Глава 3

Жар не покидал мои щеки, не отпускал внутренности, закрученные в тугой узел. Он растекался под кожей колючим нетерпением. Он предвещал беду. Приближение чего-то. Это была лихорадка. Чтобы развеять бурлящий хаос мыслей и отвлечься, я побрела к сёдзи и распахнула их, впуская свежий бриз. Дождевые капли струйками стекали с карниза, моментально орошая сухие татами влажными подтеками. На меня этот воздух уже не действовал — я и так была полностью мокрой и безудержно дрожала. Рядом со зданием росла древняя смоковница, чьи царственные листья отливали красной медью. Под ее ветвями Будде когда-то пришло то самое просветление. Весь окрестный живописный вид лежал как на ладони, захватывая дух и будоража поэтические струны души. Справа возвышались горы, слева пролегла глубокая долина, где в гуще зелени прятались приземистые деревенские домики. Вон там лентой вился железный почтовый тракт, виднелись небольшие участки пахотных земель. По молодым рисовым колосьям побежали волны, точно солнечные зайчики по глади озера. Крестьянин вышагивал между наделами, ведя за собой поникшего осла. И трудяга, и животное давно промокли и скорее хотели попасть домой. Туман, змеей сползающий с горных вершин, с каждой минутой становился все плотнее. Грозные горы таяли в фиолетовой дымке, как затухающий музыкальный резонанс. Только верхние контуры чернели окантовкой, словно нарисованные акварельной тушью. Косые линии дождя изрешетили миловидный пейзаж. — Да что с тобой такое? — не выдержала Тацука, когда служитель бесшумно покинул нас. С глухим стуком она захлопнула сёдзи, отрезая меня от белого света и заставляя как следует проморгаться. — Посмотри на меня! Она развернула меня за плечи и осмотрела с ног до головы, недовольно поджав губы. Но перед моими глазами представали совсем другие образы — видения, сошедшие с холмов прошлого. — Проверь инструмент и наши вещи. Если намокли, выложи на просушку. Где билеты? — требовательно и громко распоряжалась она. Собственническим жестом госпожа засунула руку в мой карман, вытащила мокрый пергамент с расплывшейся печатью и по привычке сокрушенно зацокала языком. — Вот видишь, пришел в негодность! Надеюсь, высохнет, а то придется покупать новый. Давай, пошевеливайся, Рин. Не иначе призрака увидела. Переоденься в сухое, пока не простыла. Иногда Тацука превращалась в высокомерную невыносимую ханжу, не терпящую возражений. Ничего не оставалось, кроме как выполнить поручение. Раз уж мы застряли здесь на целую ночь. На целую вечность длиною в ночь. Минута за минутой, перетекающие в вялотекущие часы... Придется стиснуть зубы и потерпеть — другого выбора нет. Я проглотила скребущее чувство бунта, пожала плечами, сбрасывая напряжение, и, кое-как передвигая ногами, уселась на пахнущие соломой татами. Вот так, привычным образом упорядочила хаос, взяла под уздцы разрозненные мысли и разгладила помятые чувства. Как тот крестьянин, ведущий беспрекословно послушного осла на поводке. Ничто не поколеблет меня ни снаружи, ни внутри. Я снова оказалась вне досягаемости, закрытая на крепкий засов. Равнодушие окутало, как спустившийся с гор туман. Может быть, злом называлось именно то, что ввергало человека в безразличие?.. Сняв тасуки, сдерживавшие широкие рукава, я приспустила верхнее платье, отяжелевшее от влаги, и принялась вытаскивать сямисэн из футляра как ни в чем не бывало. Ничего не было, и ничего не случилось. Ни голосов мертвых, ни предчувствий. Ни прошлого, ни будущего. Осталась только месть — она была маяком для моего плутавшего корабля, переплывающего морскую пучину скорби. Как бесконечно он одинок, как обворожительно ни с кем не связан... Как хотелось превратиться в океан. Мой крошечный, хрупкий кораблик не мог противостоять перекатам волн — скорбь была слишком