Глава 3. Но не все чудовища очевидны

— С ума сошёл! — вскрикнула я с негодованием и скрестила руки на груди. — Кем ты себя возомнил, чтобы просить о подобном? Мой долг здесь, Вэй Усянь. Мой храм. Моя семья. Всё здесь. Не знаю, что могло показаться тебе таким забавным, но твоя улыбка стала только шире. От этого мне стало не по себе. Когда ты так улыбаешься, значит, что-то затеял. А потом мир перевернулся с ног на голову — в прямом смысле. Одним резким движением, не оставляющим времени на сопротивление, я оказалась перекинута через твоё плечо, как мешок с рисом. Воздух вырвался из лёгких от неожиданности и лёгкого удара. Твоя рука, твёрдая и уверенная, легла мне на спину чуть выше пояса, прижимая. — Вэй Усянь! — закричала я, и в крике звенел не просто гнев, а животный, панический ужас от такого унижения. — Поставь меня! Сию же секунду! Я принялась пинаться ногами, била тебя руками по спине, по бокам, со всей силы, но ты лишь слегка покачнулся, будто от ветра. — Ай-яй, чуть левее, — сказал ты с неподдельной, почти детской радостью. — Бей только посильнее. Отличное средство от сонливости в дороге. Спасибо, сестра-жрица, что заботишься о моём тонусе. От твоей вопиющей, кощунственной нахальности у меня перехватило дыхание. — Да ты… Ты… — я была в таком замешательстве, что не могла подобрать слов. Мой огромный словарный запас, пропитанный сотнями переписанных трудов философов и поэтов, не предусматривал подобных ситуаций. — Изверг! Это было единственное, что я смогла придумать, и выкрикнула это с надеждой, что хоть кто-то услышит и вмешается. Но ты уже миновал порог Лунных Дверей и вышел под холодное, звёздное небо, вдыхая полной грудью. У подножия лестницы в серебристом свете луны стояли — Лань Сычжуй и Лань Цзинъи. Они ещё не успели уйти далеко, как мы вывалились из храма в таком виде. Два взгляда — один сдержанный, другой изумлённый — уставились на нас. Лань Цзинъи ахнул и прикрыл рот рукой. Лань Сычжуй лишь чуть расширил глаза, но тут же опустил их, будто изучая узор на своих безупречных белых сандалиях. Его щёки, однако, слегка порозовели — он изо всех сил сдерживал смущение, а может, и смех. — Ну что, готовы? — бросил ты, не останавливаясь и направляясь к каменной тропе, что вела вниз с горы. — Можем отправляться. Моё лицо загорелось. Хотелось провалиться сквозь землю от стыда, но всё, что я могла, — это сделать вид, что ничего не вижу, прикрыв лицо длинными рукавами ритуального наряда. — Вэй-сяньшэн, — наконец произнёс Лань Сычжуй, собравшись с духом. Его голос был настолько тихим, что казалось, он вот-вот возьмёт слова назад. — Это… не совсем соответствует правилам приличия. Почтенная жрица… — Ах, юный Сычжуй! — перебил ты, не замедляя шага. — Всегда с правилами и приличиями. Не ты ли велел мне собрать вещи? Ну вот. В дорогу надо брать только самое важное, а я, знаете ли, не могу путешествовать налегке. Мало ли что — сердце заболит, печень заноет, демон нападёт. А у меня тут уже под рукой специалист есть. Госпожа Лэн — мастер в своём деле, небось научит чему, если попросишь правильно. — А как же моя семья? — с новой силой вскрикнула я. — У тётушки Лэн сердце не выдержит, если узнает, что ты меня похитил! Она ведь доверяла тебе. Все они доверяли тебе! В моей груди что-то предательски ёкнуло от осознания своей грубости. Я почувствовала, как твоя хватка усилилась. Эти слова ранили тебя глубже любой насмешки. Кого же ты вспомнил? Свою юньмэньскую семью, что вырастила тебя, или ту, что нашёл среди выживших из клана Вэнь? — Ничего, — отмахнулся ты с той же невыносимой лёгкостью. — Есть одно волшебное слово, которое помогает: «Прости». Вот вернусь — и попрошу у них прощения. Мне всё равно там больше нравится. Осталось мало мест в мире, где меня до сих пор тепло принимают. — Нет! — вырвалось