, и так понятно, что если у бра есть свои выключатели, значит, они там зачем-то нужны.       — Угу.       — В итоге их провода подключили к общему выключателю. Теперь если не включить люстру — бра тоже не горят. Смотри.       Рин щёлкнула выключателем у двери. Вспыхнула люстра, а вместе с ней — оба бра. Подошла к зеркалу, выключила левый бра. Погас. Вернулась к двери, выключила люстру. Оба бра были погашены: и тот, который выключила, и тот, который не трогала.       — Кошмар, переделывать теперь надо, — пожаловалась Рин. — А всё зашито за гипсокартон.       Сенку смотрел на выключатели и прокручивал в голове схему. Ноль общий, фаза последовательная. Выключатели бра работают, но только как вторичный контур — без первичного питания им нечего коммутировать.       Он бы сделал так же. Экономия материала, экономия времени. Инженерный подход. Он в этом не признался.       Пока ванная готовилась принимать королевских особ, остальные помещения переживали совсем другую эпоху. В одной комнате плинтусы стояли, в другой — лежали, в третьей — существовали лишь в планах. Везде громоздились мешки со штукатуркой, рулоны обоев, которые мешали пройти, вёдра с засохшей краской, стремянка, которую никто не убирал уже вторую неделю, и почему-то один тапок сорок пятого размера. Чей — неизвестно. В центре кухни сиротливо стояла раковина, ещё не подключённая, и непонятно было, когда она собиралась добираться до своего законного места. Везде — пыль, следы ботинок, запах цемента и краски. Ну, что успела, то успела.       Так что своё первое свидание в новом доме они провели в той самой ванной. Пена, пар, горячая и маслянистая вода, пахнущая чем-то незнакомым и дорогим. Рин так ненавидела резкий свет от центральной люстры, что заставила всю комнату свечами. Теплящийся полумрак, аромат сандала и ванили, полный romantique.       — А были бы бра, — вздохнула Рин, по локоть в пене, — было бы ещё атмосфернее.       Сенку, который в тёмной воде нащупывал её ногу, только фыркнул. Сегодня он узнал кое-что новое: бра действительно надо подключить на отдельную линию. Кто бы мог подумать.       Ванна была нелепо большой для постапокалипсиса, если честно. Можно было лежать на разных концах и не касаться друг друга вовсе. Но какой в этом смысл? Тёплые пальцы сомкнулись вокруг её щиколотки и потянули на себя. Сладкое приглашение, поданное так уверенно, будто отказ в принципе не предусматривался.       Она подплыла сквозь густую мыльную воду, оставляя за собой разорванную пену, и, достигнув его, медленно устроилась сверху — бёдра к бёдрам, живот к животу, почувствав каждый твёрдый изгиб под собой.       Сенку перебирал её волосы, пропуская пряди сквозь пальцы. Свет от свечей делал с её прядями странную вещь. Рыжий цвет в нём дробился на десятки оттенков — от тёмной меди до почти золотого. Рин лежала на нём почти неподвижно, наслаждаясь тем, как его ладонь скользит по её волосам, и думала всякую ерунду, как ей казалось. Повернуть бы голову, уткнуться губами ему в плечо и между делом, как что-то само собой разумеющееся, сказать: "давай сюда переедем. Полгода до полёта — это ведь много, можно столько всего успеть. Тут же целый дом непонятно для кого".       Но каждый раз она останавливалась на каком-то странном внутреннем пороге. Потому что если скажет — это уже не "дом". Это "наш дом". А "наш" — это совсем другое. "Наш" — это когда он уйдёт работать и вернётся. Когда его чашка на столе и его запах на простынях. "Наш" — это привязать, приручить, оставить себе. А он через полгода улетает на Луну спасать человечество. Как его вообще можно привязывать? Это как пытаться удержать ветер. Смешно даже.       Она тут же обняла его плечо, мягко ложась щекой сверху, чтобы не выдать собственную задумчивость. Господи, какие же глупые мысли лезут в голову в горячей воде.       Если бы она только знала, что в эту же секунду Сенку думал почти о том же.       