Глава 4. Когда дело доходит до клятвы телом и душой, все средства хороши

— Сердце — не враг. Оно — посланник. Выслушай его, — прошептала я. С самого рассвета мне было не по себе. Красно-золотое солнце неспешно охватывало мир своим давящим светом, усиливая мою тревогу. Я медитировала у окна, лицом к востоку. Суть практик моего клана — не в подавлении эмоций, а в наблюдении за ними, как за облаками. Они плывут, трансформируются, могут обрушиться ливнем, но никогда не остаются на месте. И словно в ответ на моё предчувствие, после скудного завтрака из риса и овощей ко мне заглянули слуги с чистой одеждой — идеально белой, без рисунков, скромной, но достойной, в лучших традициях ордена Гусу Лань. Хотя на мне это выглядело как на аскете — в сочетании с бледной кожей и распущенными волосами. Словно Гуанинь. Едва я об этом подумала, как дверь отворилась без стука, и в покои вошёл Лань Ванцзи — так же, как входит рассвет: тихо, неизбежно, освещая всё, что скрывалось во тьме. Я вежливо поклонилась, сложив руки перед грудью. Левая рука не слушалась, слегка онемев после вчерашнего заклинания. Ледяной узел Лэн не оставлял шрамов, но надолго давал о себе знать. Его сила отбирала — и должна была восполняться. Она всегда требовала отдачи от того, кто ею пользовался. Если злоупотреблять ею, одним онемением конечностей не обойдёшься: она потребует большего — вплоть до последней капли жизненной энергии. Лань Ванцзи тоже поклонился, но остался стоять, будто не собирался задерживаться. Его поза была как у учителя, намеревающегося отчитать непослушного ученика. В сочетании с безупречно белой одеждой и лицом, высеченным будто из горного хрусталя, он казался не человеком, а воплощением самих правил, начертанных на Стене Послушания. — Примите мою искреннюю благодарность, Хангуан-цзюнь, за заботу, — сказала я первой. Голос мой прозвучал хрипло после вчерашних слёз. Он кивнул. Его проницательный взгляд остановился на моей левой руке. Казалось, он видел не просто следствие, а саму причину. Я поспешила одёрнуть рукава. — Вчера… вы проявили должную сдержанность, — произнёс он. Слова были похвалой, а вот тон — нет. В нём звучало предостережение, холодное и ясное, словно удар Цзяфачжань. Он не преследовал карательной цели — его намерение было вразумить, пока не поздно, и направить на верный путь. — Не нужно напоминать, что вы теперь — отражение не только рода Лэн, но и клана Гусу Лань, взявшего вас под покровительство. Я прошу вас: не давайте им повода для конфликта. Он знал о вчерашнем происшествии, хотя я старалась не привлекать к себе внимания. Я уже тогда поняла, что мне не стоит заигрывать с тем, что мне не подвластно, и тем более вмешиваться во вражду двух самых опасных мужчин в мире заклинателей. Но мне всё же стало интересно, как он об этом узнал. Одной лишь наблюдательностью здесь не обойтись. — Хангуан-цзюнь, позвольте спросить… Это был Вэй-цяньбэй? Лань Ванцзи медленно покачал головой, словно разочарованный тем, что я подозревала тебя — того единственного человека, который никогда не сболтнул бы лишнего обо мне. — Цзян Ваньинь не умеет говорить тихо. Он уже намеревался уйти как в дверь постучали лёгким, мелодичным стуком, полным фальшивой почтительности. Прежде чем я успела ответить, на пороге уже стоял Цзинь Гуанъяо, облачённый в солнечно-жёлтый шёлк, словно само палящее солнце в полдень, от которого хотелось зажмуриться. Его оценивающий взгляд скользнул по моим неубранным волосам и по простым одеждам Лань, и на его губах заиграла знаменитая улыбка — широкая, сияющая, отполированная до зеркального блеска, как всё в этом проклятом месте. — Госпожа Лэн! Какое счастье застать вас в добром здравии после вчерашних… волнений. Надеюсь, вы отдохнули? Я встала и совершила формальный поклон. «Сдержанность», — напомнил мне в голове голос Лань Ванцзи. — Благодарю, Ляньфан-цзун. Всё в порядке, — сказала я нейтрально. — Я не помешал? — спросил он, уже зная ответ. Его внимание вдруг переключилось с меня на Лань Ванцзи. — Ах, Хангуан-цзюнь. Я как раз надеялся застать вас здесь. Не сочтёте за грубость, если я приглашу госпожу Лэн на короткую прогулку? «Лицемерие», — подумала я. — «Как будто я не человек, а ценный предмет мебели, временно переданный на ответственное хранение клану Лань». Я сжала кулаки, сдерживаясь от любого резкого высказывания. — Прогулка допустима, — сказал Лань Ванцзи, глядя не на Цзинь Гуанъяо, а на меня. — При условии, что она не превысит четверти часа. У госпожи Лэн есть свои неотложные дела. Цзинь Гуанъяо поклонился ещё раз. — Разумеется. И только тогда он обернулся ко мне. — С вашего позволения, — он указал на дверь, предлагая мне пойти первой. Но это не было приглашением — это был приказ. Отказ стал бы оскорблением, да и кто я такая, чтобы противиться одному из самых могущественных людей в мире? Мы вышли в сад. Это был типичный для клана Цзинь оазис показной роскоши: идеально подстриженные карликовые сосны, беседки с загнутыми крышами, покрытыми золотой черепицей, и ручей, проложенный по каменному ложу так, чтобы журчать правильно. Цзинь Гуанъяо шёл чуть впереди, указывая мне путь, и время от времени оборачивался — как взрослый, следящий за ребёнком, чтобы тот не отставал. — Видите этот персик? — он провёл пальцем по ветке, усыпанной розовыми бутонами. — В моём саду он цветёт трижды в год. Понимаете ли… Небеса благосклонны к тем, кто знает своё предназначение. Меня передёрнуло. Он не назвал вещи своими именами, но мне стало противно от самой идеи о «предназначении», на которое он делал