у меня. — Ты вечно нарушаешь покой! Бегаешь, кричишь, не соблюдаешь порядки. Даже дети перестали меня слушаться из-за тебя! Я снова ударила тебя ногой, но тебе было всё нипочём. От бешенства и неудобного положения в глазах стояли слёзы. Я видела, как храм Богини Луны, тёплые огоньки в узких окнах, горячий суп, что ждал меня за ужином, — всё это оставалось позади, становясь всё меньше и меньше. И тут я замерла, перестав дрыгать ногами, и выдохнула с торжеством обречённого: — Стой! У меня… у меня есть неотложные обязанности. — О? — ты не остановился, но шаг замедлил. В голосе зазвенело неподдельное, оскорбительное любопытство. — У жрицы нашлось ещё одно дело в храме? Может, забыла погасить свечи у алтаря? — Нет! — воскликнула я, и тут же мне стало стыдно за то, что сейчас скажу. Но отступать было некуда. — Мой кактус. Тот самый кактус. Если я его сейчас не пересажу, не отрегулирую полив и не поставлю на правильный подоконник, он… он завянет. А ведь он цветёт раз в десять лет! Десять лет, Вэй Усянь! Это ответственность. Это долг перед… перед ботаникой! Наступила пауза. Сзади раздался странный, похожий на чих, звук — возможно, Лань Цзинъи окончательно терял самообладание. Моё лицо горело. Даже ланьским ученикам было стыдно за меня. Ты громко фыркнул, так что твоя спина вздрогнула подо мной. Я испугалась, что если ты рассмеёшься ещё сильнее, то уронишь меня. — Кактус! — воскликнул ты. — О, госпожа Лэн, вы меня просто убиваете. Хранительница лунной мудрости и душевного равновесия… и её главный аргумент — колючий шарик в горшке, который она сама же на днях собиралась выбросить в окно! — Он не «колючий шарик»! — возмутилась я, снова чувствуя прилив унижения. Моя величественная, последняя линия обороны рассыпалась в прах. — Это редкий вид! И… и он требует специфического ухода! Без меня он не выживет! — Он же кактус! — усмехнулся ты. — Ну постоит на подоконнике, поразмышляет о бренности бытия. А мы как раз успеем съездить, порешать дела и вернуться обратно. Со стороны учеников клана Лань донёсся явственный, коллективный вдох — смесь сочувствия и невыносимого стыда. Они уставились в землю, в небо, куда угодно, только не на нас. Плечи Лань Цзинъи отчаянно тряслись, пока он изо всех сил старался прикусить язык, чтобы не рассмеяться. Я снова зарыла лицо в рукавах, чувствуя себя жалкой. Хотелось расплакаться. Меньше чем за время горения одного благовония я растеряла свой авторитет, гордость и остатки самоуважения. Ты почувствовал, что сопротивление прекратилось, и слегка похлопал меня по спине той рукой, что придерживала. — Вот и славно. Не надо паниковать из-за цветочка. — Вэй Усянь, умоляю, отпусти меня, — прошептала я сквозь зубы, уже не с гневом, а с отчаянием. — Я пойду сама. Даю слово, что не убегу. Ты вдруг остановился. Так резко, что я чуть не съехала с твоего плеча. — Умоляешь? — произнёс ты, и я услышала в твоём голосе ту самую игривую ноту, от которой по спине пробежали мурашки предчувствия. — Интересно. И что мне с этого будет? Моя спина, знаешь ли, уже привыкла. Тепло, удобно… Да и не тяжело. — Взамен я выполню одну твою просьбу, — горько выдохнула я, уже опасаясь, что навлекаю на себя беду. Давать такое обещание было хуже пытки. Зная тебя и твой дар находить лазейки в словах, ты мог попросить такое, что в жизни мне не отмыть репутацию. Ты задумался. Твои пальцы, лежащие на моей спине, слегка постучали по шёлку, будто перебирая струны невидимого инструмента. — Хм. Любую, значит? — В пределах разумного, — поспешила добавить я. — Договорились, — ты с такой радостью это заявил, что мне даже стало не по себе представляя, что же такого ты попросишь. С поразительной осторожностью ты почти церемонно поставил меня на землю. Ноги, затекшие и онемевшие от неудобного положения, едва