Он провёл ладонью вдоль линии талии, поднялся к бедру, где кожа выступала из воды, ощущая, как под пальцами меняется текстура кожи — от влажного тепла воды к сухому жару там, где кожа уже успела остыть на воздухе. Приятно, тепло, мягко, и тело само подсказывает, чем бы заняться....       — Кровать... — вырвалось у него само.       Сенку привык задавать прямые вопросы. Формулируешь чётко — получаешь ответ. Никаких недомолвок, никаких обходных путей. Но сейчас вопрос, который вертелся на языке, был очевидно тупым. Рин — не дура. Если бы ей нужна была кровать, она бы её купила или сделала. Поставила, застелила, положила бы подушки и эти декоративные штуки, которые женщины зачем-то кладут сверху. Не поставила — значит, не нужна. Значит, не хочет. Значит, спрашивать не о чем.       И всё-таки:       — ...планируется? — он тут же пожалел, потому что вопрос прозвучал так, будто он напрашивается. А он не напрашивался. Он просто интересовался планировкой.       — Кровать? — Рин даже бровь приподняла, будто правда не догоняет. — Зачем?       Дурочка включена, приём ведётся. Действительно, зачем кровать? Спать на ней, что ли? Одной? Она прекрасно спит в доме с Камуи и Сорой. Одна в своей комнате, уже много лет. И ничего, нормально. Привыкла. Почти не тоскливо по ночам.       — Для... горизонтального положения тела, — ответил Сенку. — Во время отдыха. И не только.       — М-м-м, — кивнула Рин задумчиво. — Односпальную или двуспальную?       — Для одного человека — односпальную. Для двух — двуспальную.       — Двуспальная устойчивее?       — С точки зрения физики — да. Шире основание.       — Если на заказ такую делать — долго. Месяца два минимум, работы у всех и без мння много. Пока дерево, пока мастер... Я узнавала.       Сенку удивлённо повернул голову.       — Узнавала?       — Это же дом. Логично, что… когда-нибудь… ну кто-то тут будет ночевать.       — А, ну да... Долго как-то.       — И дорого. У меня с деньгами что-то непонятное, — призналась Рин. — Странно даже. Вот были, были, а потом как-то раз — и уже нет. Я даже не заметила, в какой момент.       — Действительно, куда они делись... — Сенку снова уставился на бра.       — Тут дала, там дала, ещё... не помню куда дала... — Рин посмотрела в окно. — А вот за домом паллеты лежат. Штук двадцать. Остались после доставки материала.       — Матрас сверху кинуть — и нормально       — Логично.       — Практично.       Мечтать о завтраках вдвоём легко, пока не начинаешь считать, сколько их осталось. Представлять друг друга рядом приятно, пока не осознаешь, что однажды этого не будет. Проще лежать в остывающей воде, пока эти мысли растворяются в паре, мягкой пене и тёплой коже, скользящей рядом. Лучше не называть вещи своими именами — тогда, возможно, боль от того, что когда-то придётся отпустить, будет хоть чуть слабее.       Но паллеты были так недалеко: снаружи, за домом.       Сенку мягко приподнял её голову, чтобы она удобно устроилась на его плече, и пальцы его скользнули вдоль линии шеи, слегка касаясь уха. Их лица оказались слишком близко, почти соприкасаясь — так, что он видел, как дрожат её ресницы от его дыхания, как тонкая капля воды медленно ползла по щеке. Он задержал взгляд в её тёмных глазах, с расплывшимися от удовольствия тёмным зрачками, и Рин не отвела его, только чуть губы приоткрылись на полдвижения. Стоило кому-то одному вдохнуть глубже, и случился бы поцелуй.       — Давай украдём матрас.       — Давай.       Три часа ушло на то, чтобы привести в чувство одну из комнат. Сенку соорудил каркас из паллетов, Рин притащила одеяла и подушки. До матрасов не добрались — тяжело тащить было. Обошлись поролоном для обивки мебели и подложкой под ламинат.       Когда закончили, уже стемнело. Сенку повернул голову первым. Улыбка у него была такая хитрая, а Рин даже не успела ничего сказать. Он притянул её за талию резко, и она, охнув, упала на новую кровать ладонями ему в грудь, коленями по обе стороны бёдер. Язык находил самые сладкие места, зубы прихватывали кожу, дразнили, и каждый раз, когда он отстранялся на миллиметр, Рин ловила его нежным выражением глаз. Нижняя губа её была прикушена, с белыми следами зубов — она кусала её, когда он особенно глубоко проходился поцелуями по шее, когда он медлил, когда внутри всё скручивалось от нетерпения, и этот бессознательный, бесстыдный жест говорил громче любых слов: ещё, везде, сейчас.       