отсылку. — Он цветёт не ради садовника, чтобы тот потом собирал плоды, а потому что не может не цвести, — подметила я. Губы Цзинь Гуанъяо дрогнули в улыбке, но янтарные глаза остались холодными. — Мудрое наблюдение, госпожа Лэн. Но даже цветок, чтобы трижды цвести, нуждается в умелых руках садовника. Иначе он зачахнет при первом же морозе. Он говорил мягко, но каждое слово ложилось на кожу, как поглаживающее прикосновение лезвия перед тем, как нанести порез. Я уже открыла рот, чтобы найти ответ, который сгладил бы мою предыдущую дерзость, когда из-за искусно подстриженной живой изгороди вынырнул ещё один силуэт. Не Хуайсан. Он прикрывал лицо веером, нервно обмахиваясь, словно пытаясь отмахнуться от неловкости, вызванной нечаянно подслушанным разговором. — Сань-гэ! Лэн-гунцзы! — он поклонился, и поклон этот вышел слишком низким, почти карикатурным. — Я как раз… проходил мимо. Я закатила глаза. Трудно выдать за правду то, во что сам не веришь. Теперь они оба стояли передо мной, словно два торговца, оценивающих внезапно обнаруженный на рынке неопознанный, но перспективный товар. — А, младший брат Хуайсан, ты вовремя. Мы как раз с госпожой Лэн беседовали о хрупкости нашего положения в этом мире, — он повернулся ко мне, и в его глазах вспыхнул искренний — по крайней мере, как ему, должно быть, казалось — огонёк. — Видите ли, положение таких, как мы, всегда шатко. Мы обязаны быть умнее, предусмотрительнее. Помнить, кто мы и откуда. Вы стойки. У вас есть воля. И я это ценю, ведь когда-то и сам стоял на вашем месте, придя в этот мир не через парадные врата. Он сделал паузу, позволяя мне вспомнить слухи о его происхождении: о матери-куртизанке, о долгом и временами позорном пути к признанию. Мне стало любопытно, зачем же он намеренно показывал мне свои шрамы. Явно он гнался за некой своей не очевидной выгодой. — Но мир умеет закрывать глаза на прошлое, особенно когда у человека появляется правильное имя и сильный покровитель, — продолжил он, словно делая мне величайший подарок. — Именно поэтому я, можно сказать, проявил некоторое… любопытство. Позволил себе покопаться в старых архивах. Он посмотрел в сторону Не Хуайсана. Тот закивал, словно его голова была на пружине. — Да-да! Такая… запутанная история в тех свитках! Почерк братца моего, покойного, конечно, ужасный, но кое-что разобрать можно… Нам просто хотелось бы услышать вашу версию, госпожа Лэн. Для полноты картины. Чтобы не ошибиться. Я спрятала руки в рукава, надеясь, что так же легко смогу спрятать глубоко внутри себя всё, что в тот момент рвалось наружу. Не нужно было обладать особым складом ума, чтобы понять: они намекали, будто по моему виду не скажешь, что я — семя из клана Не, а вот характером я явно имела сходство с биологическим отцом. — Именно, — плавно подхватил Цзинь Гуанъяо, и в его голосе зазвучала напряжённость, словно он решал величайшую дипломатическую проблему, по какой-то причине не дававшую ему покоя. — Некоторые тайны похожи на запертые ларцы. Но какую ценность они представляют на самом деле, мы можем лишь гадать, госпожа Лэн. Он мягко улыбнулся, и его взгляд скользнул по моим чертам, будто сверяя их с неким мысленным образом. — Не желаете ли прояснить эту загадку для нас? Возможно, вам что-то известно о странствиях вашей покойной матери? Или о вашем истинном отце? Быть может, в вашем храме хранились некие чужеродные реликвии? Иногда безделушка — будь то кулон, шпилька или кинжал с гравировкой — красноречивее любых слов. Мне стоило бы уже тогда задуматься, почему я не давала ему покоя. Почему внезапно превратилась в тот самый торчащий гвоздь, за который его одежды то и дело цеплялись и рвались. Но из-за растерянности мне нечего было сказать. В целом их догадки были верны, но подтверждать их не было никакой нужды. Свой горький урок я давно усвоила: храм мой сгорел не без участия отца. И если бы не он, матушка моя была бы жива. Но для таких людей, как Чифэн-Цзунь, чужие жизни — всего лишь солдаты на поле боя, которыми можно пожертвовать ради собственной цели. Поскольку я по-прежнему молчала, он продолжил, стараясь разговорить меня аккуратно подобранными словами, укутанными пеленой лести и обещаний. — Потому что если догадки окажутся правдой… — Цзинь Гуанъяо сделал многозначительную паузу, и его взгляд стал оценивающим, будто он прикидывал мой вес и пробу. — Откроются и иные перспективы. Вы молоды. С именем и подобающим покровительством можно будет подумать о достойном союзе, который упрочит положение всех заинтересованных сторон. Конечно, — добавил он, и его тон стал сочувственным, — важно успеть, пока репутация не пострадала от нынешних неосторожных ассоциаций. Он не назвал твоё имя, Вэй Усянь. И не нуждался в этом. «Неосторожные ассоциации» звучало даже хуже. Грязнее. Сердце колотилось где-то в горле, но я заставила себя дышать ровно. Так, как учили в храме: вдох — наблюдение, выдох — отпускание. — Вы очень добры, господа, — сказала я, и мой голос прозвучал неестественно вежливым даже для моих собственных ушей. — Но я не ищу ни признания, ни новых перспектив. Клан Лэн мало известен отнюдь не потому, что мы к этому стремимся, а потому, что дали обет «видеть и беречь». Мы не вмешиваемся в политику и не участвуем в войнах. Наш закон — это воля Лунной Богини, что обитает в горах Ханьмо Фэн. А когда Совет завершится, я вернусь в свой храм, где мне и место. Моё заявление повисло в воздухе. Не Хуайсан не выдержал и ляпнул, даже не глядя на меня: — Ну, тут такое дело… — пробормотал он, непроизвольно теребя дорогой