Глава 5. Спасая другого, можно спасти и себя

Однажды, проводя генеральный подсчёт свитков в библиотеке храма, Ань сказала следующую фразу: «Спасая другого, можно спасти и себя». Разговор начался с пыльных свитков, которые надо было осмотреть после того, как некоторые из них пострадали из-за сильной влаги. Но, словно извилистый ручей, тема перетекла в воспоминания о прошлом, и мы обе вернулись в тот злополучный день, когда сгорел храм. Ань утверждала, что тогда я её спасла, хотя сама этого не помню. Наверное, это к лучшему — помнить только отрывки, вместо того чтобы снова и снова переживать тот кошмар целиком у себя в голове. До нападения на храм Ань была обычной незнакомой мне деревенской девицей, а после стала частью моей новой крошечной семьи, собранной из немногих выживших в резне деревни Цзитунь. Тогда я посчитала это очередной причудой судьбы, которая, словно насмехаясь над нами, сплетает и расплетает наши пути. Но когда ты из заблудшего странника у моего порога перерос в спутника, чьё присутствие наполняло мой путь смыслом, я начала сомневаться в том, что прежде списывала на помыслы Богини. И вместе с этой переменой ко мне пришло осознание: то, что я называла судьбой, было моим собственным, эгоистичным выбором. Я слишком долго была беспомощной и хорошо помнила, каково это — жить с мыслью, что могла сделать что-то, но не сделала. Поэтому я приняла для себя решение. Не важно, каким будет исход сегодняшнего поединка, я буду стоять горой за того, кто мне дорог. Даже если цена за эту попытку окажется слишком высокой. Торжественная церемония в честь павших во время Аннигиляции Солнца началась на заре с подношений в храме предков и продолжилась ритуальными танцами и музыкой уже на арене, украшенной в самых расточительных традициях клана Ланьлинь Цзинь. В храме я обожала танцевать и воспевать гимны своей Богине, но сейчас мне пришлось, сжимая сердце в кулак, смотреть на это со стороны, заняв самую ненавистную для себя позицию — воина. Цзинь Гуанъяо восседал на возвышении под расшитым золотом балдахином. Сегодня он был всем сразу: судьёй, духовным наставником и палачом в шёлковых перчатках. По обе стороны от него разместились заклинатели в одеяниях всех цветов, которые словно собрались на театральное представление и спокойно попивали чай за беседой. Поскольку сегодня я была главным действующим лицом, мне специально сшили дорогой лазурный боевой наряд, не стеснявший движений, и даже предложили оружие на выбор, от которого я вежливо отказалась. Моё оружие было во мне — и поэтому на мне даже доспехов не было. Под удар церемониального гонга Цзинь Гуанъяо поднял руку, погасив гул и заставив всех обернуться к нему. Его бархатный голос разлился по арене: — Пусть выйдет первый участник, взявший на себя величайшую честь, — объявил он, указывая в сторону, где должен был показаться мой первый противник. Тёплый взгляд Цзинь Гуанъяо лёг на меня с неким сожалением в тот самый миг, когда на арену ступил боец клана Не исполинских размеров. Его орудием была дадао — тяжёлая сабля с широким лезвием, рассекавшая воздух со свистом. Я сделала шаг навстречу сопернику, сложив ладони в традиционном приветственном жесте, а в следующий миг из моих рук вырвалось множество бирюзовых камней, которые разлетелись по разным уголкам арены, очерченной белым кругом и дополнительным ограждением из чёрного дерева. Боец клана Не фыркнул. По его виду и так было ясно, что он меня ни во что не ставит. — Для повышения удачи, — пояснила я. Но на самом деле это было нечто большее. Это было моим оружием. Камни, впитавшие силу заклинания, написанного на них, были техникой, унаследованной от моего наставника, который был величайшим заклинателем