удержали меня. Я схватилась за твой рукав, чтобы не оступиться, но тут же отдернула руку, будто обожглась. Гордо отступив на шаг, я разгладила складки на платье и выпрямилась. — Только смотри, — сказал ты уже тише, чтобы не слышали другие, и в глазах твоих заиграла та самая ехидная искорка. — Долги надо отдавать. О своём желании я тебе потом сообщу, когда придумаю. Проигнорировав твою самодовольную усмешку, я зашагала вперёд, делая вид, что этой всей унизительной ситуации не было. *** Путь выдался долгим и изнурительным для всех. Ни у тебя, ни у меня не было мечей, на которых можно было бы взлететь и скоротать дорогу, а мечам Лань Сычжуя и Лань Цзинъи не хватило бы силы удерживать нас всех в воздухе. Поэтому даже ученикам Гусу Лань, не привыкшим столько ходить пешком, пришлось несладко. С непривычки на второй день в пути я натёрла ноги до крови. Шагать было невыносимо. Боль заставляла меня спотыкаться и плестись где-то в хвосте. Но я никого не просила остановиться и не заикалась о помощи. Ты сам всё понял и, встав у меня на пути, молча наклонился передо мной, приглашая залезть к себе на спину. Я отпрянула назад. — Обещаю, что никому не скажу, если ты примешь мою помощь, — весело сказал ты, подмигнув мне. Я фыркнула и отступила на шаг. — Ага, конечно. А потом вдруг вспомнишь, что я ещё и за это тебе «должна»? Или начнёшь торговаться: «Сейчас ты мне — потом я тебе»? — Ничего подобного! — ты приложил руку к сердцу, будто давая клятву перед алтарём. — Чистая, бескорыстная, добровольная… ну, может, вынужденная… помощь. Ничего не сказав, я обошла тебя и пошла дальше. Но так и не ушла далеко. Вскоре, когда мои сандалии окончательно износились, мне всё же пришлось воспользоваться твоей помощью. — И что же заставило гордую Госпожу Лэн передумать? — ехидно спросил ты, пока нёс меня до самой вершины Башни Золотого Карпа. — Дурак, — пробормотала я сквозь зубы. — Что, что? Я, наверное, не так расслышал. Ты сказала «спасибо, Вэй Усянь»? По прибытии стало ясно с самого начала: хоть мы и были гостями зваными, но вовсе не желанными. Банкет был в полном разгаре, и слуги не дали нам возможности как следует подготовиться, переодеться или смыть с лица пыль с дороги. Вместо этого нас сразу повели в главный зал под предлогом, что все нас давно заждались. Я не стала возражать вслух — ведь главной гостьей был не я, а ты. Но такое отношение всё равно показалось мне пренебрежительным. Взглянув на тебя, я увидела, как ты молча спрятал руки в рукава и последовал за ними неспешной, ничуть не напряжённой походкой. Думал ли ты, что тот, кто так с тобой поступил, хотел показать остальным заклинателям, что Старейшина Илин непоправим в своём поведении, пренебрегает правилами и является, когда ему угодно и в каком угодно одеянии? Наверное, ты и так это уже знал — просто привык или делал вид, будто не замечаешь. Я всегда восхищалась этим твоим качеством. Словно с юных лет ты уже обрёл атараксию. Двери распахнулись — и мы увидели зал. Огромный. Залитый светом сотен ламп. Столы из красного сандала. Шёлк и бархат повсюду. Ещё секунду назад отсюда доносилась музыка и смех… А теперь — ни звука. Заклинатели повернули головы, обратив на нас свои красноречивые взгляды. Я мгновенно поклонилась, как того требовал этикет, а вот ты стоял неподвижно. Их немота прошлась волной по моей спине — словно удар кнутом. Позолоченное молчание, наступившее после нашего появления, длилось ровно столько, сколько требовалось собравшимся, чтобы вдоволь насытиться зрелищем. А затем шёпот начал расползаться среди гостей, как зараза. Лань Сычжуй и Лань Цзинъи, посчитав, что их задание выполнено, поспешили откланяться и заняли свои места у столов, отведённых клану Лань, рядом с высокопочтенным Цзэу-цзюнем. В тот же миг твой взгляд нашёл взгляд