огромной. Он завидовал безмерному океану. Потому что у океана нет памяти. Исключительная особенность, данная лишь титанам мироздания. В сказках дедушки, рассказанных подле тлеющей свечки поздним вечером, люди выходили из океана и туда же возвращались после смерти. Вот поэтому наша кровь и слезы соленые, как морская вода. Стать каплей в толще океана, опуститься на самое дно, куда не проникает ни свет, ни тьма, и раствориться. Чистое, безмятежное ничто. Стать песчинкой среди таких же песчинок, спрятанных в одиночестве. То самое, из которого уже никуда не вернуться. Пальцы госпожи мерно постукивали по колену, словно отсчитывая секунды, пока я протирала от влаги древко и деку инструмента. И чем плотнее она поджимала губы, тем четче проявлялись морщинки, тем сильнее разворачивалась снаружи гроза. Громыхнул гром, и все вокруг мелко задрожало. Тацука тоже вздрогнула от неожиданности, но поспешно перевела свое движение в прихорашивание волос. — Значит, завтра мы отправимся в путь. Долго же мы бежим с тобой, Рин, — осторожно начала она, будто вкладывая в слова извинение за прежнюю резкость. — Кажется, целую вечность. Она подтолкнула к себе чемодан и клацнула металлическим замком. — Недолго, Тацука-сан. Да и от чего бежать, если мы — это мы? Те, от которых невозможно убежать, — неопределенно подхватила я, рассеивая повисшее в комнате напряжение. — Я бегу навстречу новым приключениям, новым восторженным ощущениям, новым слушателям. Вот мои скромные пожелания. Ты ведь знаешь, что мой муж умер, давненько уже, я и лица его не помню. Даже карточки нет, зато осталось перенятое ремесло. — Она призадумалась, склонив голову набок, вытаскивая вещи и складывая их аккуратными стопками на татами. — Благодаря ему я теперь занимаюсь в жизни тем, что приносит удовольствие. Развлекаю людей, да и себя в том числе. Мне нравится, как на меня смотрят. В этом вся прелесть. Быть значимой для других. А останься я дома, так и сидела бы по шею в хозяйственных делах. — Хорошо, что мы повстречались, — ничего более не оставалось, как скупо ответить взамен невысказанных сожалений. Я не умела утешать, да и получалось это плохо. — Говоришь так, чтобы задобрить, — хмыкнула и улыбнулась она. — Ты тоже бежишь. Я поняла это с самого начала, когда ты пришла ко мне с той необычной просьбой. Твой рот говорил одно, а глаза твердили иное. Глаза, Рин. — Сделав особое ударение на последнем слове, Тацука указала на свой правый глаз. — Ты избегаешь прямого взгляда и неразговорчива. Точно рак или улитка в своей скорлупе. Нет, все-таки рак. Упрямый и твердолобый. Не думай, что я специально перечисляю недостатки, просто черта характера. Ты стала мне очень дорога, и я хочу о тебе заботиться. Но у меня не получится, если ты не будешь слушаться. Внимай всему, что я говорю. Будем держаться вместе, вместе надежнее. Когда выбор небольшой — это лучше, чем ничего. Я вспомнила, как пришла на порог ее дома и заплетающимся языком, но с твердым намерением озвучила свою просьбу. У меня тогда была стертая в кровь рана на колене, а болезненный зуд мешал сосредоточиться. Госпожа заботливо предложила вымыть рану и перевязать ее. Я не умела дарить утешение, но сама в нем нуждалась и жаждала его, как бы ни убеждала себя в обратном. — Понимаю, — без препирательств согласилась я, вытирая влажную кошачью кожу, искусно натянутую поверх деревянного каркаса деки. — Буду слушаться. — Перестань витать в облаках, спускаться потом трудно. Мои пальцы соскользнули со струн сямисэна, издав жалобно-негодующий трезвон. Разбираться, кто именно из нас витал в облаках, было не к месту, да и не в моем характере. Все же она старше, потому и имела полное право поучать. Любила повторять из раза в раз одно и то же. Иногда, не зная, как отделять настоящую Тацуку от