Командировочные будни

Три дня в рамках жизни Олеси были ничтожно маленьким сроком. Почти незначительным. Но три дня наедине с Витей Пчёлкиным она мысленно приравнивала к сроку тюремному, где день может идти за полтора, а то и два. Не то чтобы они не проводили вместе время. Каждый день встречались в офисе, порой собирались на выходных в его квартире за бутылкой горячительного напитка, но то было другое. Между ними всегда оставался отрезвляющий флёр обязательств, связывающих начальника и подчинённую. Поездка в Ленинград хоть и носила формально рабочий характер, Олеся понимала, что работать они будут от силы час, а остальное время заложено неизвестно на что. Не понимала, что пугало больше — отсутствие чёткого плана или перспектива остаться наедине с Витей Пчёлкиным в малознакомом городе. Но деваться было уже некуда. Не выскочит ведь она на ходу из машины и не побежит обратно в аэропорт, чтобы вернуться в Москву. Это как минимум глупо, как максимум не профессионально. Витя Пчёлкин, казалось, даже не замечал её отстранённости, весело щебеча о всякой ерунде с Кабаном, встретившем их в аэропорту. Кабан оказался вовсе не похож на своё «погоняло». Парень с виду её ровесник, высокий шатен спортивного телосложения с вполне обычным именем — Роман. Но новый знакомый интересовал Олесю мало. Развалившись на заднем сидении машины, Олеся довольно талантливо, по её нескромному мнению, изображала увлечённость видами культурной столицы. На самом деле взгляд был прикован к Вите Пчёлкину и его незатыкающемуся рту. Этот неугомонный мальчишка был для неё загадкой. Его неуёмная энергия, его лёгкость в общении, его беззаботное отношение к жизни притягивали и настораживали одновременно. Мечтала добраться до гостиницы, которой владел Роман, заселиться в свой номер и уткнуться в цифры. Цифры в мире Олеси были олицетворением порядка, а порядок её успокаивал. В чемодане как раз для ритуала успокоения лежал отчёт для налоговой за близящийся к концу июль. Гостиница оказалась небольшим трёхэтажным зданием в старом фонде, с высокими потолками, лепниной на фасаде и запахом сыроватого подвала, который, впрочем, быстро выветривался, стоило принюхаться к ароматам из ресторана на первом этаже. Именно туда отправился хозяин заведения, чтобы заранее накрыть стол к завтраку. Не могла знать наверняка, но по сдержанной обстановке внутри, наличию бара в самой гостинице и машинам на парковке, вернее их маркам, догадывалась, что останавливаются здесь люди довольно узкого круга. Такие же бандиты как хозяин этого местечка и всё её начальство. /Времена сейчас такие, неудивительно. Куда не плюнь одни бандосы и рэкетиры./ Девушка на ресепшене выглядела ухоженно, собрано, но в глазах мелькал страх. Олесе на мгновение стало жаль девчонку. Работать с таким контингентом, наверняка, то ещё удовольствие. -Есть несколько свободных номеров: повышенной комфортности с двуспальной кроватью в спальне, небольшой гостиной с диваном; номера комфорт класса без гостиной. Два номера комфорт выходят на двести рублей дороже, чем один повышенного комфорта. -Я бы сэкономил - Сказал Витя Пчёлкин, хитро прищуриваясь. Тон его был нарочито игривым, выдающий гнильцу. Финансовая составляющая интересовала поганца в последнюю очередь. Если бы им предложили двуспальный матрац, брошенный посередине Ленинграда, он бы и на это согласился, чтобы остаться с ней. Такой расклад дел Олесе не нравился. Конечно, рациональная часть сознания подсказывала, что оплата одного номера сэкономит значительную сумму. Но другая половина мозга отчаянно бастовала против подобной перспективы. -Мы будем жить в разных номерах, не мечтай. У меня нет ни малейшего желания выйти ночью в гостиную и столкнуться с твоей очередной ночной бабочкой, избавь меня от этого. -Тогда каждый платит сам за себя, раз номера разные - Мальчишка повернулся к девушке на ресепшене, которая невольно съёжилась под его хитрым взглядом. Подавившись воздухом от возмущения, Олеся дёрнула его за рукав рубашки, разворачивая обратно к себе, чтобы заглянуть в глаза поганцу – А как ты хотела? -Я заплачу, ноль