Лань Ванцзи — и в вашем молчаливом приветствии я увидела столько тепла, сколько не сыскать во всех свечах, что освещали зал. Холодные, но изящные черты лица Лань Ванцзи смягчились, а твои губы изогнулись в едва уловимой улыбке, словно в проклятом мире вдруг открылась дверь в дом. — Это он? Старейшина Илин… — Смотрите, как стоит. Будто не он сюда пришёл с повинной, а мы ему должны кланяться. Наглец. — Кто в здравом уме пустил его на порог? Чума на него. Опять беду накличет. — Слышал, уважаемый Хангуан-цзюнь доказал, что виной его прошлым злодеяниям является потеря контроля под влиянием Стигийской Тигриной Печати. — И что это значит — что этого убийцу можно простить и позволить ему жить с миром? Он столько боли нам принёс. Даже если это было тринадцать лет назад, кто может гарантировать, что он опять не совершит резню, чтобы захватить власть, и не спишет всё на Печать? — Он убил собственную сестру. Убил тысячи невинных. А теперь пришёл, как ни в чём не бывало? Даже Цзян-цзунчжу его не простил, а нам велят принять? — А это что за привидение с ним? Волосы белые… не иначе, мертвеца своего привёл. Или демона. — Стыда нет. Любовницу приволок на всеобщий банкет. Оскорбление всем почтенным матушкам и жёнам. И вы только посмотрите, в чём она явилась — словно он её только на помойке нашёл. — Платье-то на ней… странное. Ритуальное, похоже. Говорят, в глухих горах сектанты какие-то остались, кровью младенцев алтари свои омывают. Может, она оттуда? — Или это одна из выживших Вэнь. Он же их, падалей, коллекционирует. — Говорят, у Не-гуна была дочь на стороне. Такая уродливая, что отец от неё отказался и приказал утопить в реке, да выжила бедняжка. Сами боги подземного мира её не приняли. После этого она умом поехала, ритуалы стала проводить, да босяком в горах плясать. — Думает, раз связалась со Старейшиной Илин, ей всё дозволено? Безродная выскочка. Ей бы место в свинарнике, а не на общем банкете. — Понятно, почему её скрывали. С таким проклятым обликом только в храме и сидеть, прошения у богов молить, а не среди людей рассаживаться. И вот выбралась — да ещё и не с кем попало… — Не просто выбралась. Видно, нашла родственную душу. Один — убийца, другая — проклятая. Выродок к выродку. Я сжала пальцы в кулаки под рукавами, ощущая себя жалкой и бессильной перед этой клеветой. Словно солнце встаёт на востоке и садится на западе, эти господа не изменились ни на йоту. Они по-прежнему остались сплетниками с базара — только одетыми в дорогие шёлка. Вдоволь наслушавшись и позволив им выпустить пар, ты заговорил, будто ничего не произошло: — Цзинь-цзунчжу, ваше приглашение — честь, ради которой я готов был бежать, не разбирая дороги. Увы, мой ум оказался медлительнее ног — я пропустил весть о новом времени церемонии. Или, возможно, меня всё-таки не оповестили как следует? — ты сделал вид, что призадумался. — В любом случае, примите мои искренние извинения. Твои слова ударили, как кнут. Те, кто мгновение назад ядовито осуждал нас, теперь повернули свои языки против самого Цзинь-цзунчжу. И тут Цзинь Гуанъяо, улыбаясь своей знаменитой медовой улыбкой, поднялся. — Вэй-цяньбэй! Какая честь для нашего скромного собрания! — его голос был тёплым и обволакивающим. — Мы уже начали беспокоиться. Но вы здесь, и это главное. Прошу, прошу, займите приготовленное для вас место. — Его взгляд скользнул по залу и остановился на одном из столов. — Рядом с господином Цзян. Ведь вы же… почти что братья. Весь зал затаил дыхание. Цзян Чэн, сидевший за тем столом, побледнел, его пальцы впились в край стола так, что побелели костяшки. Он не сказал ни слова, но его взгляд был красноречивее любой брани. Именно в этот миг, прежде чем ты сделал шаг, я двинулась вперёд. Спокойно, с тем же изящным достоинством, с каким вошла в зал и