Глава 2

Под ногами сминалась полевица, росшая по краям тропинки. Вокруг темнели разросшиеся заросли старого леса, обступавшие нас непроходимой стеной. Через мелькающие просветы ветвей выглядывала деревушка, оставленная далеко позади. Многочисленные крыши сверкали обелисками в малиновой дымке заката. Приближался глубокий вечер, а за ним, наступая по пятам, следовал покров непроглядной ночи. Дыхание становилось все более затрудненным, руки ныли от тяжести поклажи. Госпожа Тацука шла позади; крутой подъем не лучшим образом сказывался на ее возрасте. Она то и дело останавливалась, незаметно хваталась за бок и поднимала голову к темнеющему небу. Наверное, безмолвно просила небеса поскорее закончить это изматывающее восхождение. — Рин, напомни, зачем мы туда идем? — взмолилась она как бы невзначай, обращаясь в пустоту, хотя прекрасно знала ответ. — За бесплатным ночлегом, — забирая ответ у этой самой пустоты, отозвалась я, чтобы придать ей сил двигаться дальше. Она не ответила, да и нечего было. Отдышавшись и вытерев пот со лба, госпожа заприметила что-то занимательное в стороне. Вечерняя прохлада все никак не хотела опускаться на землю. Ветерок играл в зеленой гуще, но кожи касался только раскаленный зной. Зато с восточной стороны стягивалось нагромождение бурых туч. После дневной жары наконец собирался пролиться дождь. Судя по черной окантовке — свирепый ливень. Зато билеты, купленные недавно на станции, приятно оттягивали карман. Главное — их не намочить. — Оказывается, сегодня Бон, — остановившись на краю обрыва, Тацука высматривала слабые огоньки на дне низины. Отодвинув побег плюща, я последовала ее примеру и взглянула вниз. — Наверное, здесь его отмечают гораздо дольше, чем у нас, — предположила я, сдувая ползучего паука с кончика носа. Тончайшая сплетенная паутинка задергалась, а вместе с ней и паук, наловивший мошек за целый день. В деревне внизу и вправду зажглись бамбуковые факелы, похожие на гигантские свечи посреди сгущающихся сумерек. То тут, то там вспыхивали новые знаки. Пламя мягко покачивалось, зазывая заблудшие души к родному порогу. Целых три дня люди будут чтить древний обычай. Я хорошо помнила, как в детстве дедушка сооружал такой факел, вплетая в пучок сосновый корень и стебли конопли. Мы дожидались вечера, когда соберется вся семья, и он поджигал священный огонь. Вокруг зажигались сотни таких же, и наша деревня тонула в этих огненных якорях. Пылающие шесты — послание мертвым о том, что их помнят. В наступившей тишине мерцание этих огней казалось чем-то личным и нежным. Затуманенные воспоминания всколыхнули в груди тянущую тоску, возвращая в дни давно минувшего прошлого. Вдали послышались первые раскаты грома. — Время не ждет, Рин. Как бы успеть добраться загодя. Нам еще долго плестись вот так? — цокнула языком госпожа, бодрой поступью продолжая путь, будто и не было никакой усталости. — Сегодня мы определенно заночуем в храме, другого не дано. Довольный голос госпожи удалялся, ее тонкая высокая фигура таяла среди вытянутых сосновых стволов. Подниматься налегке гораздо приятнее, нежели со всеми вещами. Она уже предвкушала обещанный отдых. Окинув взглядом селение, я попыталась отыскать ту самую харчевню, узкую улочку, по которой шла с Орито, и дом, где он остановился. Кажется, на его дверях был вырезан орнамент глицинии. Небесное дерево, оберегающее от напастей и злых духов… А может, просто фамильный герб и ничего более. Странные мысли лезут в голову, стоит солнцу скрыться за хребтом. Ночи боятся все — от мала до велика. Страшные истории, которые шепотом пересказывали детям, чтобы те не гуляли допоздна — сколько раз мне приходилось их слушать, не счесть. Я сглотнула, во рту до сих пор стоял привкус наспех приготовленной еды. Горло отозвалось натужным спазмом. Во влажном воздухе разливалась тревога. Весь день не отпускало некое предчувствие, ничем необъяснимое, настойчиво требующее обратить внимание. Но на что? В преддверии грозы ветер безмятежно раскачивал кроны старых деревьев, рассеивая следы остановившегося времени. В траве пели цикады, а с окрестностей невидимого пруда послышалось противное кваканье. Лягушки