Дом на отшибе — это лучшее, что могло прийти в голову Рин. Двадцать минут до города. Ни одного соседа. Ни одной причины притворяться цивилизованными людьми. Утром на веранде они стояли с кружками чая совершенно голые. Как проснулись, так и пошли, даже не обсудив это вслух.       — Как зверята, — сказала Рин, отпивая глоток.       — Приматы, — уточнил Сенку.       Зверята продолжили вить гнездо из строительного мусора.       Паллеты, ещё вчера валявшиеся за домом бесформенной кучей, перекочевали внутрь. Высокий зверь собирал их в разные конструкции, маленькая зверюга крутилась рядом: садилась сверху, проверяла прочность весом, скребла когтями по доскам, или просто укладывалась поперёк, объявляя предмет пригодным для жизни. Так появились стол, два кресла и даже шкаф. На третий день самец подключил раковину, самка приволокла плиту, чайник и сковородку. Теперь на водопое постоянно стояли кружки, миски, случайные ложки и вилки.       Два зверька в своей норе. Спят, едят, гладят друг друга, греются на солнце. Что ещё нужно?       Но даже зверятам иногда приходилось покидать нору, и каждое утро они совершали миграцию в сторону города. У самки там был свой магазин, поставщики, счета и накладные. Она важно перебирала бумаги, разговаривала с другими зверятами, а по вечерам исчезала в большом здании, где они всей компанией наряжались в чужие шкуры и говорили чужими голосами. Оттуда самка возвращалась переполненная эмоциями, историями, разными жизням. Приносила оттуда истории про страны, которых больше нет, про зверят, которые давно умерли, и про чувства, которые всё ещё живы. Узнавала про то, как любили, предавали, прощали и умирали — и всё это понарошку, но немножко взаправду.       У самца же была великая миссия. Он шёл в мастерску, где его стая строила большую железную птицу для полёта на далёкий светящийся камень в небе.       Луна. Зверята хотели на Луну. Амбициозно для приматов. Но миссия требовала жертв, а главной жертвой оказалась собственная шкура самца.       Один друг его, крупный, шумный, невероятно выносливый самец из соседней норы, каждое утро приходил к собрату и звал его на тренировку. Наш самец пытался притвориться спящим. Пытался зарыться глубже в одеяла. Пытался сделать морду кирпичом и мычать что-то про сложные расчёты, которые может сделать только он и только сейчас. Самка вздыхала, глядя на это, целовала его в щёку и подталкивала к выходу.       — Иди, — шептала она. — Луна сама себя не покорит.       И он шёл. Потому что даже у диких зверят бывают мечты, ради которых приходится каждый день умирать и воскресать в тёплых объятиях той, кто ждёт.       Самец возвращался в нору вечером, едва держась на четырёх лапах, тяжёлый, взмокший, обиженный на всё живое разом. Самка забирала его из лап жестокого мира, затаскивала внутрь, укладывала на лежанку. Дальше начинался ритуал зализывания ран. Самка мяла лапками его спину, разминая каменные мышцы. Самец тихо постанывал, уткнувшись носом в подушку. Она целовала его лопатки, вжимала пальцы в поясницу, гладила живот, бёдра — всё, что болело после очередного заплыва. Иногда он засыпал прямо под её руками. Тогда она просто лежала рядом, положив голову ему на грудь, и слушала, как сердце зверька постепенно замедляется, приходя в норму.       Нора обживалась, и вместе с ней мысли, которые раньше пугали.       Самка впервые поняла, зачем ей нужны золотые монетки, и стала откладывать их в укромное местечко — на большое мягкое гнездо, на уютные мелочи, на всё, что превратит нору в настоящий дом. А самец, засыпая рядом с ней, всё чаще думал об одной юридической формальности и словах, которые ещё ни разу в жизни не говорил.       Может, этого они и боялись. Может, поэтому так долго обходили нору стороной — чувствовали, что другого конца у неё нет. Но вот они здесь, и обратного пути нет.