претензий. Просто, как мужчины – Олеся театрально подняла указательный палец в воздух, добавляя своим словам веса - джентльмены чувствуют себя, когда женщина платит? Нет, если твоё мужское достоинство никак не пострадает, я могу заплатить за себя сама. Это не проблема. Витя Пчёлкин смерил её взглядом, в котором читалось что-то вроде удивления, смешанного с насмешкой. Её слова, казалось, застали его врасплох, хотя Олеся была уверена, что он вполне ожидал подобной реакции. Платить за неё всегда и везде было его негласной обязанностью, появившейся со дня знакомства, по одной лишь причине — он мужчина. Не просто мужчина, а мужчина, активно набивающийся ей в ухажёры. Олеся слишком хорошо успела его изучить. Первое, что Олеся вспоминала о Вите Пчёлкине, думая о его персоне, после пронзительных глаз и светлых волос цвета ржи, его раздутое эго. Стоило немного надавить в слабое место и вот он уже доставал портмоне из кармана брюк, сжимая челюсти. -Два номера комфорт класса – Буркнул Витя Пчёлкин, отсчитывая купюры. -Со скидкой получается восемьсот рублей. -Охереть. Нагорная, ты в курсе что это две зарплаты среднего рабочего? -Ну ты же не средний рабочий. Ты у меня джентльмен – Олеся приподнялась на носочки, быстро поцеловала его в щёку, стиснула ключи от обоих номеров с ресепшена и подтолкнула к нему свой чемодан – Здесь нет лифта. Принесёшь на третий этаж, да? Номера оказались рядом. Тридцать седьмой и тридцать восьмой. Сцепив зубы, Витя Пчёлкин всё же плёлся по лестнице. Его чемодан даже на вид казался раза в два легче её, но он нёс оба. Причитал, приговаривая что-то о кирпичах внутри, но нёс, периодически оглядываясь, не отстала ли она. Олеся шла сзади, рассматривая широкие плечи, обтянутые светлой рубашкой, на то, как напрягаются мышцы под тканью, и вдруг поймала себя на мысли, что ей нравится эта картина. /С ума сойти. Совсем рехнулась./ -Могла, кстати, проявить какое-то сострадание к моему кошельку и поддержать идею экономии семейного бюджета. -Семейного? Что-то не припомню, чтобы ты с кольцом на коленях передо мной стоял - Хмыкнула Олеся, бросив быстрый взгляд на стену лестничного пролёта, украшенную живописью сомнительного качества. -Блять, ну корпоративного. Какая разница? И вообще-то не на коленях, а на колене. -Я хочу на коленях. Романтичнее. Витя Пчёлкин споткнулся на ровном месте, едва не выронив оба чемодана. Обернулся, глянул на неё так, будто она только что предложила ему спрыгнуть с крыши без парашюта. Олеся в ответ лишь повела бровью, наслаждаясь его замешательством. Редкое зрелище — этот несносный мальчишка, всегда готовый сострить, вдруг потерял дар речи. -Змея зашипела про романтику, обалдеть. Я сдох что ли, пока кирпичи твои тащил и в рай попал? -Рай тебе уже не светит. Ну если ты, конечно, не сделаешь столько же людей, сколько убил, чтобы в ноль выйти – Олеся толкнула его пальчиками в плечо и пренебрежительно помахала рукой так, будто он был её личным холопом - Иди давай, не стой. Я уже есть хочу. Витя Пчёлкин абсолютно по-детски показал ей язык и послушно поплёлся дальше, волоча оба чемодана. /Нет, ну дитё малое. Дурак какой./ Олеся шла следом с лёгкой улыбкой от собственных мыслей. Было в нём что-то хорошее, влекущее, вот только что именно Олеся понять не могла. Как говорила Верочка Силкова из её любимого фильма: «Ум — в высшей степени проблематично. Душа — потёмки. Характер — зигзагами». Олеся закрыла за собой дверь тридцать седьмого номера и прижалась лбом к потёртому дереву. Выдохнула громко. Так, будто избавившись от присутствия этого несносного мальчишки, сбросила с плеч тяжелейшую ношу. В голове всё ещё звучал голос Вити Пчёлкина, его дурацкая реплика про семейный бюджет. /Змея, значит. Ну-ну./ Номер оказался именно таким, как она и предполагала. В лучших традициях культурного Ленинграда. В лучших традициях изолированного от мира Союза с пережитками коммунистического прошлого. Небольшая, но чистая комната с высоченным потолком, характерным для сталинок, массивным платяным шкафом с затёртым зеркалом, двуспальной кроватью с аккуратно заправленным бежевым покрывалом. Окно