выдержала осуждение присутствующих, я подошла к указанному месту и села на свободную подушку, став живой преградой между вами. Цзян Чэн не удостоил меня взгляда. Он молча начал крутить кольцо на указательном пальце. — Что это? — наконец прорычал он, обращаясь не ко мне, а сквозь меня — к тебе. — Ты теперь и своих… спутниц сажаешь, где вздумается, не считаясь с чинами? Или она здесь для того, чтобы окончательно опозорить мой клан своим видом? Его слова повисли в воздухе. Но прежде чем ты успел ответить, с другого конца зала раздался холодный, кристально чистый голос. — Чины соблюдены, господин Цзян. Все взгляды мгновенно обратились к Лань Ванцзи. Он сидел неподвижно, будто высеченное из белого нефрита изваяние. — Госпожа Лэн Цуэр, — продолжил он, — как старшая жрица рода Лэн, является главой своего клана и, следовательно, занимает место, соответствующее её статусу. Род Лэн, хоть и считается побочной ветвью, всё же восходит к Гусу Лань и пользуется уважением. Её присутствие здесь более чем уместно. Зал изумлённо ахнул. Цзян Чэн скрипнул зубами, но возразить этому железобетонному аргументу не мог. — Род Лэн? — раздался язвительный голос из толпы. — Простите моё невежество, но разве у госпожи Лэн нет иного, более… знатного происхождения? — Говоривший обернулся к смущённому Не Хуайсану, который нервно ёрзал на месте. — Ваша семья, кажется, должна быть знакома с этой дамой? Почему же клан Не не признаёт столь… примечательную родственницу? Не Хуайсан закашлялся, начал нервно обмахиваться веером и забормотал что-то невнятное про «семейные обстоятельства», «решение покойного брата» и «запутанность прошлого». Его растерянность была красноречивее любого признания. По залу прокатился новый вал шёпота: — Значит, правда… — Отказались — и правильно сделали… — Видно же, сглаз на ней… Я сидела, выпрямив спину, глядя прямо перед собой на узор дорогой посуды. Моё лицо выражало беспристрастие, а внутри всё болело и кровоточило. Я держала слово, данное тебе в дороге: не опускала глаз. Ты просил меня не бояться этого сборища чаек. И я не буду. Ты отвечал на удары с привычной лёгкостью, превращая обвинения в насмешку, сплетни — в фарс. Но против всепроникающего презрения, против того, как здесь отрицают саму мою суть, одних лишь шуток было мало. И когда один из молодых мастеров — уже хмельной, развязный — бросил особенно грязное замечание, касавшееся не только моего рождения, но и того, что он назвал «непотребными узами» между мной, тобой и Лань Ванцзи, тот поднялся. Он не двинулся с места. Не повысил голоса. Но его слова, чёткие, как удар колокола в храме, заставили зал замереть. — Госпожа Лэн Цуэр находится под покровительством клана Гусу Лань, — произнёс он, делая паузу между словами, чтобы каждое упало в тишину с весом клятвы. — Любое оскорбление, нанесённое ей, будет рассматриваться как оскорбление клану. И будет пресечено надлежащим образом. В зале повисла тишина, густая, как дым перед бурей. Даже Цзинь Гуанъяо на миг утратил свою сладкую улыбку, и тень тревоги мелькнула в его глазах. Я впервые за вечер опустила глаза, чтобы скрыть предательскую влагу, выступившую на ресницах. К чему льстить себе? Битва за столом была проиграна нами с тобой в момент нашего появления. Краем глаза я увидела твоё лицо. Насмешливый огонёк в твоих глазах погас, сменившись чем-то сложным, глубоким и нечитаемым. Ты посмотрел на Лань Ванцзи — долго, пристально — а потом твой взгляд, тяжёлый, как камень, вернулся ко мне. Но тишина держалась недолго. Её разбил резкий стук — глава клана Цзян с силой опустил чашу на стол. Фарфор звякнул, как колокольчик, приковывая к себе все взгляды. Он повернулся, и на этот раз его тёмные, горящие яростью глаза смотрели сквозь меня — на тебя, словно я была пустым местом, сквозь которое