наигранной, я просто смешивала их вместе. Ее настроение, ветреное и переменчивое, зависело не столько от случая, сколько от смены погоды и чередования дня и ночи. Она всегда была такой: закутанной в собственные наваждения о чем-то недостижимом. Наивное кокетство и обольщение, пускай это и не приличествовало женщине ее возраста. А вот актерского мастерства и изобретательности у нее было не отнять — она умела дергать за нужные нити и вести диалог в нужном русле. Будь то беседа с самым обычным трудягой, обывателем захолустья, далеким от искусства, или с человеком, наделенным особыми привилегиями, — она умела располагать к себе. Полученное внимание тешило ее самолюбие и давало хоть какую-то значимость. Зачастую ее ужимки выходили боком ввиду собственной бестактности. А все вместе взятое возмещалось отсутствием самого главного, что может быть у человека ее профессии. Таланта. Она была обделена талантом, ни дать ни взять, как бы ни старалась его развить или пробудить, в чем не раз честно признавалась мне. Но ее старательность, упорство, трудолюбие и просто-напросто желание добиться цели с лихвой окупали все недостающее. Тацука была нужна мне так же, как и я ей, а все остальное просто приживалось и укладывалось поверх. Внезапный ветерок, пролетевший сквозь бамбуковые шторы, принес сладкий аромат вымытых дождем цветов из сада. Он всколыхнул цветущую веточку эйрии в лазурной вазе на тумбочке рядом с керосиновой лампой. В глубинах храма что-то заскрипело и заскрежетало, призывно вторя свободному ветру. — Я говорила о недостатках, позволь сказать и о достоинствах, чтобы восстановить баланс. — Перегнувшись над раскрытым чемоданом, обтянутым старой конской кожей, Тацука приблизилась ко мне, будто намереваясь прошептать секрет на ухо, боясь, что стены могут подслушать. — Мы прекрасно дополняем друг друга. Я — мастерством, ты — невероятным талантом... Она не успела договорить, а я не успела справиться с удивлением от редкой похвалы. По ту сторону сёдзи донесся стук, и разрисованная камелиями ширма сдвинулась в сторону. Служитель вернулся с подносом, полным легких закусок. Когда он глянул на нас, его старческие глаза вспыхнули, освещенные молнией громовержца Райдзина. Я поскорее опустила голову и приподняла плечи в попытке отгородиться. В который раз охватил мандраж; я никак не могла успокоиться, хоть внешне и не выказывала смятения. Неприятно царапалась изнанка души, точно кошка точила коготки. — Вода в купальне нагрета, все необходимое имеется, — ровным голосом оповестил он, ставя поднос в центре комнаты. — В храме, кроме нас троих, больше никого нет, можете не волноваться. Тацука отпустила мою руку, которую до этого почти ласково сжимала в своей, и, грациозно поведя плечами, вернулась в прежнюю позу. — Вы очень добры. Спасибо за кров, приют и за пищу. Усложнили вам день. Мы обязательно помолимся и воздадим почести. — Только по велению души. Только так, — произнес он, улыбаясь одними уголками губ, что совершенно не затрагивало его раскосых глаз. — Наш основатель никогда не принуждает насильно. Путь к очищению у каждого свой собственный, можно только правильно указать направление к духовному просветлению. — Как тогда отблагодарить вас? — умение пользоваться тонким кокетством и женским очарованием полновластно завладело Тацукой, не скупящейся на то, чтобы произвести наилучшее впечатление. — Мы путешествуем от места к месту, встречая добрых и не очень людей, посещаем высокогорные селения и шумные города, и вот — попадаем под дождь. Но ваше радушие исключительное. — Я заметил инструмент. Признаю, давно не доводилось слушать прекрасную музыку, — вежливо поделился служитель, делая многозначительную паузу и поглядывая из-под кустистых бровей на сямисэн в моих руках. И без того блестящие глаза