нефритовый подвес на поясе. — Некоторые почтенные семьи уже присматриваются к загадке вашего происхождения с интересом. У такой невесты, как вы, госпожа, даже без подтверждённой родословной уже наметилось немало претендентов. Солидные господа, понимаете? Негоже вот так всем взять и отказать. Невежливо как-то. Я ощутила, как по кончикам пальцев пробежало знакомое ледяное покалывание — предвестник «Узла». Я сжала руки в кулаки, впиваясь ногтями в ладони, чтобы болью удержать то, что рвалось наружу. Сейчас нельзя было допустить ни малейшей оплошности. Я вежливо, но резко поклонилась. — Благодарю за прогулку. Было весьма… познавательно, — выдавила я. — Выделенное нам время закончилось, и я, увы, должна покинуть вас. Желаю всего доброго. Я развернулась и пошла прочь, не дожидаясь разрешения, чувствуя, как их взгляды — один холодный и расчётливый, другой нервный и трусливый — жгут мне спину. Во мне, привыкшей к лунному безмолвию, вздыбилась стихия. Не ярость — ещё нет, — но тугой, неумолимый напор, как ветер перед бурей. Мне нужно было уйти. Подальше. Поймать его, запереть в ледяной сосуд воли, прежде чем он вырвется. Я шла очень быстро, почти бежала по извилистым дорожкам, не замечая ни золотых карпов в пруду, ни слуг на пути. И тогда я ударилась о стену — твёрдую, в тёмно-фиолетовых шёлках. Я отпрянула, едва не потеряв равновесие, а он даже не пошатнулся. Его лицо исказила привычная гримаса раздражения. — Ты что, слепая? — рявкнул Цзян Чэн. Голос прозвучал грубо и громко, нарушая покой сада. — Или манерам в твоём лесном храме не учат? Даже извиняться не будешь? Я прикусила язык, всеми силами удерживаясь, чтобы не наговорить лишнего не тому человеку. Слова были одной из моих слабостей. В данной ситуации я не могла с первого раза сказать что-то нужное и, скорее всего, опозорила бы себя какой-нибудь жалкой мямлей. Поэтому я посчитала правильным просто уйти, промолчав. Но его рука, быстрая, как змея, схватила меня за запястье так больно, что кости затрещали. Он с силой развернул меня к себе. — Я с тобой разговариваю! — прошипел он. И в этот миг что-то во мне щёлкнуло. Свободной рукой я занеслась и ударила его что есть силы. Звук удара разнёсся по саду неожиданно громко. Его голова слегка дёрнулась в сторону. И пока на моей ладони вспыхнуло жгучее онемение, на его скуле проступили алые полосы от моих пальцев. Когда он медленно повернул ко мне лицо, по его подбородку поползла тонкая алая струйка из уголка рта. Возможно, удар заставил его прикусить губу изнутри. — Если ещё раз посмеешь вот так схватить меня, — прошипела я. Мои слова вырвались наружу низким, холодным голосом, которым, казалось, могла бы говорить сама Мадам Юй, окажись она здесь. — Будь уверен: это станет последний раз, когда у тебя вообще есть руки. Не знаю, почему я тогда не промолчала. Его широко раскрытые глаза сменили изначальный шок чистейшей, безудержной яростью. И только тогда-то я поняла, какую беду навлекла на себя. Ведь я ударила не кого попало. Я — безродная жрица — подняла руку на главу одного из Великих кланов. По руке, которой я его ударила, от кончиков пальцев до запястья прошлась волна пульсирующей боли — расплата за мою дерзость. Цзян Чэн отпустил меня резко, будто обжёгся. Я высвободила запястье, на котором уже проступали красные следы, и замерла, готовая ко всему: к удару, к Цзыдяню, к публичной казни за оскорбление главы клана. Его пальцы потянулись к кольцу на указательном пальце. Он прокрутил его. Багровый свет дрогнул, заряжая воздух статикой. Но удара не последовало. Он просто стоял, глядя на меня. — Да уж, манер у тебя явно не отнять, — процедил он сквозь зубы, и в его глазах плескалось презрение. — Надеюсь, ты этой своей методикой лечишь Вэй Усяня. Он сплюнул. Алая слюна смешалась с пылью на идеально выметенной дорожке. Потом он развернулся и зашагал прочь, не оглядываясь, оставив меня стоять одну посреди роскошного, мёртвого сада — с трясущимися руками и сердцем, выскакивающим из груди. *** С того самого момента я сказала себе, что уединение будет лучшим способом не накликать ещё большую беду. Следующие несколько дней я не выходила за пределы территории, отведённой клану Лань, следовала своей устоявшейся рутине в Лунном храме, отсчитывала дни до отбытия и делала вид, что дела других заклинателей меня не касаются. И на какое-то время я поверила в это — пока ты не постучался в окно. Сначала я подумала, что это дятел, но стук оказался ритмичным, будто имитировал мелодию. Я закрыла трактат о лечебных травах, который изучала, и взглянула на закат, окрашивавший позолоченные крыши Башни Карпа в цвет запёкшейся крови. И вместе с ним, за окном, балансируя на узком карнизе, словно нахальный воробей, я увидела тебя, Вэй Усяня. Ты помахал мне рукой. Я открыла окно. Ты вошёл вместе с прохладным вечерним воздухом, но остался сидеть на подоконнике. Одно колено ты подтянул к груди и опёрся на него локтем, подперев ладонью голову, тогда как другая нога свободно болталась в пустоте. — Надо же, — прошептал ты, — а я уже подумал, что тебя здесь посадили под замок. Твой взгляд скользнул по моим белым одеждам Лань, и в уголке рта дрогнуло что-то, почти похожее на гримасу. — Тебе идёт. Очень… целомудренно. — Что тебе нужно? — мой голос прозвучал резче, чем я хотела: в голове эхом отозвались слова Лань Ванцзи. Я должна была отказаться от соблазна и держаться от тебя подальше. Ты поднял руки в примирительном жесте. — Мир, сестрица-жрица, мир. Я пришёл с повинной. Извини, что пропал. Меня… отвлекли. Оказывается, меня сюда