выходило во внутренний дворик, и Олеся осталась этому факту несказанно рада. Вид на город ей был без надобности. Ленинград она уже успела повидать с разных сторон за время своей спортивной карьеры с постоянными разъездами по стране. Лишние звуки с улицы ей тем более были ни к чему. Первым делом она скинула туфли и брезгливо поморщилась, глядя на валяющуюся обувь. Поставив их ровно, пятка к пятке, рядом с дверью, Олеся подтащила чемодан к кровати, щёлкнула замками и откинула крышку. Внутри, как по линеечке, лежали аккуратно свёрнутые вещи, косметичка и папка с отчётами. Она вытащила стопку одежды и направилась к шкафу. В шкафу пахло деревом и сыроватой ветошью, которой, видимо, протирали полки. Олеся брезгливо поморщила носик. Ей куда сильнее нравился запах хлорки и порошка. Одежда пропахнет этой затхлостью, но делать было нечего. Она ведь не может пойти к Вите Пчёлкину и потребовать переезда в гостиницу классом повыше. Или… /Да нет. Неудобно как-то перед этим Кабаном./ Решение пришло быстро. Она попросту накрыла полки газетами, чтобы одежда впитала в себя вонь не так сильно. Разложив по полочкам вещи, юбки — к юбкам, блузки — к блузкам, платья — к платьям, удовлетворённо окинула взглядом нарисовавшийся натюрморт. Порядок был восстановлен. /Ну вот, можно дышать./ Душ смыл дорожную усталость и остатки раздражения от наглых поддёвок Вити Пчёлкина. Теперь она была морально готова выйти в свет и с умным лицом нести околесицу о том, что Кабана никто не обманет, схема надёжная, их никто не примет, всё посчитано. Правдой было только последнее. За остальное Олеся ручаться не могла, да и это её, в общем-то, не интересовало. Олеся завернулась в полотенце, слишком жёсткое на ощупь по сравнению с её домашним, и встала перед зеркалом. Волосы, стянутые в тугой узел на затылке ещё в Москве, намокли по краям. Олеся вытащила шпильки, тряхнула головой вниз-вверх несколько раз. Тяжёлые, чуть влажные пряди упали на плечи, рассыпавшись мягкой каштановой волной. Макияж она делала всегда скупо, по настроению. Сегодня настроение было какое-то... особенное. Тонкий слой тонального крема, чтобы скрыть синеву под глазами после бессонной ночи за разговорами с Витей Пчёлкиным, чуть подвела глаза, добавила тушь. Ничего лишнего. Лицо должно оставаться лицом, а не маскарадной маской. В конце концом она бухгалтер, а не куртизанка. Олеся вернулась к шкафу и застыла в раздумьях. Взгляд скользил по рядам одежды. Строгий костюм отпадал сразу. Слишком уж официально для завтрака. Джинсы тоже казались не к месту. Нужно было что-то такое, что было бы красиво, и неброско. Чтобы Витя Пчёлкин оценил, сделал ей комплимент, за который она по непонятным причинам боролась, но при этом никто бы лишний раз не пялился. Чтобы тот же Витя Пчёлкин не набрасывал на плечи Олеси пиджак от собственнического желания прикрыть её от посторонних глаз. Она перебрала варианты, пока рука не легла на мягкую ткань крепдешинового коричневого платья в белый горох. Лёгкое, чуть выше щиколотки, с коротким рукавом-фонариком и аккуратным, но довольно глубоким вырезом на груди. Сидело оно на ней идеально, подчёркивая талию и делая фигуру какой-то особенно женственной. Витя Пчёлкин такие вещи замечал. Он вообще замечал всё, что касалось её внешности, а это уж точно не останется без комплимента. Одевшись, она взяла сумочку, ключ от номера, глубоко вздохнула и вышла в коридор. Номер Вити Пчёлкина был рядом. Через стенку. /Слишком близко./ Олеся постучала. В ответ была лишь тишина. Постучала громче, уже не костяшками, а кулаком. За дверью послышалась возня, приглушённый мат и тяжёлые шаги. Дверь наконец распахнулась. Витя Пчёлкин стоял на пороге в рубашке, которую, судя по всему, только что использовал вместо половой тряпки. Мятая, выбившаяся из брюк, один рукав закатан выше локтя, другой болтался как попало с не застёгнутым манжетом. Волосы торчали в разные стороны, но это уже было привычно. Взгляд голубых глаз, сонный, но при виде Олеси резко прояснившийся, скользнул по фигуре. Нахальные глазёнки задержались на декольте, на распущенных чуть кудрявых