Тацуки, подведенные тушью из веточки павловнии, загорелись еще ярче. В них заплескался нешуточный энтузиазм пополам с угодливостью. Я незаметно вздохнула и мысленно взмолилась на выдохе — чего раньше никогда не делала, — лишь бы это помогло как-то скоротать складывающийся вечер, а еще лучше — избавить от него. Между тем голод давал о себе знать. Внутри боролись два порыва: взять с подноса соленую сливу, вымоченную в маринаде, или попробовать жареный початок молодой кукурузы. А может, налить себе чаю и смочить пересохший рот, где язык прилип к нёбу? Да и помыться тоже не мешало — от тела уже разило потом. К чему приступить в первую очередь? Пока я наблюдала за сливами и взвешивала этот выбор, служитель наблюдал за мной, но я избегала встречи глазами. Его глаза были слишком внимательными; встреча с ними не сулила ничего хорошего, угрожая принудительным пленом у проницательной старости. Глаза — приманка на крючке для голодной рыбы. Если хоть раз посмотрю — все надежно сокрытые тайны перестанут быть таковыми. — Мы не просто странствующие музыканты. Моя Рин играет на сямисэне для музыкального сопровождения, а я — мастер падающих слов. Наше ракуго имеет два стиля: музыкальные рассказы и театральные повести. Как видите — немного, но зато исполнение великолепное, — притворно-смущенно, но с достоинством провозгласила госпожа, мимоходом поправляя складки синего кимоно на коленях. Оно было передано ей в подарок неким поклонником, пораженным незабываемым выступлением, — если верить ее словам. — В наших краях редко встретишь ракугока, особенно женщин в подобном ремесле. С удовольствием послушаю рассказы. А сейчас не буду вас отвлекать. — Склонив голову, старый служитель на удивление бесшумно поднялся на ноги и скрылся за перегородкой, оставляя за собой всколыхнувшийся воздух. Мои костяшки пальцев побелели — до такой степени я сжимала инструмент, наверное, боялась, что отберут навеки вечные. Зато Тацука осталась непомерно довольной. Сегодня ей удастся и заночевать, и продемонстрировать навыки рассказчика — все, чего она так упорно добивалась. Сонные мысли кружились, как соринки в чае, не задерживаясь ни на чем конкретном. Медленно жуя сливу и катая ее на языке для пущего вкуса, я вперила пустующий взгляд в желтоватые татами. Их циновки по краю были обшиты не просто льняной бейкой, а обработаны шелком с орнаментом из золотых нитей. Кто-то слишком сильно покровительствовал храму, раз позволил подобные растраты на маты, которым впору иметь самый неприметный вид. Мне не доводилось прежде сидеть на столь дорогом настиле, будь то чайный домик или местная община. Повсюду нас сопровождала скромность, по крайней мере, там, куда нас приглашали для выступлений. Жизнь — череда спонтанных случайностей и невиданных возможностей: сегодня почиваешь в роскоши, а завтра скитаешься от невзгод. Сегодня утоляешь голод, а завтра лишь облизываешься. Ничто само по себе не хорошо и не плохо. А моя жизнь пока что играла роль капли чая, пролитой на эти самые татами. И такой расклад меня более чем устраивал. — Не мешало бы помыться, как думаешь? — предложила Тацука, вырывая меня из тоскливой задумчивости. Она попутно раскладывала перед собой свитки эмаки с текстами, перетасовывая их, словно колоду карт для игры в кой-кой: вытаскивала то одну иллюстрацию, то сменяла ее другой. — Какую повесть лучше всего выбрать, а? Что-то связанное с буддизмом? Или ему это уже обрыдло и лучше какой-нибудь романс? — Выберите любимую, — отозвалась я через силу, неопределенно пожав плечами. Мол, всецело полагаюсь на ваш вкус. Я была совсем не заинтересована в этом выборе. Мне придется просто дополнять ее слова тремя оттенками струн. Вытерев руки, я приступила к раскладке одежды, чтобы избежать измятости, заодно подготавливая