радовались дождю, пришедшему на смену духоте. Нечто неотвратимо кралось за мной, насмешливо дыша в спину. Я беспомощно оглянулась, надеясь отыскать ответ и одновременно страшась встретить это нечто лицом к лицу. Но едва виднеющаяся тропка, по которой мы сюда поднялись, пустовала в затенках. Никого. Я замотала головой, надеясь избавиться от навязчивых странностей этого дня. От назойливых мыслей. От всего, что не давало покоя вот уже несколько лет. — Рин! — обеспокоенно позвала госпожа Тацука, ушедшая уже довольно далеко вперед, к самым верховьям. — Ты где?.. — Иду! — отозвалась я. Крутой склон, по которому мы карабкались вот уже добрую половину вечера, окрасился в алые оттенки. Над головой пронеслась летучая мышь. В кружевах листвы показался ворон. Внезапное появление птицы насторожило. Я наклонила голову вбок, и птица повторила движение. Какая смышленая. — Следишь за мной? — сощурив глаза, допытывалась я у птицы, молчаливым истуканом застывшей на ветке. Неужто ворон Орито последовал за мной? Перехватив поудобнее чемодан и футляр с сямисэном, я двинулась дальше, больше не озираясь вокруг. Птица с пронзительным криком вспорхнула в небо, где уже загорелась первая звезда. С новой силой зашумели кроны, притягивая тяжелые пласты туч с востока. Свист ветра взбаламутил и без того неспокойный лес. В этом звуке слышалось что-то неправильное. Ветер принес с собой чужие запахи и многоголосие — неразборчивый шепот невидимых девушек. Я замерла, сжимая твердый ремешок поклажи так сильно, что он болезненно вдавился в кожу. Дрожащие руки не слушались. — Сестрица!.. Ледяной порыв замогильного ветра волчком пронесся вокруг, а затем прошел сквозь меня, почти приподнимая над землей. Пальцы разжались, вещи с грохотом повалились наземь. Подол платья неприлично задрался, кожу головы оттянули растрепавшиеся волосы. Непослушная прядь взлетела и замерла на щеке. Спотыкаясь на заплетающихся ногах, я плюхнулась на траву, беспомощно раззявив рот. Бесплотная фигура, парившая в воздухе, разлетелась на крошечные клочки. Маленький смерч, возникший из ниоткуда, унесся в неизвестность, напоследок сорвав лепестки и запутав их в моих волосах. Вихрь растворился в лиловом полумраке, точно в тихих водах. Потребовалось некоторое время, чтобы образумиться и подняться на одеревеневшие ноги. Отряхнуться, подобрать вещи. Привести себя в надлежащий вид. Я знала, кому принадлежал этот голос, знала, как выглядела его обладательница. Но ей было не место и не время находиться здесь. — Прости! Прости, я не могу сейчас тебе помочь! Подожди еще немного! — слова искренней мольбы сорвались с губ вдогонку вихрю, но были они услышаны или нет — не суждено узнать. — Моя клятва в силе! Я сложила руки в молитвенном жесте и закрыла глаза. Некоторые беспокойные мертвые души никогда не спят. Больше нет необходимости. Так всегда поговаривал дедушка, глядя на горящий факел, испускающий в ночь сноп искр. Мириады крошечных частичек гасли в вышине, так и не обретя крыльев. Пляшущий свет накладывал на его лицо затейливые тени, путаясь в испещренных морщинках и глубоко посаженных глазах. Строгий он был, дедушка. Всегда под рукой держал ивовую лозу. Гибкую и хлесткую. Она рассекала воздух так быстро, словно падающая звезда — невозможно уследить. Обычно он ею загонял коз, отбившихся от стада, но замахивался и на меня, потому что я часто баловалась и не слушалась старших. Я потом плакала и злилась еще больше. Кожа на спине до сих пор хранила отпечатки застарелой боли. Иногда, особенно в дождь и непогоду, они давали о себе знать. Сегодня определенно был день воспоминаний. Воспоминаний, которым надлежало и дальше находиться в забытье. Подавив тревогу и заталкивая видения прошлого в самый пыльный уголок души, я горько усмехнулась. А затем стремглав нагнала госпожу Тацуку, впервые за долгое время радуясь ее присутствию, разбавлявшему мое незавидное одиночество. Чащоба наконец расступилась. Миновав поросший мхом валун, мы очутились у подножия древней каменной лестницы. — Ну что, пойдем? — неуверенно начала Тацука. Она не спешила подниматься первой, предоставляя эту участь мне. Лестница сандо убегала в высокую