позвали не только вино распивать на банкетах, — ты усмехнулся. — Подкинули работёнку. Кощунство. Ещё до начала этого Фестиваля по сборищу чаек осквернили могилу какого-то уважаемого воина — даже имени толком не назвали. На месте — выжженная земля, следы тёмной энергии, дикие символы и целая армия злых духов, которых я, с моей-то репутацией, якобы должен был уметь контролировать. — И что? Ты… справился? — Странно там всё было. Духи эти — не просто злые. Яростные, неуправляемые. Пришлось повозиться, но виновника всего этого я так и не нашёл. Ты сделал паузу, подбирая слова. — Странно и то, что, когда я сказал, что ничего не выяснил, меня вот так просто отпустили. Даже вопросов не задавали. И Печать… — ты коснулся пальцами скрытого под тканью рельефа у пояса. — Она вела себя странно. Будто что-то её будило, дразнило извне. Становилась тяжёлой, непослушной. — Звучит как хорошо спланированная ловушка. Изысканная, многослойная, где от тебя могли избавиться, если бы Печать вышла из-под контроля на глазах немногочисленных, но значимых свидетелей. По твоему молчанию стало ясно: ты пришёл к тому же выводу. — Эх, ладно. Не будем о грустном, — сказал ты. Твоё задумчивое лицо резко переменилось, и ты снова улыбнулся. — А теперь пришло время выполнить обещание. Благодаря этой работёнке я нашёл здесь одно местечко. Уверен, тебе понравится. Ты вновь вскочил на подоконник, присел на корточки и протянул мне руку. Это было безумие. Нарушение всех правил, всех наставлений. Прямой путь к новому скандалу. Но я смотрела на тебя — на усталость, затаившуюся в движениях, на тень под глазами, на ту упрямую решимость, с которой ты пробивался сквозь чужую подлость, — и моё собственное «нет» застряло в горле. Я дала слово. Дала его тебе, когда ты нёс меня на спине, а мои ноги были стёрты в кровь. Но в глубине души я знала: я делаю это не потому, что должна, а потому, что хочу. Ты был единственным, кто считался со мной, кто давал мне выбор. И каждый раз я выбирала тебя. — Ладно, — выдохнула я, положив свою руку в твою ладонь. — Покажи. *** Я вышла на террасу и остановилась у края, подставляя лицо бледному лунному свету моей богини. Ты привёл нас на вершину самой высокой башни, которая когда-либо была построена на землях Ордена Ланьлин Цзинь. Когда-то звёзды пользовались почётом у здешних заклинателей. Их изучали и им поклонялись. Но, погрязнув в мирских делах, они разочаровались в небесных светилах и забросили их изучение вместе с этой башней-обсерваторией. Ты остался у парапета, откинувшись на него спиной, будто башня принадлежала тебе. И пока я наблюдала за серебряным диском в небе, ты, склонив голову набок, смотрел только на меня. Между нами оставалось расстояние в ладонь, но ты его не нарушал. Тишина ночи здесь была иной — живой, как в храме, наполненной шелестом листьев и стрекотом цикад. — Знаешь? — вдруг сказал ты с уже знакомой ехидной нотой. — До меня тут один интересный слушок дошёл. Я не отреагировала, наблюдая за тем, как танцуют макушки деревьев от лёгкого ветра. — Говорят, у нашего грозного Саньду любовница завелась. Да такая, что у него аж синяк на пол-лица и губа распухла. Подумать только, ещё вчера он на меня грешил, а сегодня… — Это я его ударила. Ухватившись за перила, я крепко их сжала, отгоняя от себя всякие суждения о своём поступке. Камень под ладонями был холоден и шероховат. Я совершила то, что совершила, и деваться мне было некуда. Ты рассмеялся. Сначала тихо, будто не поверил, а потом всё громче. — О-о-ой… Не могу… Господи, я бы отдал всё, чтобы увидеть его гримасу в тот момент! И чем же он заслужил твоё лекарство от высокомерия? — Это было неправильно, — сказала я строго и холодно, словно ругая себя вслух заученной фразой. — Я ведь Жрица Луны и должна вести себя подобающе. В голову сразу пришла жрица-наставница, что научила меня всему. Она в любой момент дня или ночи могла спровоцировать меня, попытаться вывести на эмоции, а я должна была оставаться спокойной и отвечать одно и то же: «Жрица Луны — как и её богиня: смотрит на мир, но не вмешивается, оставляя это Солнцу. Под покровом ночи ей доверяют самое откровенное и скверное. Она хранит память всех, кто ищет убежища в ней, и никогда не позволяет себе отвечать неприязнью или отторжением». — Просто… Цзян Ваньинь попался под горячую руку, он не был причиной. Мои пальцы побелели, сжимая перила до боли. Мне надо было что-то почувствовать. Что-то, что было бы сильнее ноющей пустоты внутри меня. — Ты когда-нибудь любил кого-то так же сильно, как ненавидел? Не сначала одно, потом другое. А одновременно. Ты помотал головой. — Я слышала от других, что это невозможно. Но люди разные, и говорят они тоже разные вещи, противоречивые. Мне меньше всего хотелось вспоминать и ворошить прошлое, но своим молчанием я словно опять выстраивала между нами стену. Ты с самого начала был честен со мной и стал тем единственным для меня человеком, рядом с которым мне не надо было быть сильной. Я чувствовала, что должна быть с тобой откровенна. И поэтому заставила себя продолжить: — Ходят слухи, что в Нечистой Юдоли была девочка, дочь некой жрицы, с серебристо-белыми волосами. Неясно, держали ли её там взаперти или по собственному желанию, но девочка была весьма способной. С ранних лет она овладела техниками клана, которые даже самые опытные мастера совершенствовали годами. Говорили, что с её талантом и хорошими воспитанниками она достигнет бессмертия в один миг и прославит тем самым свой род. Но жрица-мать, увидев в ней темперамент отца и её пристрастие к