хлопковый нагадзюбан, который обычно надевала после купания. — А какая твоя любимая повесть? — Тацука никак не могла определиться. — Про пьяницу, который встретил святого, — Я обошлась полуправдой, первой пришедшей на ум. — Отлично, тогда я исполняю, а ты поможешь, — вдохновенно предложила Тацука, подготавливая банную накидку и домашние тапочки. — Твои пальцы способны создавать волшебство! С недоумением и мнительностью я сначала посмотрела на профиль Тацуки, сейчас напоминающей добротную гусыню с выпяченными губами, а потом перебрала длинными пальцами, пропуская невидимые нити между ними. Если они и способны вытягивать волшебство из завесы невероятного, то лишь благодаря упорным урокам и некоторым уловкам. Например, привычке подолгу держать руки в ледяной воде, расколов зимним утром лед в бочке. Все для того, чтобы полностью потерять чувствительность и снова обрести ее на струнах инструмента. — Я просто выучилась, и все. Это не трудно. — Позволь не согласиться. Для простого обучения этого недостаточно. Многие могут просто научиться, приноровиться, наконец, приблизиться к мастерству. Но твой талант не просто талант — это дар. Прими похвалу без отпирательства. Дабы она не допекала меня, я низко поклонилась госпоже, как и надлежало, а затем оглядела комнатку перед тем, как задвинуть перегородку. Запоминала, где какие скудные пожитки лежали и в каком порядке. Чемодан раскрыт, рядом отложен инструмент для просушки. На плечиках висит нарядное вечернее кимоно с вытканными журавлями. Журавли строго и гордо летели навстречу восходу солнца. Билет на комоде вновь приобретал здоровый цвет писчей бумаги — вполне годен и завтра будет применен по назначению, отдан контролеру в поезде. Привычка тщательно осматривать вещи срослась со мной. Не впервой было встречаться с воровством. Дождь утихомирился. Солнце закатилось за высокогорье. Наползали сумерки, появились первые несмелые светлячки. Москитную сетку раздувало будоражащим прохладным бризом. В это время лисы любили проводить свои свадебные церемонии. Им не нравилось, когда за ними наблюдали, и они могли рассердиться. Так родители пугали детей, чтобы те не бегали в лесную глушь с наступлением ночи, иначе в дом не впустят. Не желая навлечь лисий гнев, я плотно сомкнула сёдзи. В купальне, куда мы спустились, было душно; даже летом приходилось растапливать печь для нагрева воды. Квадратное офуро, вытесанное из грубой кипарисовой древесины, оказалось просторным, но мелковатым. Рядом стояла переносная перегородка — тоже из кипариса. Зеркало на туалетном столике покрывала шелковая голубая накидка, давно пожелтевшая. Тацука уложила заготовленные сухие вещи на ровную поверхность. Я помогла ей раздеться, намеренно отводя взгляд от ее обвисшей груди, вытянутой, как переспелые груши, и морщинистого живота в складках. Меня не смущало ее тело, ни признаки неумолимой старости, ни то, что женское чрево давно исполнило свое предназначение материнства. Тацука сама себя смущалась — кончики ушей и шея, заалевшие румянцем, служили тому подтверждением. А я просто не любила неловкость, которая обязательно наступала после. Ведь мое тело разительно отличалось; упругая молодость наполняла плоть, как стройный стебель, а ее завяла и ушла безвозвратно, словно узловатое сухое дерево, из которого выкачали все соки, оставив только ощущение былой красоты. Нет ничего прекрасней цветка, который распускается один раз. Живая красота быстротечна и никому не принадлежит. Старуха с одряхлевшим телом — вот кем по-настоящему я чувствовала себя внутри. И что мне было до той внешней красоты? Разве что приходилось время от времени очищать ее от грязи. А так... бесполезнее некуда. Зачесав ей волосы на затылок и воткнув гребень, чтобы удержать их в пучке, я слегка намылила выпирающие