своего времени отнюдь не потому, что его совесть была чиста. Поэтому мне было так важно, чтобы ты, невзирая на исход сражения, не вмешивался, и я вынудила тебя дать мне своё слово, когда ты пришёл проведать меня перед боем. Я сидела в позе лотоса на камне в саду, тихо повторяя сутры Богине, когда за спиной раздались твои тяжёлые шаги. Оперевшись на деревянную трость и, склонив голову, ты с любопытством рассматривал мою боевую одежду — так, будто видел меня такой впервые. — Поклянись, — сказала я, поднимаясь. — Что ногой не ступишь на арену до конца церемонии. Без разницы, что там произойдёт. Ты не будешь вмешиваться. — Но а если… Привычным жестом я убрала прядь волос с твоего лба и, коснулась кожи, проверила, нет ли жара. Рана на бедре заживала хорошо, как и сломанные кости на руке, но, несмотря на это, твоё лицо выглядело болезненным. Словно тебя тревожило нечто, чем ты не хотел — или не мог — со мной поделиться. Уже тогда я догадывалась, что ты перестал пить мои отвары от боли и бессонницы — и результат красовался под глазами. Но зачем ты себя так истязал? Ради чего? — Нет, — прошептала я возле твоих губ. — Никаких «если». Покажи, что ты уважаешь меня, а не просто считаешь своей. Это очень важно. Последнюю фразу я сказала глядя тебе в глаза и выделяя каждое слово. Ты долго молчал, словно взвешивал не мои слова, а то, как их обойти, когда сочтёшь нужным. — Ладно, — наконец сказал ты, убирая мою руку. На твоих губах вновь заиграла знакомая, почти мальчишеская улыбка, но на этот раз в ней было что-то надломленное, словно, примиряя её перед зеркалом в моих глазах, ты остался недоволен отражением. — Буду сидеть смирно, как хороший мальчик, и болеть за свою гордую жрицу. Тогда я ещё не знала, что это была ложь. Атака бойца из клана Не не заставила себя ждать: дадао понёсся в мою сторону, заложив весь свой вес в сокрушительный горизонтальный удар «мо дэн» — «подметание». Любой нормальный боец отскочил бы назад или парировал, но я сделала шаг вперёд — в мёртвую зону у его правой руки, где размах уже набрал силу, а контроль был минимален. Лезвие просвистело у меня за спиной, а моя ладонь легла ему на локоть, усиливая инерцию его собственного движения. Не ожидая такого, он крутанулся на месте, едва не выронив оружие. В толпе кто-то сдержанно ахнул, а потом хихикнул. Наш танец только начался. Его атаки были мощными, но простыми. Это делало его максимально предсказуемым. Каждый раз я уходила от удара, нарушая его равновесие — физическое и ментальное. В конце концов он, взревев от ярости, бросился на меня, чтобы просто задавить, как букашку. Я присела, позволив ему пронестись мимо, и подставила ногу. Он споткнулся, тяжело рухнул на колени и, пытаясь удержаться, опёрся свободной рукой о землю — за пределами белой меловой линии, очерчивавшей круг поединка. Всё произошло настолько быстро, что зрители просто не успели среагировать. Исполин мог бы спокойно подняться и занести саблю над моей головой, но его прервал гонг. — Первый раунд! — радостно анонсировал Цзинь Гуанъяо. — Боец клана Не покинул пределы круга! Победа госпожи Лэн Цуэр! Как только моя тактика стала ясна, желающих вступить со мной в бой было хоть отбери. Следующим стал стройный ученик из свиты мелкого клана Оуян с парными короткими мечами «шоудао». Я опустила руки вдоль тела, приняв нейтральную стойку. Гонг прозвучал снова. Сколько бы он ни звучал сегодня, победа оказывалась за мной. Бойцы других кланов выбывали, не выдерживая моей игры на изнурение, что заставляло зрителей охать и ахать. Всех их поражало, как даже самые опытные выдыхались меньше, чем за время горения пол благовония, словно годы тренировок рассыпались в прах перед моими