разрушению, заставила поклясться, что та никогда не возьмёт в руки оружие, если не хочет обрести себя на вечные страдания. Руки начали судорожно трястись. Я разжала их наконец, словно это была вынужденная капитуляция. — Девочка исчезла во время «Аннигиляции Солнца». Некоторые рассказывали, будто её убили Вэни, сожгли на костре или что-то в этом роде, ведь по возвращении господина Не от девочки нашли только её серебряные волосы и капли крови. — И ты веришь, что она умерла? — Не знаю, — сказала я, медленно помотав головой, словно отгоняя лишние образы в голове. — Возможно, она потерялась и до сих пор скитается по миру, пытаясь понять, что же ей делать дальше. Единственное, что я могу сказать точно… Эта девочка не я. Она маленькая, сломленная, напуганная. Но все вокруг хотят, чтобы я вновь ей стала. Я резко обернулась к тебе. — Зачем ты привёз меня сюда? Слова вырвались грубо, и я тут же отвела взгляд, заметив твоё искреннее сожаление. Во мне бушевало пламя ненависти по отношению к миру, что я так долго пыталась подавить. — Прости, — почти шепотом сказала я. — Это моя вина. Ты не мог знать, насколько мне отвратительно возвращаться туда, где я снова не человек, а вещь. Кобыла, которую все хотят пристроить, пока ярмарка не закончилась. Мои пальцы дрогнули и медленно скользнули в рукава. Ты поднял голову к небу, к Луне, словно искал в ней то ли одобрения, то ли подсказку. — Я никогда не думал о будущем, — сказал ты наконец. — Какой в нём смысл? Оно приходит само, как итог наших поступков. Но из-за этих поступков дорогие мне люди стали гибнуть или, что, наверное, хуже, отворачиваться от меня. Те, кого я любил, начали ненавидеть меня. Я понял, что моё сердце не переживёт ещё одну утрату. И я захотел всё исправить. Вернуться назад по тропе, до той самой развилки, где я отдалился от остальных. Ты усмехнулся — коротко, безрадостно. Твоё лицо, освещённое лунным светом, было прекрасное, но усталость в нём читалась ещё сильнее, чем когда ты впервые переступил порог Лунных Дверей. Казалось, что за эти несколько месяцев ты прожил целую жизнь. — Я думал… как потом оказалось, очень наивно… что если хоть раз повинуюсь, то они простят меня… и, может, закроют глаза на моё прошлое. И тогда у меня наконец появится будущее. Прости меня, Лэн Цуэр. Мне не стоило покидать Храм и уж тем более брать тебя с собой. Это было эгоистично. — Наверное, мы оба просто очень наивные, — тихо подметила я, уставившись в тёмную бездну, что ожидала внизу, за парапетом, вместе с разросшимися кустами и сухими деревьями. — Ты сказала, что больше не хочешь быть той девочкой… А чего же ты хочешь на самом деле? — Тебя, — прошептала я. Тишина снова накрыла нас. Я была готова к тому, что ты сейчас засмеёшься. Была готова к поражению. Поэтому поспешила добавить: — Знаю, это глупо. Ты медленно, будто боясь спугнуть, коснулся пальцами моей щеки и заставил посмотреть на тебя. Кожа запылала под твоим прикосновением. — Значит, мы оба дураки, — прошептал ты в ответ. — Потому что я тоже хочу только тебя. С самого первого дня, когда ты увидела меня в своём разбитом зеркале. Такую испуганную и такую сильную. Мою. Твоя рука спустилась к моему подбородку, притягивая к себе. Ты наклонился чуть ближе, и наши губы встретились. Этот поцелуй не был похож на тот — у реки, в грязи и под ливнем. Тот был взрывом, молнией. Этот был… возвращением домой. Медленным, сладким, бесконечно нежным. Мои руки обвили твою шею, запутавшись в волосах. Твои ладони скользили по моей спине, прижимая всё ближе, пока пространство между нами не исчезло. Я чувствовала каждую мышцу твоего тела, каждый вздох, каждый удар твоего сердца. Ты первым разорвал поцелуй, но не отдалился. Твоё дыхание было надрывистым, но ты прошептал у моего уха: — Давай вернёмся в Лунный Храм. Можно даже сегодня ночью. Я знаю, что нельзя начать всё с начала, что прошлое не переписать, особенно моё. Но я хочу построить собственное будущее… с тобой. Сердце заколотилось так, будто хотело вырваться из груди. — Обещай, — выдохнула я. — Обещай, что это не просто слова, сказанные, чтобы утешить глупую девчонку. Ты отстранился, и в глазах твоих вспыхнула решимость, которую я видела лишь раз — когда ты спасал меня из трясины. Ты достал из складок одежды маленький серебряный нож для резьбы по талисманам. Без колебаний ты провёл лезвием по своей ладони. Тонкая алая полоска выступила на коже. — Дай руку. Я сделала это не раздумывая. Лезвие было холодным и острым. От внезапной боли я вздрогнула. Ты взял мою руку в свою и крепко сжал. Наши крови смешались. — Клянусь своей кровью и своей душой, — произнёс ты, глядя мне прямо в глаза. — Что сделаю Лэн Цуэр своей законной женой по возвращении в Лунный Храм. Если нарушу сию клятву, пусть меня постигнет самая страшная кара: моё тело рассеется, а кровь обратится в яд, и душа моя не найдёт покоя, пока не исполнит обещанное. Воздух вокруг нас сгустился, словно вобрав в себя силу этих слов. Я почувствовала странное тепло в месте соединения наших ладоней — лёгкое покалывание, которое прошло по всей руке и отозвалось где-то глубоко в груди. Это было больше, чем слова. Это была магия — древняя и неумолимая, связывающая наши судьбы в один узел. Её ещё называли «Клятва на крови и душе». — И я клянусь, — уверенно сказала я. — Своей кровью и своим сердцем. Быть твоей. Всегда. На этот раз я поцеловала тебя первой. Мои пальцы сами начали развязывать узлы на твоей одежде в поисках тепла твоей кожи, что пряталась под тканью. Ты вздрогнул от моего прохладного прикосновения, но не