худые плечи и спину. Массирующими движениями я принялась мыть Тацуку, пока она смывала дневной макияж с лица. Обычно это занимало совсем немного времени. Долго сидеть на банной скамеечке ей не нравилось — становилось холодно и неудобно. Изредка нам на головы с потолка падали капли воды, собиравшиеся там из-за повышенной влажности. Открыв зеленый флакончик, Тацука брызнула пару капель в теплую воду для большего аромата, а затем капнула немного на ладонь, смочив волосы на висках. Передав пахучую жидкость во флаконе мне, она не без моей помощи залезла в офуро, заставив воду шумно расплескаться. — Если бы я не знала и самолично не видела, как ты играешь, то обвинила бы тебя в колдовстве, — заговорила она, нарушая тишину и мерное журчание воды, перекатывающейся словно по ракушкам. Она положила руки на край ванны и прижалась щекой к плечу. Обнаженное тело, разогретое парами, поблескивало при тусклых лучах заженного фонарика. Блестели и темные глаза, устремленные на меня. Кто тут из нас колдунья можно поспорить. Притвориться, словно я не услышала, до абсурдного глупо и по-детски. — Или в демонической магии, — мрачно заключила Тацука. Ополоснув себя с головы до ног, я убрала мокрые волосы с лица. Тацука выдержала молчание, явно ожидая, пока слова как следует улягутся у меня в сознании, а я просто оттягивала как можно дольше докучаемый разговор. — Тацука-сан, мы уже много раз обсуждали. Тут нет никакой магии, кроме вашей собственной. Разыгравшееся воображение и есть волшебство, — начала я, попутно вытягивая выпавшие волоски в клок. Волосы выросли слишком длинными, и с ними стало тяжело управляться, надо будет попросить Тацуку укоротить их. — Вот именно! Мое воображение выходит за пределы возможного, — увлеченно продолжала она, подставляя лицо поднимающемуся пару. — Словно... Словно оно воссоздает новую, ничем не запятнанную действительность. Все достоверные краски, цвет и свет самой реальности с ее запахами, переходами и переливами... Чего раньше никогда со мной не было. Твоя музыка дразнит и соблазняет, как молодой парень — робкую девицу. — И звук можно увидеть, и цвет можно услышать. Главное — умение выразить и донести это до зрителя. Вы сами так всегда повторяли, — буркнула я себе под нос, расчесывая мокрые пряди грубым гребнем с тремя зубцами. — Тут нет моей заслуги. Возможно, этот талант передался мне от дальней родственницы. Узы наследуемой крови крепче, чем кажется. — Да, я помню, ты рассказывала... Незавидная судьба у несчастной, — скучающим и расслабленным от горячей воды голосом взялась рассуждать Тацука. Она всегда считала нужным высказывать все, что думает, не особо заботясь о чужих чувствах. — Но она сама слепила свою судьбу собственными руками, и винить ей некого. Я метнула на нее взгляд исподлобья, выжимая волосы и накидывая на голое тело нагадзюбан. Прозрачный хлопок моментально пропитался влагой и потемнел, облепив кожу. — Какая сложилась. — Она была одарена талантом, но слишком беспечна, — настаивала госпожа. Я прикусила кончик языка, пока боль не возобладала над мыслями. Этим привычным способом я возвращала себя к реальности. Снова и снова, пока наконец не обрела голос: — Нет, она была кем угодно, но только не беспечной. Она любила выступать, как вы, и любила внимание — тоже как вы. Зарабатывала на жизнь выступлениями как могла и как умела, через музыку обретая способность выражать свои чувства. Но ее муж был пьяницей и игроком. Он тянул ее на самое дно беспросветной нищеты, не помогал и не удосуживался заботиться о ней, как подобало главе семьи. И обошелся он с ней в итоге скверно. За что сполна и поплатился. — Тем, что его забили насмерть? Это не просто обида или злость... Это демоническая одержимость! Ходили разные ужасные слухи... Незавидная судьба, у