***

      Первое, что Сенку понял, открыв глаза, — вчера он умер. Точнее, вчера умерло его тело, а сознание по какой-то дурацкой случайности осталось заперто внутри этого трупа и теперь было вынуждено регистрировать каждую деталь разложения.       Потолок выглядел размыто. Глаза отказывались фокусироваться. Слишком энергозатратно.       Ноги. Ноги существовали где-то в параллельной вселенной боли. Каждая мышца от бедра до голени пульсировала, напоминая о вчерашнем издевательстве. Приседания с грифом, который казались лёгким только первые десять раз, превратились в персональное проклятие, а каждое движение вниз ощущалось как падение в преисподнюю с последующим мучительным восхождением обратно.       Руки лежали плетьми по бокам. Подъём одной только кисти требовал предварительной мобилизации всех доступных ресурсов. А ресурсов не было. Банкротство. Полный коллапс энергетической системы организма. Сенку попробовал пошевелить пальцем ноги. Сигнал из мозга пошёл, но ответа не последовало. Видимо, связь с конечностями временно прервана. Где-то в глубине черепа тоскливо ныла головная боль. Как будто мозг устал от самого факта собственного существования.       Десять миллиардов процентов, что тренировки с Тайджу его добьют. Он переоценил возможности своего организма примерно в... много раз. Точные вычисления сейчас были недоступны. Калькулятор в голове тоже сломался.       Он снова уставился в потолок и смирился. Он слился с поверхностью. Он был покой и смерть. Поэтому, когда рядом послышались шаги, он даже не пошевелился.       — …Сенку? Ты жив?       Сенку медленно перевёл на неё взгляд. В голове с трудом складывались мысли: она что, уже встала, умылась, оделась? Выглядела слишком свежо и хорошо. Во всех смыслах противоположность его текущему состоянию.       Не дожидаясь вменяемого комментария по поводу ситуации, Рин скользнула на кровать рядом с ним, наклонилась, тёпло поцеловала его в щёку, возвращая Сенку к жизни.       — Зая, не умирай.       Сенку зажмурился.       — Какой я тебе зая. Я камень. Я машина. Я протеин без души.       — Конечно, — Рин слегка сдвинулась ближе. Рука скользнула чуть выше, случайно задела болезненное место на плече. — Болят?       Сенку непроизвольно поморщился. Еле-еле кивнул.       — Сейчас, — сказала она, перекатываясь на колени и, не особо спрашивая, уселась на него сверху. — Я всё исправлю       — Не надо, — слабо запротестовал он, но она уже начала осторожно разминать его плечо.       Сенку приготовился к стандартной боли от массажа, но её ладони легли ему на грудную клетку так бережно, что ожидание рассыпалось само. Она не продавлила ни одной точки — только медленно вела тепло по уставшим мышцам плеч, рук, кистей, будто бы извинялись каждым прикосновением за его усталость, боль, за каждую бессонную ночь, о которой он сам никогда не жаловался и за саму необходимость быть героем с утра пораньше. Ласка шла волнами, и тело, предавшись этой заботе, впервые за утро чуть-чуть расслабилось.       Сенку бы даже сказал "спасибо", но было слишком хорошо, чтобы тратить силы на звук. Просто тихо выдохнул сквозь нос и уронил голову обратно на подушку.       А потом... что-то изменилось.       Ладонь скользнула чуть ниже, туда, где уже не болели мышцы, а просто было приятно. Рин явно знала, что делает — и совсем не в терапевтическом смысле.       — Тут тоже сделать массаж? — она наклонилась ближе, дыхание коснулось его уха. Прядь её волос щекотнула ему шею.       Это был не массаж. Это была засада.       — Рин, — предупреждающе простонал Сенку.       — А здесь? — её губы едва коснулись точки за ухом, а рука между тем юркнула под брюки.       — Пожалуйста... пощади, — выдавил Сенку. — У меня калории в минус ушли. У меня сейчас метаболизм обрушится. Я реально распадусь на элементы и не переживу.       — Что именно не переживёшь?       — Секс меня добьёт. Я умру на кульминации.       — На прошлой неделе ты утверждал, что это отличное кардио.       Сенку запустил поиск по архиву собственной памяти. И действительно — всплыл обрывок разговора, где он с очень умным лицом доказывал, что "оптимизированная сексуальная активность — прекрасная тренировка сердечно-сосудистой системы". Он даже упомянул пульс, калории и важность миссии для спасения человечества. Да, он точно это говорил.       Он хрипло хохотнул от собственной тупой шутки.       — Ловко. Засчитано, — пробормотал он, не открывая глаз, и с усилием обнял её одной рукой, притянув ближе. — Вечером кардио.       Она фыркнула и устроилась у него на груди, подбирая под себя руку, чтобы не мешала. Сенку же лежал с закрытыми глазами, наслаждаясь примитивным набором ощущений: тепло, вес тёплого тела, мягкие волосы любимой женщины, отсутствие боли в мышцах. Хотя бы на эти несколько минут мир перестал быть жестоким.       — Сделать тебе банановый коктейль? — тихо спросила Рин.       — Да! — сразу оживился Сенку. — И ещё добавь сывороточный протеин для восстановления мышечных волокон, творог для казеина, яйцо для аминокислот, а лучше два, корицу для метаболизма глюкозы, щепотку соли для электролитного баланса...       — Это же будет отвратительно, — перебила Рин.       — Зато питательно. Один стакан покроет все потребности организма в макро- и микроэлементах.       — Сенку, это не коктейль, это строительная смесь.       — Тогда просто грамм урана закинь. Там энергии 200 миллионов джоулей. Должно хватить на сегодня.       — У меня только овсянка есть.       — Да, тоже сойдёт.       Рин улыбнулась, погладила его по волосам.       — Я скоро вернусь, машина.       Мир снова стал жестоким, как только она ускакала прочь. Сенку остался лежать и слушать, как на кухне громко работает блендер. За окном вставало противное солнце. Где-то в городе Тайджу уже наматывал разминочные круги в ожидании очередной убийственной тренировки.       Он попытался представить, как встанет и дойдёт до кухни. Мозг нарисовал маршрут: подъём с кровати (три секунды, если повезёт), шесть шагов до двери (вечность), поворот налево (почему так далеко), ещё четыре шага до стола (невозможно). А ещё умыться надо, но ванная в другой стороне... Нет. Сегодня он будет вонять.       Когда он наконец дополз до кухни, в дверь постучали. На пороге стоял он самый. Тайджу заглянул внутрь, увидел несчастного друга, перевёл взгляд на Рин и кивком спросил: жив? Рин так же молча пожала плечами: формально — да.       Сели втроём за стол. Рин поставила перед каждым высокий стакан коктейля. Сенку держал его двумя руками и посасывал банановую смесь с частотой примерно три глотка в минуту, глядя в одну точку перед собой. Глоток. Передышка. Ещё глоток. Взгляд в никуда.       Тайджу косился справа, Рин — слева. Трубочка тихо скрипнула — дно. Сенку сделал ещё одну попытку втянуть. Пусто. Он медленно отодвинул стакан.       — Пошли, — хрипло сказал он, не поворачивая головы.       Друзья, конечно, не бросали. Ходили с ним на тренировки, как группа моральной поддержки. Бегали рядом, разминались, подбадривали, делали вид, что это всё — совместная инициатива, дружеское времяпрепровождение, весёлый пикник.       Сенку это считывал иначе.       Годы! Годы он гонял их как проклятых. Заставлял строить, таскать, переделывать, не спать, не есть, работать на пределе. "Ещё пять процентов", "давай быстрее", "нет, это не годится, переделай". Он был безжалостен, а теперь они мстят пожеланиями удачи и добрыми улыбками. Приходят, смотрят на его мучения снисходительно, при этом бегут рядом, дышат ровно, не сбиваются. Специально, чтобы он видел: мы можем, а ты нет. Может, и на Луну тогда мы полетим? Пахали-то мы.       Хуже всех была Рин.       Она бежала впереди, и Сенку смотрел на её спину с тихой ненавистью. Шаг пружинистый, ни грамма усталости в плечах. Только этот свежий, наглый румянец во всю щёку. Даже не вспотела толком.       Он же видел её раньше — как она возвращалась с полей, взлохмаченная, весёлая, солнцем напитанная. Думал: ну бегает девочка по грядкам, ну таскает мешки, молодец — работает. А это, оказывается, был эгоизм: пока он сидел в лаборатории, скрючившись над реактивами, как пещерная крыса, портил зрение и осанку во имя науки, она там вела здоровый образ жизни без него. Могла бы хоть раз вытащить его на свежий воздух. Он бы отказался, конечно, но сам факт...       И вот результат. Она бежит как грациозная лань, а он, гений, светоч науки, спаситель человечества, через каждые сто метров ловит ртом воздух и мечтает о бетонной плите, которая упала бы на него с неба и прекратила эти мучения.       Он подумал об этом, когда она в очередной раз оглянулась через плечо и чуть замедлилась, подстраиваясь под его темп.       Это было мило. И бесило ещё сильнее.       