даль, резные каменные фонари давно почернели и не использовались по назначению, первые врата тории грозно взирали сверху вниз. Прозвучал прозрачный колокольный перелив — точно удар по гонгу, резонирующий еще долгое время. В кронах гигантских дзелькв снова прошелестел рокот девичьих голосов. Тихо-тихо. Мелодичная мистерия по самым верхушкам. Невидимые девушки о чем-то упорно предупреждали... Или это было просто эхо раскатов приближающейся грозы. — Вы слышите их? — спросила я и тут же прикусила язык. Не хватало еще косых взглядов госпожи, которая сочтет меня чрезмерно суеверной. Или не вполне здоровой. — Кого? — в недоумении спросила она, вздернув брови. Однако и ей, переступающей с ноги на ногу, было не по себе. Мое настороженное состояние оказалось заразительным. — Не пугай меня, Рин. Когда ты так смотришь, мне очень сильно хочется обернуться! Какой она казалась изменчивой, раз так быстро готова была отказаться от бесплатного ночлега. Я отрицательно мотнула головой — наверное, померещилось. С неба упали первые тяжелые капли, и все посторонние звуки исчезли, сменившись ритмичным барабанным гулом дождя. Отбросив сомнения, я начала подниматься, точно первопроходец, ведущий за собой трусливых последователей. Если верить хозяину харчевни, этот храм славился паломниками — так почему же от него так разило отчужденностью? Интуиция приказывала бросить все и бежать прочь без оглядки, но я заставила этот голос замолкнуть. — Рин, ты испачкала платье, — заметила женщина с тяжелым вздохом. — А... да, я споткнулась о корень и упала. Извините, — незамедлительно ответила я, стараясь оттереть свободной рукой платье от прилипшей листвы и грязи. — Ты упала? А наши вещи?.. — мгновенно засуетилась она, с особой придирчивостью разглядывая чемодан и чехол. — Вроде все целое. Как ты так умудрилась? Дождь уже порядком намочил мои волосы, вода стекала на плечи холодными струйками. Дыхание Тацуки за спиной становилось более прерывистым, а шаги — тяжелыми. Скрип гэта по скользким крутым ступеням отдавался гулким эхом. Нам только и оставалось, что ненароком кувыркнуться вниз. Оставив вопрос без ответа, я ускорила шаг. В этот миг над самыми сводами деревьев — а может, в моей голове, где вдруг стало совсем пусто, — небо разверзлось от грома и озарилось вспышкой молнии. Боги затеяли свою игру. — Какая-то напасть, — пробурчала Тацука, озвучив мои мысли вслух. Издав неразборчивый писк кошки, попавшая под ледяную струю, госпожа прикрылась зонтиком и первой ворвалась через внушительные глинобитные врата во внутренний дворик. Она заспешила по вымощенным плитам к главному святилищу, не забывая на ходу кланяться и беззвучно шевелить губами, читая короткую сутру. Огороженный стеной двор выглядел одичавшим. Ни души вокруг, ни единого зверя. Рядом стояла звонница с молчаливым колоколом, по которому, верно, не били со времен последнего сёгуна. Зато дождь нещадно отбивал свой ритм, возмещая упущенное за годы тишины. Чуть поодаль, под сенью камфорного лавра, замерла внушительная статуя Будды в позе дзадзэн. Позеленевшая от влажности статуя наполовину скрылась под плющом. Каменное лицо отражалось в пруду, чья поверхность сейчас дрожала от мелкой ряби. Гладкий овал лица и раскосые щели незрячих глаз всматривались в небытие — или внутрь себя, но определенно во что-то за пределами этой реальности. Прекрасные лотосы и кувшинки покачивались в тесном просторе воды. Казалось, и Будда, и цветы уже достигли высшего состояния. Они созерцали друг друга в обоюдной гармонии. Им было хорошо в этом обособленном мирке, в блаженной нирване, лишенной забот и пороков. На восточной стороне возвышался храм на столбах, будто парящий в невесомости. Это было изящное здание, напоминающее трехъярусную пагоду. Живописная резьба на коньках, декоративные детали и росписи — все было выполнено с поразительным совершенством. Зодчие постарались на славу. Именно эти остроконечные шпили и двускатную крышу я видела из окна харчевни. — Рин! — позвала Тацука, вырывая меня из оцепенения. Она нетерпеливо махнула рукой, зазывая под широкие свесы крыши на открытую галерею нижнего яруса.. Рядом с ней стояла фигура в