меня от этих мыслей мороз по коже! Слушай, а вода не остыла? — Тацука выдохнула так протяжно, словно находилась не в теплом офуро, а посреди метели в зимнюю ночь, полную многоглазых чудовищ. — Слухами земля полнится, куда ни глянь, — ответила я, стараясь говорить ровно. — Слухи порой кажутся более последовательными, чем правда, а сама правда зачастую опирается на вымысел. Один недослышал, другой пересказал — так и рождаются легенды. А может, все это лишь кривотолки языкастых родственников, байка для запугивания непослушных детей. Так или иначе, это происходило слишком давно, чтобы быть чистой правдой. — Поздно собирать разлитую воду, Рин, сделанного не воротишь. Чтобы понять сумасшедшего, надо самому стать сумасшедшим. Чтобы понять демона — надо стать демоном, — вынесла окончательный вердикт Тацука. Она опустилась в воду по самый подбородок и указала пальцем на печь, веля проверить поленья и подбросить новые. — Демонов не существует, — глухо, но внятно проговорила я, не сумев сдержать упрямства. — Некоторые люди бывают похуже любых демонов. Обитатели этого мира способны на жестокость без всякого умысла. И я в том числе. Тацука отупело моргнула. На ее лице мелькнуло замешательство, сменившееся не поддающимся описанию выражением. Она посмотрела на меня как-то совсем по-новому. — Еще как существуют! — громко воскликнула она, возмущенная моим неверием. — И молись всем богам, чтобы демон никогда не повстречался на нашем пути! Моя рука замерла, так и не закончив протирать туалетное зеркало от насевшего пара. На мутной, подернутой влагой поверхности застыло отражение моих пальцев, сжимающих голубую накидку. Был виден лишь нечеткий абрис лица с ореолом мокрых черных волос и большие глаза, в которых не отображалось ничего, кроме звенящей пустоты. Будто зеркало не узнавало меня. Если я не могла разглядеть себя, значит, и та, другая незнакомка по ту сторону стекла, тоже не могла. Я поморщилась, и отражение комично повторило мою гримасу. Слишком много упоминаний о демонах — немилосердных, кровожадных существах. Слишком много знамений, скользящих невесомыми тенями за ширмами памяти. Слишком много навалившихся воспоминаний. На сегодня этого было слишком, я смертельно устала. В этой тесной купальне наедине с Тацукой мне вдруг стало невыносимо уютно. — Рин, поверь мне. Демоны существуют. Пускай ты в них не веришь, но они есть. Разгладив непроизвольно нахмуренный лоб, я подхватила наши вещи и повернулась к Тацуке, которая продолжала сверлить меня полным укора взглядом. Пускай верит и поклоняется кому угодно, если ей так легче. — Я возвращаюсь наверх. Заберу вещи и там аккуратно их очищу. Вам что-нибудь нужно? Она отрицательно покачала головой и откинулась на деревянный бортик офуро. Госпожа поняла, что не достучалась до меня, не смогла переубедить. Ее доводы показались мне недостаточно правдоподобными, недостаточно искренними. А может, она просто плохо пыталась — так она сейчас думала, мысленно махнув на меня рукой и в очередной раз сочтя равнодушной. — Ты не рак, Рин. Ты толстолобый баран. Что должно случиться, чтобы ты наконец поверила? Может, моя смерть? — не обращаясь ни к кому конкретно, она выпустила эти невразумительные слова в потолок. — Все возможно. Я не стала дожидаться новой вспышки возмущения, которая должна была разразиться после моего неучтивого ответа, и вовремя задвинула за собой перегородку. Оказывается, дождь к этому времени полностью прекратился. Роса лежала серебристым инеем на траве и листьях. Тучи ушли, и на небо выкатилась округлая луна — извечная спутница и наблюдательница тайных свиданий, покровительница неприкаянных духов. Ни ветерка, ни шороха вокруг. В этом месте действительно ничего не менялось. Огни Бона на равнине, где лежала деревушка, давно догорели