Поляна вынырнула из леса нескоро, и сразу заполнилась народом. Рюсуй разминался, Кохаку с Цукасой мерились силой, а Ген стоял с сторонке вместе с Луной. Увидели Сенку — расплылись в улыбке и помахали.       Эти вообще зачем припёрлись? Бегать не бегают, помогать не помогают. Сидят, смотрят, лыбу давят. Спелись и пришли пожрать его страданий.       Сенку устало сел на пенёк. Ноги гудели. Лёгкие горели. Мысли кончились. Рин тем временем попрощалась с Тайджу.       — Ну, я обратно, — она поправляла волосы, собирая их в хвост. — Вы тут без меня справляйтесь.       — Уже? — Тайджу удивился. — Только пришли же.       — Сначала домой, в душ, и вообще куча дел осталась...       Она побежала обратно — в гору, после пяти километров, без отдышки, в том же темпе — обернулась на ходу, улыбнулась, помахала рукой. Сенку хотел помахать в ответ, но руки были заняты важным делом — не дать лёгким выпрыгнуть из грудной клетки. Как же плохо быть учёным.

***

      Потолок. Доски. Паутина в углу, которую он замечал каждое утро и каждое утро забывал убрать. Всё на месте. Он ещё жив. Вопрос — зачем. Сенку скосил глаза вбок, на это ушли остатки энергии, которую организм копил всю ночь, и увидел её.       Рин лежала рядом, подперев щёку ладонью, и пялилась прямо на него. Волосы уже собраны, гладкие, блестящие — будто лесные белочки прибежали на рассвете, расчесали каждую прядку жемчужным гребнем и заплели косу под пение синиц. Лицо свежее, глаза ясные. Уже успела умыться утренней росой и выпить эликсир вечной молодости из хрустального бокала.       Зря он сомневался, что она ведьма. Иначе это не объяснить.       — Доброе утро, — пропела ведьма нежным голосом.       Сенку открыл рот, чтобы ответить. Вместо ответа из горла вырвался звук, похожий на скрип несмазанной телеги.       — У меня просьба.       — К-кая?       — Расскажи про промышленную революцию.       Почему промышленная революция? Почему в восемь утра? Причём тут это всё сейчас? Три вопроса, ноль ответов. Зато её руки в его волосах уже поглаживали, и она смотрела так, будто он самый умный человек на планете, а не еле живой труп. Что-то внутри — то ли эго, то ли что похуже — мурлыкало от удовольствия. Ей нужен его мозг. Не руки, не ноги, не "сделай тридцать глубоких приседаний". Мозг. Единственная часть тела, которую он считал достойной.       — Сейчас?       — Ты всё равно ещё полчаса будешь пытаться встать. Я за это время спрошу пару вещей. Ну?       — Ладно. Что именно тебя интересует?       — Промышленная революция и её социальные последствия для Британии к тысяча девятьсот тринадцатому году.       — Ты хочешь, чтобы я... — он зевнул, — полтора века истории... за утро...       — Ага.       Чего только не сделаешь ради любимой.       — Тыща ...мьсот шестидесятые... Фабрики. Города. Народ переезжает... работает по шестнадцать часов... мрёт рано.       Следующие десять минут из Сенку по капле вытекала история Британии. Паровые двигатели, потому что это первое, свернул на уголь, потому что логично после пара, проехал через фабрики, потому что надо же этот уголь куда-то девать. Заблудился где-то в районе колоний и внезапно обнаружил себя посреди Ост-Индской компании. Как он сюда попал — загадка. Рин слушала с непроницаемым лицом. То ли "да, продолжай", то ли "при чём тут Ост-Индская компания". Он и сам хотел бы знать, при чём тут Ост-Индская компания. Вдогонку он ей рассказал про колониальный раздел Африки.       Рин слушала и даже запоминала. Что она с этой информацией будет делать — её проблемы.       — Значит, она — где-то четвертое или пятое поколение...       — Кто такая эта она?       — Потом. А колонии? Оттуда у Британии деньги?       Опять колонии. Зато Сенку уже почти проснулся — или, по крайней мере, та часть мозга, которая отвечала за Британскую империю, работала исправно.       — Индия, Африка, Карибы. Сырьё — туда, товары — обратно. Плюс рента с земель, акции, банки. Высший класс к двадцатому веку не работал уже несколько поколений — просто владел.       Рука Рин остановилась в его волосах.       — То есть он богатый не потому, что умный. Он богатый, потому что таким родился. А она бедная, потому что родилась не там...       Сенку повернул голову, посмотрел внимательнее.       — Так. И к чему лекция в восемь утра?       — Да так… добавили новую постановку, — отозвалась Рин. — Про цветочницу, которую один профессор берётся на спор выдать за герцогиню. Я там, видимо, в главной роли. И да, всё на английском, чтобы никто не расслаблялся.       — А промышленная революция тут при чём?       Она легла щекой ему на плечо.       — Я хотела понять, откуда это всё взялось. Там он слышит, как она говорит — и уже всё про неё решил. И не в её пользу.       Она так и осталась лежать на нём — щекой к плечу, подбородком чуть уткнувшись в ключицу, будто нашла там удобную полочку для мыслей. Пальцы лениво чертили что-то по его груди, неосознанно, пока голова была занята совсем другим.       — Может, поэтому мне и дали эту роль, — сказала она вдруг. — Я тоже половину слов нормально выговорить не могу. Как будто под меня писали.       Сенку перекатился на бок и подтянул её к себе — так, что её голова оказалась у него под подбородком. Обнял поперёк, не давая отстраниться, и запустил пальцы ей в волосы. Взлохматил и разрушил всё, что она утром так старательно собирала.       — Ну вот зачем?!       — Не льсти своему акценту, он не настолько выдающийся.       Рин попыталась высвободить руку, чтобы хоть как-то восстановить себе достоинство — поправить волосы, оттолкнуть его, сделать что-нибудь символически независимое. В итоге оказалась поймана под ним в пространстве его рук.       — Текст выучит кто угодно. А ты вникла, зачем он вообще написан, — сказал он негромко. — А если кто-то будет доставлять проблемы — напомни им, что у твоего парня есть окаменяющее устройство, лаборатория и богатая фантазия.       — Пожалуйста, не надо никому угрожать.       Сенку склонил голову набок, ненадолго задумался и вдруг спросил совершенно другим тоном:       — Какой у тебя любимый цвет?       — Зелёный, — ответила Рин, удивлённая резкой сменой темы.       — Отлично. Длина волны примерно 495–570 нанометров. Пик чувствительности человеческого глаза — около 555. Самый комфортный цвет для человека. Логичный выбор. И, между прочим, зелёный тоже мой любимый.       — И зачем ты спросил?       — Просто так, — он чмокнул её в губы. — А теперь лежи. Я сам завтрак сделаю.

***

      У Сенку в голове всё равно был розовый. Думал — пойдёт к её коже, к волосам, к этим веснушкам, что проступают летом. Уже даже прикинул оттенок, нашёл образцы камня. Но зелёный так зелёный. Он не соврал — это и правда его любимый. Но спросил не поэтому.       Кольцо он нарисовал сам. Откуда в нём вообще взялись эти странные эстетические зачатки, Сенку так и не понял. Сидел над эскизом, когда она засыпала, и с каждой линией удивлялся, откуда в голове вылезает эта симметрия, этот безумный вкус к пропорциям. Он — и ювелирный эскиз. Он — и часы над пропорциями камня. Он — и мучительный выбор между четырьмя и пятью бриллиантиками по бокам, потому что четыре казались скучными, а пять — избыточными.       Впрочем, если копнуть глубже, ничего магического. Геометрия. Симметрия. Золотое сечение. Отношение меньшей части целого к большей равно отношению большей ко всему целому. 1,618 — математическая пропорция, которую человеческий глаз воспринимает как красивое независимо от культуры, эпохи и личных предпочтений. Пирамида Хеопса, раковина наутилуса, спираль галактики, пропорции Парфенона — он просто применил это всё к другому объекту. Физика, математика и законы природы внезапно встали на службу эстетики. Это не он загнался, это чистая логика.       Две недели ушло на то, чтобы перестать считать это глупостью. Ещё шесть — чтобы никто ничего не понял. Касеки получил заказ на оправу через третьи руки, без имени заказчика. Камень ушёл к Джоэлю на другой континент — тому вообще не было дела до здешних дрязг. Собрал же всё Сенку сам. Ни один человек не видел кольцо целиком — и догадаться, чьё оно и для кого, было невозможно. И вот теперь в ящике стола, в старой тряпице, бережно завёрнутое от чужих рук и чужих взглядов, лежало оно.       Розовое золото, тёплое, чуть медовое на свету. Овальный сапфир в центре, оливковый с золотой искрой внутри, с фантазийными в вогнутыми гранями, прорезанными вглубь. Свет уходил под изгибы, каждая кривая дробила и собирала его заново, отчего золотая искра то тонула в оливковом, то выныривала на свет. А по бокам — россыпь мелких бриллиантов, по пять с каждой стороны, разбросанных будто случайно, но на самом деле выверенных до градуса. Ловят свет, отбрасывают искры. Тонкий ободок, чтобы не мешало, чтобы носить каждый день, чтобы забыть, что оно есть, и вспоминать только когда блеснёт.       Он смотрел на это и думал: дальше что, как и куда?