остановил меня. Напротив, ты разложил свою одежду так, чтобы я могла на неё лечь. Мы не торопились. Твои прикосновения были языком, на котором я никогда не говорила, но который поняла сразу. Когда последний слой моего тонкого шёлка уступил, ты начал с нежности, которая почти ранила. Твои губы на моей шее, на ключице медленно, влажно спускались ниже, оставляя на коже жгучие следы. Твои ладони, шершавые от мозолей, скользили по моим бокам, по изгибам, и каждый нерв отзывался на их прикосновение звоном натянутой струны. Я выгнулась навстречу тебе, теряя воздух, когда твой рот нашёл одну грудь, а пальцы бережно сжали другую. Острый, сладкий укол наслаждения пронзил меня насквозь, заставив вскрикнуть в ночную тишину. Твоя рука двинулась ниже, скользнула по дрожащему животу, и я вся напряглась в ожидании. Но ты не торопился. Ты целовал мои бёдра, обжигал кожу губами, пока я задыхалась, не в силах вынести эту сладкую пытку. И только когда моё тело уже молило о пощаде, дрожа от нетерпения, твои пальцы нашли самую сокровенную, пылающую жаждой часть меня. Твои движения были изучающими — медленными кругами, которые заставляли всё внутри меня сжиматься. Первое прикосновение было таким острым, таким прямым, что я вздрогнула всем телом. Ты замер, давая привыкнуть, но я сама потянулась навстречу этому прикосновению, к этому новому, ослепительному чувству. А потом ты нашёл ритм — точку, от которой мир рассыпался на осколки. Моё дыхание превратилось в прерывистые всхлипы, пальцы вцепились в складки ткани подо мной. Ты наблюдал за мной: твои глаза, тёмные и расширенные, не отрывались от моего лица, ловя каждую гримасу наслаждения, каждый стон твоим именем, вырывавшийся из моих губ. Твои пальцы ускорились, движение стало точным, неумолимым. Внезапно, в тишине, прерываемой лишь нашими дыханиями и шёпотом ветра в листьях, когда я, содрогаясь, нашла своё завершение в твоих объятиях, прикусив губу, чтобы не закричать, я поняла — что бы ни случилось, какую бы цену нам ни пришлось заплатить, обратного пути нет. Когда спазмы стали стихать и я, обессиленная, утонула в одежде подо мной, ты медленно убрал руку. Твоё собственное тело было напряжено, как лук, твоё желание — твёрдым и явным у моего бедра. Я потянулась к нему дрожащей рукой, желая отдать тебе то же блаженство, что ты только что подарил мне. Но ты поймал мою руку и прижал её к своей груди, где сердце билось с бешеной силой. — Этого достаточно, — сказал ты, и слова снова смягчились улыбкой. — Для начала. Всё остальное… я оставлю для нашей свадьбы. Чтобы было к чему вернуться. Ты перевернулся на спину, увлекая меня за собой, чтобы я легла на тебя, прижавшись щекой к твоей горячей груди. Я чувствовала каждое движение твоих рёбер, каждое судорожное сжатие мышц, пока ты боролся с собственной плотью, отдаваясь темноте ночи короткими, резкими выдохами. Мы лежали под звёздами, которые стали нашими свидетелями. Ты взял мою руку и пальцем нежно провёл по порезу на ладони. — Больно? Я покачала головой. Клятва горела на коже, как свежевыжженная печать. Теперь у нас был договор, запечатанный самой жизнью. Даже все кланы мира собранные вместе под одной эгидой не смогли бы его разорвать. Но где-то в глубине души, под слоем счастья и надежды, холодный, острый голос шептал: «Что ты наделала, глупая девочка?» *** Когда время ушло далеко за полночь, мы двинулись к главным воротам. Их не запирали, ведь гости Башни Золотого Карма не были заложниками и имели полное право её покидать по собственному желанию, хотя в основном никто этого не делал, чтобы не показаться невежливым перед амфитрионом. И когда мы почти дошли до торжественных золотых лестниц, между арками прохода проскользнул силуэт. Поначалу я не придала этому значения. Решила списать на свою бурную фантазию. Но когда под светом фонарей сверкнул блеск стали, ты среагировал мгновенно, оттолкнув меня в сторону. Я успела выставить руки вперёд, чтобы смягчить падение. Кинжал врезался в колонну позади меня там, где секунду назад была моя голова. Из тени, словно молния, метнулся человек в чёрном в тот момент, когда ты потянулся за флейтой. Удар пришёлся по запястью. Кость хрустнула с отвратительным звуком, а Чэньцин с тихим стоном выпала из онемевших пальцев и покатилась по камням. Не дав опомниться, человек выхватил кинжал из колонны, и уже в следующий миг ты с подавленным стоном рухнул на колено, хватаясь за окровавленное бедро. Когда убийца метнулся вновь, чтобы схватить Тигриную Печать, мои пальцы сжались в точный, жёсткий «клюв» и ударили в основание его шеи. За долгие годы самосовершенствования и практик по акупунктуре я научилась видеть все точки напряжения в теле, находить линии силы и различать слабые места в потоке ци. Тело мужчины одеревенело. Этого хватило, чтобы я подсекла ему ноги, и он рухнул на землю, а я, прижав колено к его спине, обездвижила его. Со всех сторон послышались тяжёлые, быстрые шаги. Сотня факелов залила коридор светом. Нас окружила толпа людей, подоспевших на крики и грохот. Первым появился Лань Ванцзи. Он сразу бросился к тебе, увидев лужу крови, и помог подняться, перекинув твою руку себе через плечо. Я поймала его красноречивый взгляд. В его янтарных глазах было глубокое, почти физическое разочарование. Он смотрел на меня, словно учитель, чей подающий надежды ученик не оправдал ожиданий. Я не должна была вообще появляться в твоём присутствии, а теперь тебя ранили. Вскоре прибыли и ланьские ученики в белом, и цзиньские стражи в золотом, и другие любопытные заклинатели, настороженные