простыми приёмами для самозащиты. Но мои силы тоже имели предел, превращаясь в жжение в груди и холодную дрожь в конечностях. И когда на арену вышел глава клана Цзян, на его лице красовалась хищная улыбка, словно у тигра, почувствовавшего кровь добычи. Он терпеливо выждал, пока остальные вдоволь наиграются, чтобы стать тем, кто нанесёт окончательный удар. Тяжело дыша, я поприветствовала и его, сложив руки в «баоцюаньли», а потом, будто силы окончательно оставили меня, рухнула на колени, уперевшись ладонью в песок арены. Мой Путь всегда был путём связи: с луной, с землёй, с тишиной. Теперь земля была моим последним и самым крепким щитом. — Ну что ж, Жрица, — ядовито медленно произнёс Цзян Чэн, словно чувствуя в каждом слове вкус своей победы. — Ты устроила неплохое представление, вызвав интерес даже у меня. Поэтому я буду с тобой снисходителен, — он начал крутить кольцо на указательном пальце, самодовольно улыбаясь. — Я позволю тебе сдаться. Волна шепота прошлась по трибунам. Высокопочтенные господа уже делали свои ставки, но не на мою победу, а на то, сдамся ли я с боем или без. Ты сидел рядом с Лань Ванцзи. Наверное, мне показалось, но он помотал головой, словно отговаривал тебя от чего-то в ходе вашего разговора. Я по-прежнему надеялась, что ты не будешь вмешиваться, иначе трагедии не избежать. Что бы ни произошло сегодня, я не могла проиграть. — Благодарю, Саньду Шэншоу, но и вам я предлагаю тот же выбор, — сказала я резко опрокинув голову и посмотрев ему в глаза словно бросая вызов. Он усмехнулся. — Гордая, значит? Цзинь Гуанъяо сделал жест, повелев ударить в гонг. Поединок начался и я знала, что мой враг не будет сдерживаться. Цзян Чэн не стал принимать боевую стойку. Он провёл рукой по пальцу, и в следующее мгновение в его руке вспыхнуло фиолетовое сияние. Мой барьер вспыхнул серебристым светом, встретившись с чистейшей, целенаправленной яростью Цзидяня. Сила Цзян Чэна была чудовищной. Тонкая трещина побежала по невидимой стене между нами, что не на шутку напугало меня. По моей ладони, прижатой к земле, ударила острая, жгучая боль. Я закусила губу, не позволяя крику вырваться наружу. Улыбка на его губах стала ещё холоднее, ещё опаснее, когда он понял, в чём дело. — Так даже интереснее, — высокомерно кинул он. Он был стратегом и, поняв мои правила игры, принялся писать свои. Размахнувшись Цзидянь, он ударил со всей силой в песок рядом с барьером. Меня дезориентировал его промах. До этого он был невероятно точен и всегда попадал в цель. Удар за ударом он словно намеренно бил мимо, поднимая пыль вокруг нас. А когда я наконец разобалась, в чём дело, он испарился из моего поля зрения. Я напряглась, быстро мотая головой по сторонам. Пальцы почти онемели полностью. Из-за сильного физического и духовного изнурения я не могла поддерживать барьер со всех сторон. И вдруг сзади послышался хлопок. Я обернулась и успела увидеть только фиолетовую вспышку, словно молнию на чёрном небе, прежде чем отлетела в сторону. По телу прошелся разряд тока, и с моих губ невольно вырвался крик боли. Я поднялась на четвереньки и закашляла кровью. Картинка перед глазами плыла. Цзидянь сковал мои руки вдоль тела, и из бури прямо за моей спиной, словно призрак, материализовалась фигура в тёмно-фиолетовом. Сильная, как тигр, рука впилась мне в горло, сдавив его так, что воздух перехватило со щелчком. И тогда он оторвал меня от земли. Мои ноги стали безвольно болтаться в воздухе, пытаясь достать до земли. Когда пыль осела, так же быстро, как и возникла, все заклинатели увидели, что Цзян Чэн держит меня на весу, как трофей. Я беспомощно задёргалась, пытаясь вырваться, но его хватка была железной. — Цзинь-цзунчжу, — его