***

      — Кольцо, левая рука, на безымянный палец. Даже я это знаю.       — Гениально. Но я вообще-то про то, куда это деть, чтобы она не нашла раньше времени.       Сенку по воздуху кинул коробочку в сторону Камуи. Тот поймал её одной рукой, даже не шелохнувшись.       — В доме муравьи завелись, — продолжил Сенку. — Рин с ними воюет уже третью неделю. Перерыла всё: шкафы, антресоли, даже под ванной копалась. Так что прятать в доме бесполезно. Нужны надёжные руки и лицо, которое не начнёт загадочно улыбаться при её появлении.       Камуи покрутил коробочку в руках, открыл, достал кольцо. Поднёс к свету, наклонил. Лицо при этом — никакое. Ни "ого", ни даже приподнятой брови. Сенку поймал себя на том, что наблюдает за этим с чем-то вроде научного интереса, и понял: да, Камуи подходит. Камуи не выдаст, не потеряет, не задаст лишних вопросов. Идеальная банковская ячейка.       — Сам рисовал?       — Да.       — Видно.       — В смысле?       — В хорошем. Крапаны держат на пайке или на загибе?       — На загибе.       — Люфтит, по-моему.       — Это микрозазор, чтобы не лопнул от температуры.       Постояли, помолчали, кольцо вдвоём поизучали. Камуи кивнул чему-то своему и вложил его обратно, закрыл крышечку.       — Не предлагай ей до полёта.       — Что, плохая примета? — Сенку хмыкнул. — Кто до старта обручён, тот на старте обречён?       — Нет, — сказал Камуи. — Просто не надо делать из Рин вдову заранее.       — Всегда обожал твой оптимизм.       — Я и так не знаю, что мне с ней делать, если с тобой что-то случится, — Камуи смотрел тяжело, не отводя глаз. — А если ты ещё и кольцо подаришь — я совсем не представляю, насколько тяжелее ей будет.       Сенку и сам думал об этом не раз. Рин однажды решила, что он — её, и с тех пор не передумывала ни на день, наперекор здравому смыслу. Верная до того, что и мёртвому сдержит слово. Дай он ей это обещание — и она вцепится в него, как в якорь, не понимая, что якорь не держит на плаву, а тянет ко дну.       Камуи, видимо, понял всё по одному только молчанию, потому больше ничего не добавил. Просто смотрел всё так же раздражающе прямо.       — Знаю, что рано. Так и так собирался отдать тебе на хранение, просто чуть позже, — прервал тишину Сенку.       — Рано, — согласился Камуи. И, поразмыслив пару секунд, добавил. — И вот ещё. Если что-то пойдёт не так — она об этом не узнает. Ни про кольцо, ни про то, что ты собирался. Считай, его и не было.       Сенку задержал удивлённый взгляд на Камуи. Не ждал, что тот отнесётся к этому так бережно и обстоятельно.       — Спасибо.       — Не за что, — ответил Камуи. — Вернёшься — подаришь сам. А не вместо себя.       — Договорились.       — Договорились.       Коробочка надолго исчезла в кармане Камуи.