внезапным шумом. Сквозь толпу зевак протолкнулся Цзян Чэн. Его недовольный взгляд скользнул по тебе, искалеченному и окровавленному, по мне, прижимающей к земле человека в чёрном, и на его лице вспыхнуло знакомое презрение. — Что здесь происходит?! Опять драку затеял, Вэй Усянь! — рявкнул Цзян Чэн. — Уже не можешь и дня без… — Спроси лучше у своего наёмника! — перебил ты, с трудом выпрямляясь. Твоя рука с поломанными пальцами указала на парализованного убийцу подо мной. Лань Сычжуй склонился рядом с человеком, которого я удерживала, снял с его пояса небольшой предмет и поднял его на всеобщее обозрение. В свете факелов заблестел изящный серебряный колокольчик с гравировкой в виде девятилепесткового лотоса. Колокольчик Ясности. Символ клана Юньмэн Цзян. — Для тебя тоже правила не писаны? Хотел прикончить наконец или просто Печать стащить, как последнюю мразь? Цзян Чэн побледнел, его лицо исказилось от неистовства. — Ложь! — выкрикнул он. — Я не посылал никого! Он резко отметнул меня в сторону, как неугодную преграду, и поднял наёмника за шиворот. Не успев сгруппироваться, я отлетела в сторону и потёрла плечо, о которое в результате ударилась. В ярости ты готов был рвануться вперёд, но крепкая хватка Лань Ванцзи не дала тебе сдвинуться с места, и с твоих губ слетел болезненный стон. — Кто послал тебя? Отвечай, — свирепо приказал Цзян Чэн. Как только он сорвал с мужчины маску, тот вдруг судорожно затрясся, и его тело начало рассыпаться. Ошеломлённый Цзян Чэн мигом отпустил его, сделав непроизвольный шаг назад. Наёмник упал с ошеломительным грохотом. Его плоть обратилась в чёрный, зловонный пепел, а ткань истлела в прах, оставив лишь тёмное пятно. Даже колокольчик в руках Лань Сычжуя и кинжал, который наёмник использовал, чтобы ранить тебя, стали пылью. Все присутствующие были в недоумении от увиденного, ведь раствориться и не оставить после себя даже оружие означало, что либо сам человек, либо тот, кто его нанял, обладали неслыханной силой и мастерством. — Какая ужасная, непростительная выходка! Медовый, скорбный голос Цзинь Гуанъяо нарушил гробовое молчание. Он шагнул вперёд, складывая руки в почтительном жесте. — Покушение на дорогого гостя прямо в стенах Башни… Это неслыханно. Вэй-цянбэй, прошу прощения за недостаток безопасности в моём доме. Этот человек… очевидно, был одержим жаждой вашей силы. — Его взгляд скользнул по пятну пепла, затем по ране на твоём бедре и, наконец, остановился на скрытой под твоей одеждой Печати. — Но данный инцидент лишь подтверждает опасения многих. Стигийская Тигриная Печать притягивает насилие, как мёд — мух. Ради вашей же безопасности, Вэй-цянбэй, и, что немаловажно, ради безопасности всех собравшихся здесь почтенных гостей, я вынужден предложить временную, но необходимую меру. Печать необходимо заключить под совместную охрану кланов до окончания Совета и последующего расследования по делу покушения на вас. — Нет! — вскрикнула я, прервав перешёптывание собравшихся, и мигом вскочила на ноги перекрывая путь стражникам, которые двинулись к тебе. Своим дерзким поступком я вызвала гул негодования. Уже тогда я словно чувствовала, что изъятие Печати было лишь началом. Они все боялись тебя, презирали. Любая причина казалась хорошей, чтобы окончательно избавиться от тебя. Спроси меня тогда о чём я думала, когда безоружная решила, что смогу противостоять стражам клана Цзинь и десятку собравшихся вокруг культиваторов, и я отвечу: о тебе, о себе, о нас. Я видела лужу крови под тобой и одновременно перед глазами стоял мой храм охваченный огнём. Я одёрнула рукава и, выполнив элегантный поклон, продолжила, с дозволения Цзинь Гуанъяо: — Печать Старейшины Илин давно слилась с его духовным основанием. Разделите их и вы уничтожите его, но только телесную оболочку. Душа, как и до воскрешения в новом теле, по прежнему останется вам неподвластна. Если в предыдущий раз после его смерти вы смогли насладиться относительным миром, то что гарантирует что на это раз будет также? — Именно потому, что мы ценим его жизнь и жизни всех присутствующих, госпожа Лэн,— мягко, но настойчиво сказал Цзинь Гуанъяо. — Мы не можем позволить этой силе вновь стать причиной погибели невинных. Да, вы правы, прошлое уже преподало нам урок, и не лучше будет воспользоваться этим горьким, но всё же ценным опытом? — Печать — часть Вэй Усяня, — раздался холодный, как горный лёд, голос Лань Ванцзи. — То, что было создано им, не подлежит суду других. — Я вовсе не говорю о суде, — спокойно ответил Цзинь Гуанъяо. — Напротив… если бы существовал иной путь, я бы первым ступил на него. Стоявшие рядом заклинатели начали переглядываться и перешёптываться, высказывая своё мнение. Тогда Цзинь Гуанъяо поднял руку, и толпа затихла. На его лице играла тонкая, печальная улыбка. Но прежде чем он заговорил вновь, раздался новый голос. — Я… я, конечно, могу ошибаться, — сказал Не Хуайсан, нервно теребя ткань на своей одежде. — Просто… если задуматься… Печать ведь вещь не простая. Она столько раз становилась причиной бед… — он неловко улыбнулся. — Разве не лучше будет убедиться, что она всё ещё подчиняется господину Вэю, вместо того чтобы изымать её? И если, ну… если она действительно подвластна ему, разве духи предков не укажут нам на это сами? Им наверное виднее. Я не говорю, что надо… просто… вдруг… Страх был на стороне Не Хуайсана. Заклинатели стали одобрительно поддерживать его идею, удивлённые, что этот «Незнайка» сумел сказать что-то смышлёное. — Пусть наши предки, которые видят всё и знают больше, сами