голос прозвучал на удивление спокойно, почти деловито, хотя пальцы на моей шее сжимались всё туже. В глазах у меня потемнело. — Прошу уточнить правила. Победитель определяется, когда противник выбывает из круга или когда он перестаёт дышать? Вокруг арены воцарилась гробовая тишина. Весь мир, казалось, затаил дыхание, ожидая вердикта. Цзинь Гуанъяо со своей высокой платформы сделал вид, что размышляет. Его лицо отражало муки тяжёлого выбора. — Вопрос… глубокий и касающийся самой сути испытания, — наконец произнёс он, и в его голосе слышалась некая скорбь. — Но я не могу единолично судить о такой мере. Пусть собравшиеся почтенные кланы решат этот вопрос большинством голосов. Что скажете, уважаемые господа? Я знала, каким будет итог. Эти уважаемые господа могли хотеть лишь одного: беловолосая ведьма должна поплатиться за свою дерзость жизнью. И неважно, сколько бы они ни прикрывали рты веерами и ни открещивались традицией, почтением к предкам и «искренностью победителя» — суть сквозила в каждом их взгляде. Но я не боялась. Я доверяла полностью себе и своим способностям. Цзян Чэн это понял. Он посмотрел на меня, и я заметила, как его сжатая челюсть чуть разжалась, как нахмуренные брови расслабились, а в сероватых глазах заиграла нота давно забытой мелодии под названием «разочарование». Он же пришёл за победой, за званием сильнейшего, а его обыграла некая жрица своими разбросанными камнями. Стальная хватка ослабла. Я рухнула на песок, давясь, кашляя, глотая воздух, который обжигал горло, будто я глотала битое стекло. В глазах плыли тёмные пятна, сердце колотилось где-то в висках. «Вставай», — сказала я себе, заставляя подняться даже сквозь боль, что раздирала меня до слёз. Всё тело выло, сопротивлялось, молило сдаться. И, собрав воедино крохи той энергии, что питала меня, я поднялась, в тот момент как Цзян Чэн, обессиленный, рухнул на колено. Я чувствовала его сопротивление. Оно накаляло воздух, заставляя трепетать тонкие, как нити, энергетические потоки, что тянулись ко мне. Стиснув зубы, он взмахнул рукой, и Цзыдянь взвился в воздух. Фиолетовая молния, сконцентрировавшая в себе всю его обиду и гнев, рванулась вперёд, нацеленная на убийство. Не раздумывая, я вытянула вперёд руку, которой дала тебе клятву, и встретила свистящую, раскалённую молнию. Боль была… невыносимой. Это не было похоже на ожог или порез. Это было ощущение, будто ярость тысячи предков его клана обхватила мою душу и пыталась с корнем её выдрать. Я закричала, но не отпустила. Мои пальцы вцепились в плеть энергии с силой. «Цзыдянь» выл, пытаясь вырваться, прожигая мне кожу до мяса. В глазах потемнело, но я держала. — Как? — лишь одно слово слетело с губ Цзян Чэна, но оно было достаточно, чтобы донести суть его недоумения. Зрители, попрятавшиеся за колоннами, ахнули. Даже Цзинь Гуанъяо на миг потерял свою маску спокойствия. Никто из присутствующих не мог поверить своим глазам: взять Цзыдянь голыми руками требовало самого высокого уровня культивации — такого, что редко встречается даже среди глав великих кланов. И я даже знаю, о ком все подумали, что не на шутку перепугало их. В их напуганных сердцах всплыл образ человека, что уничтожил сотни храбрых бойцов, отобрав их золотое ядро, и схватил Цзыдянь голыми руками, когда устроил резню в Пристани Лотоса. Цзян Чэн дёрнул кнут, пытаясь отшвырнуть меня, но я, используя его же усилие и последний остаток силы, сделала резкое круговое движение руками, будто сматывала пряжу. И Цзыдянь поддался. Пурпурная молния дрогнула, ослабла и, со свистом, свернулась обратно в простое серебряное кольцо. Тишина была оглушительной. Я стояла, дрожа всем телом; мои руки были ужасны на вид — обугленные, окровавленные. Но