можно метать отравленные дротики. — Хоть бы поприличнее одевал свою… пассию, — его голос был низким, с насмешкой, и слово «пассия» прозвучало грязнее любого прямого оскорбления. — Что, демонический путь лишил тебя последних понятий о приличии? Или, как всегда, тебе плевать, чью репутацию ты замараешь, втаскивая в своё болото? Не сдержавшись, я обернулась и посмотрела на того, кто, казалось, настолько был убеждён, что меня здесь нет, что если бы протянул руку, она прошла бы сквозь меня. Ненависть Цзян Чэна окутывала его, искрилась, словно электричество, и сжимала меня в тиски, пытаясь добраться до тебя. Но тебя это нисколько не задело. Ты откинулся на подушках, и на твоём лице расцвела та самая беззаботная и потому невыносимо оскорбительная улыбка. — А-Чэн, — протянул ты, и от этого фамильярного обращения Цзян Чэна передёрнуло. — Всегда такой заботливый о чужих репутациях. Умилительно. Моя репутация, как уже осведомлён, давно гниёт на дне Лотосовой пристани. Мне терять нечего. А вот её… — твои пальцы торжественно скользнули по выпавшей пряди моих волос, словно заявляя о своём праве на них, на меня. — Её репутация белее снега на этих волосах. Как лицемерно с твоей стороны пытаться отгородить её от грязи, которую ты сам вместе со всеми разливаешь. Госпожа Лэн — мой лечащий врач. Попрошу относиться к ней с должным уважением. — «А-Чэн»? — опасно зашипел Цзян Чэн. Его пальцы сжались так, что, казалось, фарфор чаши вот-вот треснет. — А ты неисправим, и ни один врач тебе с этим не поможет. Позволь напомнить: даже врачевание — не повод для публичной демонстрации собственничества. Ты эгоистичен. Как и всегда. Она для тебя — просто очередное времяпрепровождение. Ты так со всеми поступаешь. Даже не считаясь с теми, кто искренен к тебе… Как… — имя сестры так и рвалось из его горла, но он не мог опорочить его в твоём присутствии. На мгновение Цзян Чэн закрыл глаза, борясь с волной боли, а когда открыл, в них горел чистый, неприкрытый огонь всего того, что он не мог простить. Волна отчаяния и гнева, горячая и горькая, поднялась у меня в груди. Я была яблоком раздора, лекарством, удобной мишенью — чем угодно, но не человеком. И не выдержала. — Довольно. Я положила ладонь на стол — и в тот же миг вас сковало. Лёд мгновенно пробежал по вашим венам, мышцы застыли, дыхание перехватило. Вы не могли пошевелиться, заговорить, даже моргнуть. Только теперь вы вспомнили обо мне. Цзян Чэн смотрел на меня с неподдельным изумлением и раздражением, будто дорогой фарфор вдруг заговорил. В твоих глазах мелькнуло что-то иное. Было ли это… одобрение? — Вы спорите о моём положении. Решаете, достойна ли я быть здесь. Обсуждаете мою честь, будто она — ваша собственность. Но вы оба забыли одну вещь. — Когда я сжала кулак, вы ощутили на коже жар моей ауры — раскалённой, давящей, пылающей от ярости. На ваших лбах выступил пот. Воздух стал густым, дышать — мучительно. — Со мной стоит считаться. Ваш детский спор через мою голову не только утомителен — он унизителен для вас обоих. Я здесь не для того, чтобы быть вашим щитом, мишенью или трофеем. Я здесь — потому что сама так решила. И пока я здесь, вы будете говорить со мной. Или молчать. *** Банкет тянулся целую вечность. Но как только прозвучали последние церемониальные слова Цзинь Гуанъяо и музыканты затихли, я поднялась первой. Гордой, но неспешной походкой я прошла между столами к главным дверям, чувствуя на себе тяжёлые, оценивающие взгляды. Весь вечер я напоминала себе, что не опущусь до их уровня и не стану даже таить на них обиду. Обида отравляет душу и способна затуманить разум. Я — лучше этого. Но как только я оказалась в прохладном полупустом коридоре за пределами зала, я позволила себе выдохнуть — прерывисто, сдавленно. До этого мне не хватало воздуха, будто