волосах. Смотрел как кот на сметану. Именно так, как Олеся хотела, чтобы он на неё смотрел. /Тьфу ты, глупости какие. Просто наглая рожа. Ничего я не хочу./ -Воу… а говорят в СССР секса нет. -Совсем охренел, Пчёлкин? Фильтруй базар - Отрезала Олеся, отодвигая его плечом и проходя в номер. В душе она, конечно, улыбнулась. Не просто улыбнулась, а захлопала в ладоши будто ребёнок, получивший конфету - Ты вообще собираешься? Мы через пятнадцать минут должны быть внизу на завтраке. Олеся вошла в номер и замерла посередине комнаты. Картина, открывшаяся её глазам, заставила сердце пропустить удар, но вовсе не от восхищения. Она хотела ослепнуть. В эту секунду ослепнуть, лишь бы не видеть этой анархии. Кожаный чемодан Вити Пчёлкина, явно недешёвый, сиротливо стоял в углу, как бедный родственник, с откинутой крышкой. Из его нутра, словно из жерла вулкана, извергалось содержимое. Рубашки, носки, трусы, какие-то бумажки, пачки сигарет, презервативы, бритвенный станок. Это только то, что цепкий взор успел заметить до того, как Олеся в ужасе отвернула голову к окну. На кровати, на сбитом покрывале, сиротливо лежал утюг, воткнутый в розетку. /Не переделывать. Ты не должна его переделывать. Это его жизнь. Его чемодан. Его шмотьё. Олеся. Соберись. Не лезь. Сука, как можно быть таким неряхой?/ -Пчёлкин - Голос Олеси звучал пугающе ровно. Не разочаровано. Нет, она вовсе не была разочарована в нём. Она и очарована им особо не была. Витя Пчёлкин её не бесил. Бесил беспорядок - Что это? -Что? – Витя Пчёлкин оглянулся и почесал затылок так, будто впервые видел этот кавардак – Да я хотел погладить рубашку. Доски тут нет, а на кровати – Он махнул на кровать, где посередине стоял утюг - На кровати неудобно. Рубашка помялась ещё больше, пока я её елозил. Брюки вообще этим утюгом нихера не гладятся. Я думал, может, отвиснут, сами расправятся. Олеся закрыла глаза и медленно досчитала до пяти. /Спокойно. Ты сильная. Ты это переживёшь. Не переживу. С ним невозможно на люди выходить./ -Раздевайся – Прорычала Олеся, открывая глаза. -Чего? - Витя Пчёлкин поперхнулся воздухом от такого напора – Мы, вроде, на завтрак собирались. Мне пятнадцать минут не хватит. -Быстро! Я не собираюсь выходить в люди с человеком, который выглядит хуже половой тряпки. Быстро разделся до трусов и дал мне свои монатки. Витя Пчёлкин замер, хлопая небесными глазищами. Олеся впервые увидела в них не наглость и не похотливый интерес, а самую настоящую, почти детскую растерянность. И, кажется, стыд. Неужто он застыдился своей неряшливости. Олеся бы не стала ему помогать, если бы не знала. В Москве, дома, он приходил в офис с иголочки. Идеально выглаженный, в начищенных туфлях, с уложенными волосами, гладко, без раздражения, выбритым лицом. Это всего лишь обстоятельства, с которыми он не справился. И она, вместо того чтобы дать ему пинок под зад и выпнуть в таком виде из номера, считала своим долгом снова сделать из страшной жабы прекрасного принца. Послушно, как ребёнок, Витя Пчёлкин стянул через голову рубашку. Олеся протянула руку, чтобы забрать вещи, и замерла. Пальцы так и не сомкнулись на мятой ткани. Взгляд, вопреки всякой логике, приличиям и внутренним запретам, приклеился к его торсу. Олеся видела Витю Пчёлкина без верха и раньше. Мельком. Утром после свадьбы Белова, когда он в одних трико колдовал на кухне над яичницей. Тогда она отвела глаза, списав всё на неловкость момента. Сейчас отводить было некуда. Он стоял напротив, в двух шагах, и она могла рассмотреть его, изучить. Кожа матовая, чуть смуглая, наверное, от московского солнца, которое он ловил в выходные на берегу Яузы в компании какой-нибудь девицы, пока она корпела над отчётами. Не перекачан. Отнюдь нет. Таким мальчикам, выбившимся из грязи в князи, тренажёрные залы были без надобности. Витя Пчёлкин не «солдат» в их группировке, а один из глав. Но мышцы тем не менее были. Не рельефные кубики, как на плакатах в спортзалах, а плотные, крепкие, обтекаемые. Такое тело не накачивают в зале, такое строится жизнью. Драками, физической работой, постоянным напряжением. Грудная