кольцо Цзыдяня лежало у меня на ладонях. Цзинь Гуанъяо соскочил с места. — Духи предков поистине сегодня с нами, — объявил он. В этот миг раздался яростный крик. Ты выхватил у Лань Ванцзи его белый меч Бичэнь, что лежал рядом, и, не задумываясь о последствиях, будто тьма, поглощающая день, всей силой своего израненного тела обрушился со спины на того, кого раньше называл братом. Я поняла это раньше него. У меня была буквально секунда, чтобы решиться. Секунда — чтобы остановить тебя. Секунда — чтобы изменить всё. И я использовала её, чтобы с силой оттолкнуть Цзян Чэна и встать на его место, выставив руки вперёд, будто могла остановить клинок. Бичэнь вошёл в мою плоть в районе живота. Я не успела закричать или почувствовать боль — только прохладу стали. Сначала мне самой трудно было в это поверить. Казалось, время остановилось. Я схватила лезвие и медленно, с опаской, посмотрела вниз. Кровь, алая и тёплая, уже расплывалась тёмным пятном по голубой ткани. Твои глаза, потемневшие из-за ослепляющей ярости, встретились с моими. Я видела, как в последний миг в них мелькнул ужас. Осознание. Но было уже поздно. Твоё лицо стало бледнее моих волос. Ты вынул Бичэнь и отбросил в сторону, словно обжёгся. Тогда-то я почувствовала боль. Трясущимися руками я схватилась за рану. Сопротивляясь неподвластной мне силе, мои ноги подкосились, и я рухнула вниз. Но руки — сильные, грубые — подхватили меня. — Дура! Зачем ты это сделала? — зашипел Цзян Чэн, но в его голосе не было привычного презрения — лишь дикая, почти животная паника. — Тебя кто просил спасать мне жизнь?! — Он прижал свою ладонь к ране поверх моей собственной, пытаясь остановить кровь, но алая струйка настойчиво просачивалась между нашими пальцами. — Не смей закрывать глаза! Слышишь?! Держись! Всё стало размытым и неясным, как сон сквозь толщу воды. Но я услышала твой отчаянный крик — нечеловеческий, раздирающий глотку. Лань Ванцзи метнулся к тебе. Его рука впилась в твоё плечо, стараясь удержать. Ты бился в его хватке, как пойманный зверь, пытался дотянуться до меня, выл, рыдал, но Лань Ванцзи, сжимая челюсти, старался всеми силами оттащить тебя. Он хотел увести тебя подальше от всех, пытаясь наложить успокаивающие заклятья, которые ты тут же срывал дикой силой своего горя. — Вэй Ин! Остановись! — его голос был ледяной и неумолимый, но в нём всё равно отражалась внутренняя борьба. Защищая прилюдно тебя, он и своё имя порочил. — Это не похоже на тебя!! Я не увидела, что стало с тобой. В глазах всё расплылось. Цзян Чэн поднял меня на руки. Темнота накатывала волнами. Я цеплялась за сознание, глядя на его напряжённую челюсть, чувствуя странную, неровную дрожь в его руках. Его шаги были быстрыми, тяжёлыми; он нёсся сквозь толпу, которая расступалась перед ним. — Целителя! Немедленно! Собрать всех лучших целителей! Расчистить путь! Эй! Эй, смотри на меня! Не смей закрывать глаза! Слышишь?! Но силы окончательно покинули меня. Чёрные волны, что временами накрывали меня, унесли с головой на глубину, где не было ни боли, ни страха — только тишина. И свет окончательно исчез. *** Трудно сказать, что происходило дальше. Я помню лишь отрывки, которые с трудом могу отличить от предсмертного бреда. Может, мне всё это приснилось. Может, я так и не очнулась от того кошмара. Я видела испуганные лица врачей, которых прервали, пока они зашивали меня. Лань Ванцзи стоял у двери, его широкая спина была обращена ко мне, а перед ним, стоя на коленях и сжимая голову руками, был ты. Твой голос был разбитым, будто рассыпался на осколки, пока ты что-то бормотал. — Вэй Ин, если ты не возьмёшь себя в руки, — сказал Лань Ванцзи, — то убьёшь её. И себя тоже. Печать