рясе — служка храма. Они о чем-то разговаривали. Все-таки храм не совсем одичал, здесь кто-то находился. Шурша галькой, я торопливо бежала от вездесущего дождя под навес, полностью промокшая и продрогшая. Но чем ближе я подходила, тем больше становился храм, тем меньше я значила на его фоне. Он будто становился на дыбы и нависал огромной нерушимой стеной. Чутье крепло, нашептывая немаловажную истину. Мне не хотелось здесь находиться. Совсем. Напротив — некая сила отталкивала, отбрасывала меня прочь. Внутренний импульс был настолько мощным, что противиться ему казалось невозможным. Я не понимала, с чем это связано, но не могла сделать ни шагу вперед. Я замедлилась и замерла, подставляя лицо небесным слезам, а затем попятилась. Крупные капли с грохотом разбивались о камни. Под ногами уже вовсю чавкала грязь, растекались лужи. Тацука в замешательстве оглянулась, снова окликая меня. Служитель храма подозрительно прищурился, тоже обратив внимание на странное поведение гостьи, совсем не свойственное паломникам. Неожиданно все во мне и вокруг меня замерло. Я была не здесь — я снова посещала прошлое. Когда я была маленькой, я часто бегала к заброшенной часовенке на окраине леса. Она стояла там одна-одинешенька. Ставни и балки давно прогнили, стропила надломились, и крыша рухнула внутрь. Пропитанная влагой древесина проросла пучками мха — маленькими зелеными островками в сером море тлена. Это тоскливое место славилось пением одинокой кукушки. Говорили, что это заблудшая душа, не нашедшая покоя. Когда-то за храмом ухаживали, но время превратило его в руины. Окна почернели, и я заглядывала в них украдкой, поднявшись на цыпочки. Внутри хибары царила темень и повсюду белели горки птичьего помета. Но более всего меня притягивала тотемная фигура на пьедестале — то ли маленькое божество, то ли священный ками. Вокруг глиняного истукана застыло месиво из расплавленного воска. Он стоял там, в плену холода и снега, подвластный стихиям. Такой же живой — или такой же мертвый, как и все вокруг. Но страшнее всего были дыры вместо глаз. Они провалились вглубь черепа, точно два бездонных колодца, в которые можно только упасть, но откуда нет возврата. Обычная статуя, но ее взгляд неотрывно смотрел в самую душу, проникая под кожу, до белых костей, до последней капли крови. Истукан следил за мной, недвижимый и молчаливый. Я потом сожгла тот храм. С темным наслаждением я наблюдала, как дерево трещит и разлагается в пожирающем пламени. Искры взметались ввысь, все выше и выше, пачкая копотью небесную синь, но тут же гасли. Уничтожающая сила тысяч огненных мотыльков. Жар опалял мои щеки, но я упорно стояла и истязала себя этим зноем. Сжигала в нем вину. Впитывала ее в себя, переплавляя в силу отмщения. Высекала в памяти и на теле новые шрамы. Во мне всегда пряталась тяга к разрушению. Видение было настолько ярким и настоящим, что казалось — протяни руку и коснешься углей. Несмотря на дождь, на лбу выступила испарина, а из груди рвался крик. Голова закружилась, мир резко утратил краски, словно кто-то смазал рукой невысохший холст. Я хотела спрятаться. Исчезнуть. Забыть навсегда. Хотелось домой, в самое безопасное место. Но и домой не могла вернуться, потому что путь туда приведет назад, к прошлому, а я наоборот — убегала от него. Что сожженная часовня из детства, что этот буддийский храм — оба вызывали одинаковое отторжение, необъяснимое неприятие. Они поднимали на поверхность то самое воспоминание — страшное событие, преследующее меня годами. От него не было спасения. Говорят, боль приносит благо, а мука — освобождение. Ложь. После них не остается ничего, кроме выжженной пустоты и бессилия, когда понимаешь, что над твоей душой надругались. Но я запятнала себя сама, без чужой помощи. Поможет только искупление. Надо искупить вину как можно скорее! Мне надо... — Рин, что с тобой? — голос Тацуки доносился словно из-под толщи воды и льда. — Давай, идем, не стой под дождем, еще заболеешь! Да у тебя жар! Ты вся горишь. Я встретилась взглядом с Тацукой и могла поклясться, что увидела в ее глазах собственное отражение. Бледное подобие лица, как вылепленная маска из театра