и потухли. Все замерло, скованное необыкновенной тишиной, боясь шевельнуться, боясь выдать себя, боясь казаться живым. В таком безветрии даже слабое дуновение ощущалось как ураган. Несколько минут я стояла у окна, положив руки на деревянные ставни и прислушиваясь к тому, что творилось у меня внутри, пытаясь заглянуть глубже дозволенного. Кто-то здесь был. Кто-то скользил по заросшим тропам в сосновом бору, неустанно следя за нами. Это ощущение пришло еще днем, с прибытием поезда, и больше не отпускало. В невидимых глазах, наблюдавших из густой темени ночи, чудилось нечто нездоровое. В мертвой глуши мерещились невнятные голоса, и в них слышалось что-то пугающе близкое всему моему существу. Первобытный зов. Призыв. Но к чему? Что я должна была понять? — Ты здесь? Мой собственный, едва слышный голос сотряс воздух комнатки и растворился в прозрачном пространстве, у которого не было ни конца, ни края. Я наблюдала за садом так пристально, что даже мышь не смогла бы проскочить незамеченной, а луна наблюдала за мной. И ни одна из нас не отводила взора. Все безвозвратно тонуло в ночи, скользя по времени так же естественно, как рыба скользит по речной воде. С досадой покачав головой и негодуя на собственные неуместные мысли, в которых начисто отсутствовал строгий порядок, я отошла от окна. Опустившись на колени, я взяла сямисэн. Пробуя струны левой рукой, я разминала пальцы, грамотно расставляя акценты и позволяя звучанию стать наиболее изящным. Музыка выпускала наружу свою неповторимую мелодику. Я чувствовала глубокий внутренний ритм и особую интонацию — необратимые изменения не только в собственной душе, но и в самой материи окружающего мира. Я будто приглашала невидимых гостей, которым не спалось под покровом звездной ночи, насладиться гибкой сверхсилой струн. Тонкие, падающие ноты, рожденные инструментом, рассыпались лепестками, порождая истинную красоту. Но слова о демонах никак не выходили из головы. Будь они неладны! Тацука все еще не возвращалась из купальни. Закуски на подносе совсем остыли. В углу за комодом тихо шуршал тритон. Сосредоточиться на музыке никак не получалось — снедавшее беспокойство требовало немедленного действия. На коже появилась россыпь мурашек. Граница между разгоряченным после купальни телом и прохладным воздухом из окна медленно опускалась: от плеч к груди, от груди к животу, от живота к бедрам. Этот контраст ощущался как чужое прикосновение, как ласка. Неземная, пугающая ласка. Стало немного щекотно, а затем по телу пробежала ледяная дрожь. Холод словно сковал меня, перетянул и связал невидимыми веревками. Кровь оглушительно зашумела в венах. Я резко вскочила на ноги. Сад снаружи хранил мертвое молчание, храм внутри замер в ожидании. И там, и там присутствовала тень чего-то огромного, зловещего. Все застыло перед грядущим. Эта ночь несла с собой смерть. Суеверные приски! Я снова приблизилась к окну. В моих движениях теперь проступало не любопытство, а настороженность. Статуя Будды, блестевшая в свете восходящей луны, заиграла перламутровыми бликами. Пруд прямо на глазах покрылся тонкой коркой льда. Лотосы излучали слабое свечение. Будда шевельнулся... Или это я просто моргнула? Время окончательно встало. Простыня Млечного Пути падала на землю. Вошла тишина — такая глубокая, как предвещающий бурю снежный звон. Это было знамение. Сердце бешено заколотилось в груди. Я заставила себя окаменеть, притаиться и ждать. Сломав скорлупу монолитной неподвижности, огромная статуя Будды пришла в движение. Неуклюже и громоздко руки Будды потянулись к пруду и с хрустом разбили ледяную поверхность. На цветке всплывшего гигантского лотоса стоял человек. Он сделал первый легкий шаг по воде и направился прямо к храму. Его длинные волосы ослепительно белели под луной.