чувствует это. Она питается твоей яростью и отчаянием и разрушает тебя изнутри. «Это не ты, — подумала я, проваливаясь в бездну. — Тогда на арене это был не ты. Ты не мог мне навредить». И это повторялось снова и снова. В моменты ясности, сквозь дремоту и жар, я всегда чувствовала твоё присутствие. Ты читал вслух какие-то старые мантры (о чём они были, я не могла понять: слова сливались в монотонный поток). Ты держал мою руку, и твои пальцы, обычно такие уверенные, теперь были холодными и дрожали. Как-то ночью, когда боль была особенно невыносимой, я проснулась от того, что ты осторожно, стараясь не задеть мою перевязанную рану, обнял меня сбоку и прижался лбом к моему виску. Твоё дыхание было неровным. Ты не плакал. Ты просто лежал так, будто застыл в кошмаре, и единственное, что удерживало тебя от той тьмы, было это касание — доказательство, что я ещё жива. Моя рана заживала мучительно долго. Врачи качали головами, давая неутешительные прогнозы. Лекарства и мази почти не помогали. Все пророчили, что я уже не проснусь, а если и сделаю это, то, скорее, потеряю золотое ядро. Моё тело стало полем битвы, где я могла выиграть, только проявив силу воли. И вот настал день, когда я проснулась в полном и ясном сознании. Я медленно повернула голову. Стул у кровати был пуст. Циновка на полу — пуста. В комнате не было никого. Только я и пылинки, танцующие в солнечном свете. Сердце ёкнуло от странной, немотивированной тревоги, когда я увидела на себе белую, словно погребальную, одежду. Я не решилась встать, ощущая нестерпимую боль там, где была рана. Минуты сменялись одна за другой, превращаясь в часы. В комнате, где ещё вчера витало твоё осязаемое присутствие, теперь царила пустота. А в глубине сознания, там, где была наша клятва на крови и душе, зияло нарастающее беспокойство. Дверь без стука отворилась. Я приподнялась на локтях, надеясь увидеть тебя, но на пороге стоял незнакомец. Его белые монашеские одежды были безупречны, а в руках он нёс чашу с чистой водой и солью — для омовения. — Вы бодрствуете, — подметил он несколько разочарованно и поставил чашу рядом с кроватью. — Что вы здесь делаете? — мой голос прозвучал хрипло от долгого молчания. — Где Вэй-цянбэй? Незнакомец отвёл взгляд куда-то в сторону и тяжело вздохнул, словно пытаясь смириться с чем-то. Он не был стар, но по его смуглому и морщинистому лицу было видно, что жизнь не одарила его богатствами, и он был вынужден выполнять работу, за которую никто не хотел браться и тем более щедро платить. — Он ушёл, — произнёс наконец мужчина. — Меня прислали подготовить ваше тело к погребению, но, как видите, приступить к делу мне не суждено. И, судя по всему, — он неоднозначно вздохнул, — получить оплату за это тоже. Моё сердце пропустило удар. — Как ушёл? Куда? Он не сказал, когда вернётся? — Просто ушёл. Окончательно, — повторил он, и в его голосе зазвучала лёгкая, но безошибочно читаемая усталость. Отговорка. Это была отговорка. Он либо не хотел, либо не мог мне сказать. — Он не мог просто взять и уйти! — мой голос дрогнул. — Он был здесь! Всё это время! Незнакомец ничего не ответил. Он лишь склонил голову в почтительном поклоне, будто принимая к сведению моё решение, и вышел, оставив меня наедине с гнетущей, всепоглощающей пустотой. «Он, наверное, где-то задержался, — подумала я, стараясь убедить себя. — Вышел за лекарством. Может, его позвал Лань Ванцзи для серьёзного разговора. Может, он пошёл размять ноги. Может…» В голову приходило огромное количество всевозможных «может», которые я могла рассеять, лишь убедившись сама. Я заставила себя подняться, сопротивляясь невыносимой боли. Шаг за шагом я медленно дошла до двери и вышла в коридор. Это не