рассудят, — тихо сказал Цзинь Гуанъяо, словно обдумывая мысль вслух, а затем добавил уже громче: — Завтра начинается Торжественная церемония в честь павших во время Аннигиляции Солнца. Каждый клан продемонстрирует силу и чистоту своих искусств в знак почтения погибшим воинам. Если в Старейшине Илин и его Печати не осталось скверны… справедливые духи героев обязательно помогут ему доказать, что он по праву сильнейший среди нас заклинатель и достойный носитель Печати. Ты, обмякший на плече Лань Ванцзи, оттолкнулся от него и встал настолько ровно, насколько позволяла кровоточащая рана на бедре. Лицо твоё было бледным от боли, но глаза горели знакомым огоньком. — Ладно уж, — ты хрипло усмехнулся. — Если все так хотят зрелища… я… — Молчи, — прошептал Лань Ванцзи. Заклинание легло на твои губы, как печать. Ты вздрогнул, глаза расширились от изумления, но не смог издать ни звука. Я встретилась взглядом с Лань Ванцзи. Он медленно покачал головой. Мы все понимали, что это была ловушка, где не было ни единого правильного выбора. Но также я осознавала, что если я ничего не сделаю — Печать отнимут силой, возможно, даже убьют тебя, если понадобится. Я сделала глубокий вдох, расправила плечи и обратилась к Цзинь Гуанъяо. — С вашего позволения, Ляньфан-Цзун, я приму участие в Торжественной церемонии вместо Вэй-цянбэя. Толпа зашептала ещё громче. — Ты? — фыркнул Цзян Чэн, смерив меня презрительным взглядом. — Это насмешка над памятью павших! Его слова отдались невыносимой болью у меня в груди, словно он намекнул, что помойный пёс и то имел больше почтения, чем я. — Госпожа Лэн, ваша преданность… другу, — сказал Цзинь Гуанъяо мягко вздохнув. —Делает вам честь. Но Торжественная церемония — испытание духа и силы. Участниками ведь будут — лучшие бойцы каждого клана… — он тактично замолчал, давая понять всю абсурдность моего предложения. — На это торжество, достопочтенный Ляньфан-Цзун, были приглашены все кланы, от самых малых и почти неизвестных до четырёх самых великих. Для всех огромная честь участвовать в этой церемонии. Так почему же я, глава своего хоть и не многочисленного рода, не могу принять участие на ровне с другими? Что же заставляет вас думать, что мой путь к самосовершенствованию недостоин вас? Даже Лань Ванцзи слегка нахмурил брови. Его молчание было красноречивее любых слов: он, вместе с остальными, не видел во мне ни сил, ни права стоять на одном поле с мастерами великих кланов. — Если духи предков поистине соберутся ради торжества в их честь, разве не будет исключение моего участия оскорблением в их адрес? Я не намерена сражаться ни за титул сильнейшего, ни за право владеть Печатью. Я буду сражаться за жизнь невинного человека — за Вэй-цянбэя. Разве не эти помыслы вы только что воспевали? — Невинного? — прошипел Цзян Чэн, крутя на пальце «Цзыдянь», словно размышляя над услышанным. — Ты называешь его невинным? После всего, что он натворил? Ты путаешь чистоту намерений с правом решать. Его слова вонзились в тебя, как нож. Ты замер, и даже заклятие молчания не смогло скрыть дрожь, пробежавшую по всему телу. Боль в твоих глазах была живее и острее, чем в сломанной кисти и раненой ноге. Именно тогда, когда казалось, что чаша весов окончательно склонилась против меня, из задних рядов снова прозвучал робкий, запинающийся голос. — Я… прошу прощения, что снова вмешиваюсь… — Не Хуайсан выступил вперёд, глядя куда-то в пол. Он казался таким жалким и испуганным, что даже Цзян Чэн лишь презрительно фыркнул, но не прервал его. — Просто… если госпожа Лэн так уверена в чистоте помыслов господина Вэя и в своих силах… разве это не высшее проявление духа? А вдруг… если мы её не пустим, духи предков решат, что мы боимся правды? Что мы не доверяем их суду? И тогда… тогда они могут разгневаться уже на всех нас… Он замолчал, съёжившись, словно готовый к тому, что его сейчас закидают тухлыми фруктами за такую дерзость. Лань Ванцзи пристально посмотрел на Не Хуайсана, и в его взгляде мелькнуло что-то острое, но он ничего не сказал. Тогда-то из толпы раздался голос. — Он… в каком-то смысле прав, — сказал некий старший заклинатель неизвестного мне клана, поглаживая бороду. — Отказ кому-то в участии может быть истолкован как отказ в почтении к павшим. Многие закивали, молча соглашаясь с ним. — Госпожа Лэн, — бережно сказал Цзинь Гуанъяо, словно разговаривал с ребёнком. — Одумайтесь, пока не поздно. Если вы проиграете или если духи явят хоть малейший знак неодобрения… Ты, всё ещё находясь под заклятием молчания, отчаянно затряс головой. Твоё лицо было мертвецки бледным, а на лбу проступили капли пота из-за сильнейшей боли. Лань Ванцзи сжал твоё плечо сильнее, удерживая на месте. Подошва его белоснежных сапог пропиталась кровью, образовавшей лужу под вами. Решимость в моих глазах пугала тебя, я знаю. Как и все, ты видел только два исхода: либо я посрамлю себя и дам им законный повод расправиться с тобой, либо погибну сама, пытаясь. Или, что хуже, всё сразу. — Я согласна, — твёрдо сказала я. — И добровольно возлагаю это бремя на себя. Но… — Я подняла подбородок и позволила взгляду скользнуть по собравшимся. — Если это сражение действительно суд предков, то исход должен быть принят всеми без оговорок. Мы все должны в этом поклясться. Если я одержу верх, дальнейшая судьба Вэй-цянбэя переходит под мою собственность. Если нет — я приму любое ваше решение. И если кто-либо отступит от данной клятвы — собственными руками или чужими, — то пусть его настигнет самая страшная кара, и он расплатится не только телом, но и душой.