Но. Прохладные пальцы коснулись моего лба, отбрасывая мокрые пряди. Госпожа заботливо прижала меня к себе, ведя в храм, к которому я не хотела приближаться, но приближалась. Я не помнила, как поднялась и очутилась внутри. Не помнила, как миновала первый церемониальный зал, где на алтаре лежали лепестки лотосов, трепетавшие в отблесках свечей. Не помнила, как прошла мимо чаши для омовения и курильниц, из которых кольцами вился ладан. Я не слышала ни тонкого голоса Тацуки, без умолку щебетавшей о причиненных неудобствах, ни кроткого голоса служителя. Тот шел впереди, заверяя нас, что не стоит переживать по пустякам. Храмы для того и созданы, чтобы давать кров заблудшим — так он доверительно шептал. И как было не поверить?.. Он слегка поворачивал голову и кивал в такт своим словам, ведя нас через веранды и смежные комнаты. Сморщенная половинка глуповатого крестьянского лица, вдруг уступала место безмятежному спокойствию буддийского монаха. И наоборот. Этот переход был мгновенным и почти незаметным. Кто знал, сколько тайн хранила обритая голова этого щуплого человечка? Мой прояснившийся взор зацепился за подол его серой рясы, которая волочилась по полу лишней мешковиной, точно крысиный хвост. Ряса была абсолютно чистой. И в коридоре, несмотря на поскрипывающие половицы, и в комнатах на втором ярусе, куда мы поднялись, царил безупречный порядок. Ни ворсинки, ни пятнышка — все вымыто так, что комар носа не подточит. Здесь властвовала чистота. И мертвая тишина, которую нарушал лишь дождь, набиравший силу и хлеставший по крыше сплошным водопадом. — Давай его сюда, вот так, — Тацука забрала из моих судорожно сжатых рук чемодан с сямисэном и сложила вещи около свернутой постели в предоставленной нам комнатке в пять татами. — Если вы голодны, у нас есть еда; если хотите согреться и очиститься — у нас есть теплая вода. — Чисто обритая голова служителя сверкала, подавая сигналы, как прибрежный маяк для попутных кораблей. Его лицу отчаянно не хватало живости. Только безгубый рот едва заметно открывался при разговоре, напоминая норку полевой мыши. — Наш милостивый основатель сейчас отсутствует, посещает другие святыни, и не сможет почтить нас сегодня. Встреча с ним — подарок свыше. Если останетесь подольше, а мы всегда рады оказать гостеприимство, то получите несравненно больше божественного нисхождения. Он подобострастно улыбнулся, но лицо продолжало оставаться неподвижным, никаких эмоций не проявилось; то ли нет чувств, которые можно как-нибудь выразить, то ли чувства никак не связаны с выражением. За правым плечом служители на стене застыл коричневатый тритон, как прилипшая водоросль на белый рис. На него было легче смотреть, нежели на служку. — Звучит замечательно! И вода, и еда — как раз в таком порядке, — Тацука поблагодарила и поклонилась, я последовала ее примеру. — Основатель? — наобум переспросила я, нахмурившись. В глубине небольших глаз монаха засиял необычайно яркий свет, бескровные тонкие губы снова приоткрыли щель рта, готовясь ответить. — Рин, ты пропустила слова мимо ушей, пока напрасно мокла под дождем. Этот храм является одним из очагов Культа Вечного Рая. Как переплетение синтоизма с буддизмом: начало в одном и продолжение в другом, — поучительно растолковала Тацука, складывая лакированный зонтик и отряхивая его от налипших капель. — Нас радушно приняли, не задавай глупых вопросов, — совсем тихо шикнула она, да так, чтобы все услышали — и ползучий тритон в том числе, который тут же сбежал под угол комода. — Храм примет в свою обитель любого. Он не имеет предвзятости суждения. Только спасение и освобождение от тленной формы. Служитель с лицом засушенной хурмы усмехнулся. Это была лисья усмешка старого монаха, который якобы повидал на своем веку слишком много и теперь потешался над неизбежностью конца. Казалось, он настолько укоренился в этом царстве тишины, что обрел дар вещателя. Ему было известно нечто большее, чем обычному люду. — Мы не станем вас долго утруждать. На завтра запланирована долгая поездка, а за сегодняшнюю ночь мы всецело вам благодарны, — распиналась и кланялась Тацука где-то на самом отшибе моего сознания.