было похоже на апартаменты, отведённые для членов Ордена Гусу Лань, что наводило на мысль о том, что все окончательно сдались и решили похоронить меня. Слуги, встречавшиеся на моём пути, замирали и склонялись, словно увидев святую, а проходившие мимо заклинатели — те самые люди, что недавно смотрели на меня с ненавистью, презирали и жаждали пролить мою кровь на арене, — теперь глубоко и почтенно кланялись и высказывали своё искреннее удивление моему чудесному выздоровлению. Я шла, не обращая на них внимания. Мне было тошно от их лицемерия. Перед переходом во внутренний двор была развилка. Коридоры расходились в трёх разных направлениях, и я даже понятия не имела, куда мне направляться дальше и где искать тебя. Усиливавшееся с каждым шагом головокружение вынудило меня остановиться. Я прислонилась лбом к прохладной стене и зажмурилась, пытаясь унять тошноту и нахлынувшую слабость. Именно тогда до меня донеслись приглушённые голоса. Двое мужчин нервно разговаривали неподалёку. Они казались знакомыми, но я затруднялась точно назвать их имена. — Нет, нет, нет. Я не могу. Я честно не могу. — Вот и поговорили. — Нет, я правда не могу её отдать. Как же иначе я буду тренировать адептов? Эта жемчужина — наследие моей семьи. Как насчёт золота? Гор золота. Или, может, что-то другое? Прости, что угодно. — Я назвал свою цену. Тебе решать, что важнее: твоя жизнь или репутация клана. Сам же позволил ему приютить Нань Су. И только теперь, когда этот Нань Су переубедил половину твоих вассалов, думаешь о последствиях. — Ну он же самозванец! Я столько раз это повторял! Только… Только вот ещё не нашёл тому доказательств. Нань Су словно из-под земли вырос. Я даже не понимаю, каким образом он обзавёлся покровительством Ляньфан-Цзуна. — А там гадать не надо. Подобное притягивает подобное. — Но у моего отца не было незаконных детей! Он никакой не наследник клана Не! Всего лишь очень красноречивый крестьянин с золотым ядром. — Да, языком он чешет получше тебя. Даже в чём-то может и прав, раз хочет тебя подвинуть. В следующий раз лучше прислушайся к нему. — Что?! О нет, нет, нет. — Нет? Странный же ты человек. Сначала просишь поддержки у Ордена Юньмэн Цзян, а как надо платить, ты отнекиваешься. И зачем я вообще с тобой связываюсь? Всё, с меня хватает. — Ладно! Обещаю, я рассмотрю предложение. П-про… Просто… Мне надо всё обдумать ещё раз. — Как скажешь. Сам знаешь, горит ли это у тебя или нет. Я оттолкнулась от стены и сделала пару шагов вперёд. Мне нельзя было давать себе долгую передышку, иначе я могла попросту не найти в себе сил двигаться дальше. В этот же миг к горлу резко подступила тошнота. Я наклонилась, опираясь ладонью о ближайшую нишу, и задела курильницу для благовоний, оставленную у прохода в сад. Курильница качнулась и звонко покатилась по каменному полу, рассыпая пепел. Я замерла, прижимая ладонь ко рту. Тошнота вроде отступила, но оставила после себя слабость и горечь внутри. — Госпожа Лэн, — раздался голос у меня за спиной. — Какое счастье видеть вас на ногах! Я медленно обернулась, стараясь не спровоцировать новую волну головокружения. Навстречу мне шагали, окружённые свитой, главы орденов Юньмэн Цзян и Цинхэ Не. — Сила вашего духа, — снова сказал Не Хуайсян, остановившись передо мной, — затмевает саму смерть. Вы по истине могущественный заклинатель, как показал Церемониальный поединок. Он совершил безупречный, глубокий поклон, и его примеру последовали все юноши клана Не, что сопровождали его. Цзян Чэн цокнул, скрестив руки на груди, но остался стоять ровно. — Это была не честная победа, — сказал он. — Грязный трюк с камушками. Ты выиграла жалостью, а не силой меча. — И всё же, — неловко возразил Не