грудь стискивало кольцом, — теперь же я наконец вздохнула. Тишина здесь была давящей после гула голосов. Я прислонилась к холодной стене, пытаясь набрать воздуха в грудь. Шаги позади заставили меня вздрогнуть. Быстрые, лёгкие, знакомые. Я мельком взглянула на тебя, но потом уставилась в темноту в конце коридора, в надежде, что за тобой никто больше не последует. — Ну что, сестрица-жрица, впечатления от высшего света? — твои слова были настолько лёгкими, что казалось, будто ты говоришь о пустяке, сопоставимом с детскими играми в песочнице. — Я же говорил: скучнейшее зрелище… Ты не закончил — твой голос сорвался. Я не смогла сдержать очередную судорожную волну дыхания, и плечи мои предательски дрогнули. Я закусила губу до боли, пытаясь заглушить внутри этот ком отчаяния, но было поздно. Я больше не могла делать вид, что выше всего этого. Мне было больно от всех услышанных сегодня оскорблений — словно я и сама думала о себе так, как они. Словно я и правда чудовище. Всё, что я сдерживала часами — презрительные взгляды, шёпот «бастардка» и «уродка», ядовитые насмешки, боль от слов Цзян Чэна, которые били не только в тебя, но и по мне, — вырвалось наружу. Я закрыла лицо руками, пытаясь заглушить звуки, но слёзы текли сквозь пальцы, горячие и горькие. Ты притянул меня к себе, прижав крепко к груди. Твой подбородок лег на мою макушку. Тогда я не услышала тех проклятых слов «не плачь». Наоборот, своим молчанием ты словно подталкивал меня дать волю чувствам. — Я так и знала… — выдохнула я сквозь рыдания, уткнувшись лицом в твой поношенный халат. — Видишь, почему я не хотела ехать? Даже после стольких лет они по-прежнему презирают меня… Ты взял меня за подбородок и заставил поднять голову. Мои глаза, красные, полные слёз, встретились с твоими. В них не было привычной тебе насмешки. — Я знаю, что привёл тебя в ад. Я — эгоист. Как и сказал Цзян Чэн. Или хуже. Но клянусь тебе… — твой взгляд впился в меня, горящий той же решимостью, что и в ночь в трясине, — я не дам тебя в обиду. Никому. Пусть ненавидят. Пусть говорят — это их дело. Если попросишь, я заткну их всех… Навсегда. Ты сильнее их, потому что твоя сила — в решимости, а не в крике. В тот момент я впервые почувствовала пульсирующую ярость. Она, словно яд, плыла где-то под кожей и расползалась по всему телу. Я знала, каких слов ты ждал от меня. Мой приказ, моё разрешение уничтожить их всех, дав волю твоей разрушающей силе. И я была готова поддаться этому несвойственному мне желанию. Если бы я тогда тебе позволила, кто бы из нас был настоящим исчадием ада? Но внезапно, словно чуя беду, появился слуга клана Цзинь. Он вежливо поклонился, опуская взгляд в пол. — Господин Вэй, госпожа Лэн. Прошу прощения за беспокойство. Покои приготовлены. Для господина Вэя — отдельный павильон в западном саду. Для госпожи Лэн — апартаменты в восточном крыле, в покоях, отведённых для почётных гостей клана Лань. Позвольте проводить. Ты закатил глаза. Отдельный павильон на окраине. Как предсказуемо. Ты отступил на шаг, и внезапно между нами снова возникла пропасть — теперь созданная чужими правилами. Я быстро вытерла лицо рукавом, подняла подбородок и последовала за слугой. Прежде чем скрыться за углом, я бросила на тебя последний взгляд. Ты стоял один посреди широкого, пустого коридора, залитого мягким светом ламп. С улыбкой на лице ты молча подмигнул мне, словно говоря: «Держись». Но также я увидела на твоём поясе, там, где скрывалась Тигриная Печать, слабо пульсирующий тревожный багровый свет — будто тёмное сердце, отозвавшееся на бурю, бушевавшую в твоей груди. Ответь мне, Вэй Усянь, — и, прошу, будь честен со мной: если бы тогда я дала волю той зарождающейся в нас тьме, кто бы пал первым в этой неизбежной войне? Я только знаю, что второй стала бы я сама.