Хуайсян, одёргивая и так опущенные рукава. — Сань-гэ признал её победу честной, Цзян-цзунчжу. Согласно правилам поединка, покинувший круг считается проигравшим. Вы выбыли, когда Госпожа толкнула вас, чтобы заслонить собой от удара. Цзян Чэн недовольно фыркнул. — Саньду Шеншоу, — прохрипела я сквозь ноющую боль, что расползалась по всему телу. Оставаться вежливой после его мёртвой хватки было отдельной пыткой. — Ваше мастерство владения Цзыдянем поистине впечатляет. Мне есть чему поучиться. — Что вы, госпожа, — вмешался Не Хуайсян, — это нам стоит у вас поучиться. Вы доказали не только свою самоотверженность и мудрость, но также мужество и силу, которыми славился сам Чифэн-Цзунь. Меня бросило в дрожь от одного лишь упоминания отца. — Нечистая Юдоль будет ждать вашего возвращения домой, Не Цуэр. Он произнёс это так, словно вручал мне величайший дар на свете, но для меня это было хуже проклятия. Земля словно ушла из-под ног. Мне стало физически плохо от его слов. Я знала, что это не шутка, что всё происходит по-настоящему, но не могла понять почему. — Где Вэй Усянь? — спросила я задыхаясь. На лице Не Хуайсана застыла лёгкая растерянность. Он обменялся взглядом с человеком, стоящим позади — тем самым великаном, который сразился со мной первым, — словно ждал, что тот ответит за него. — Ах, Вэй-гунцзи… — замялся Не Хуайсан. — Ещё несколько дней назад… Он… К сожалению… — Он приехал сюда ради расправы, — вмешался боец клана Не. — А когда не получилось, сбежал сломя голову. — Нет, — еле слышно пробормотала я, чувствуя пульсирующую боль в области раны. — Так и есть, госпожа Не. Сами подумайте: за столько лет в изгнании он молча таил обиду, а после недоразумения с колокольчиком ясности и тогда на арене… — он потерял изначальную уверенность и замялся ощутив на себе грозный взгляд главы Ордена Юньмэн Цзян. — В прочем, поединок идеально подходил, чтобы устроить месть, если бы не ваше вмешательство… — ВРАНЬЁ! — вырвалось у меня прежде, чем я успела одуматься. Сердце покалывало, угрожая разорваться в груди. — Разве? — усмехнулся Цзян Чэн, и лицо исказила гримаса отвращения. — Как давно ты его знаешь? Он бросил свой клан, бросил семью, бросил свои принципы! Почему ты считаешь себя исключением? Я взглянула на свою ладонь и с трудом поверила своим глазам. Наша клятва затянулась, как обычная рана. Это было невозможно. Она должна была болеть, пульсировать, напоминать своим видом, что обещанное должно быть исполнено… Если только один из нас не умер или нарушил своё слово первым. В глазах помутнело. И, казалось, словно мир пошёл ходуном вокруг меня. Мне вдруг стало невыносимо больно и одиноко, как если бы внутри меня что-то оборвалось. Цзян Чэн с ужасом подбежал ко мне и приложил руку к животу, зажимая рану, на которой разошлись швы. — Руки прочь от меня… — прошипела я. Ноги подкосились, и мне пришлось опереться о него, чтобы не упасть. Я стала захлёбываться от крови во рту. — Цзян-цзунчжу, — прошептала я, впиваясь пальцами в ткань его одежды и корчась от боли. Я замерла, не в силах вымолвить больше ни слова. Цзян Чэн снова поднял меня на руки. Он был так близко, что я увидела бурю в его глазах, — но из-за слабости во всём теле трудно было сфокусироваться на его лице. Мне показалось, словно помимо привычного гнева и досады, там было что-то ещё, чего я не могла разобрать. Тогда я ещё этого не осознавала, но поняла это с годами. Я стала цепляться за мысль о заговоре, о лжи, додумывать, что тебя изгнали, потому что иначе пришлось бы признать, что ты вот так просто мог уйти от меня. Что моя первая любовь закончилась предательством, самым обыденным и потому невыносимым. И я не могла себе этого позволить. Я выбрала ложь.