клетка широкая, но не квадратная. От пупка вниз, по центру, редкая дорожка светлых волос. Почти незаметная, теряющаяся там, где начинаются брюки, которые он пока не снял. Олеся почувствовала, как внизу живота что-то сжалось в тугой, плотный узел. Совсем некстати. Совсем не вовремя. Олеся сглотнула, чувствуя, как пересохло в горле. -Брюки – Олеся пискнула, как кошка, которой прищемили хвост. Кашлянув, она с трудом отвела глаза и вернула голосу обычную уверенность – До трусов, Пчёлкин. Брюки мятые. Витя Пчёлкин медленно, не торопясь, расстегнул ремень, потом пуговицу на брюках, спустил молнию. Движения его были спокойными, даже какими-то тягучими. Будто он собирался показывать ей стриптиз. Брюки упали на пол, он перешагнул через них, оставшись в боксерах. Олеся отметила про себя машинально, что даже трусы у него импортные. Не семейники советского образца, на которые тоскливо смотреть, а нормальные, чёрные, сидящие по фигуре. Такие, что ткань обтягивала всё. Даже больше, чем она хотела видеть. /Соберись. Пожалуйста. Мужиков в трусах не видела? Соберись./ Витя Пчёлкин протянул ей рубашку и брюки. Их пальцы соприкоснулись, и от этого короткого касания по руке побежали мурашки. Олеся резко развернулась, чтобы он не видел её лица. Нужно было спрятать эмоции за маской безразличия. Сделать вид, что ничего не происходит. Что она просто выполняет свою функцию — приводит в порядок этого мальчишку. Мальчишку с чертовски привлекательным торсом, с сильными руками… Олеся сдёрнула покрывало с кровати, постелила его на журнальный столик у окна. Импровизированная гладильная доска вышла так себе, но лучше, чем ничего. Олеся включила утюг, подождала пару минут и принялась за работу, предварительно приложив к нагретой поверхности пальцы, которые, конечно, обожглись. Олеся вела утюгом по брюкам, рисуя стрелки, разглаживая каждую складочку. Движения были выверенными, почти механическими, но мысли разбегались тараканами. Она чувствовала его взгляд на своей спине. Чувствовала, как Витя Пчёлкин смотрит на её волосы, рассыпавшиеся по плечам лёгкой волной, на то, как платье облегает пятую точку, когда она наклоняется над столиком. Знала, что смотрит. И от этого знания внутри разгорался тот самый горячий спазм, который она так отчаянно пыталась погасить. Она закончила с брюками, аккуратно повесила их на спинку стула и взялась за рубашку. Хлопок без примесей полиэстера и прочей ерунды. Дорогая вещь. Олеся вела утюгом по воротнику, по манжетам, по спине, разглаживая каждый залом. В комнате стояла тишина, нарушаемая лишь лёгким шипением пара. И в этой тишине Олеся вдруг поймала себя на том, что ей нравится быть здесь. Нравится гладить его рубашку. Нравится заботиться о нём вот так. По-хозяйски. По-женски. -Готово – Выдохнула Олеся, отставляя утюг в сторону. Развернувшись, она протянула рубашку Вите Пчёлкину, который всё это время молчаливо стоял за её спиной – И причешись. Без слёз не взглянешь. Витя Пчёлкин послушно натянул рубашку, застегнул пуговицы, затем брюки. Смотрелся отлично. Как сказала бы её мама — жених. Идеально сидящая по фигуре ткань, свежий, аккуратный вид. Только волосы по-прежнему торчали в разные стороны, создавая полный диссонанс с выглаженной одеждой. -Прижми зад - Скомандовала Олеся, кивая на стул. Витя Пчёлкин сел. Она зашла ему за спину, взяла с тумбочки флакон с гелем, который чудом не затерялся в вулканическом извержении его чемодана, и выдавила на ладонь больше, чем он, наверное, использовал обычно. Олеся запустила пальцы в его волосы. Мягкие. /Боже, какие они мягкие./ Цвета ржи, цвета осени, цвета всего тёплого, что только есть на свете. Светлые пряди переливались в утреннем свете, льющийся из окна. Отливали золотом и медью одновременно. Олеся водила пальцами по его голове, распределяя гель, укладывая волосы так, чтобы они лежали ровно, а не торчали нелепым ёжиком. Ей странным образом нравилось это занятие. Нравилось чувствовать пальцами эту мягкость, эту теплоту. Нравилось, как Витя Пчёлкин замер и даже, кажется, перестал дышать. Нравилось, как он прикрыл веки, отдаваясь её прикосновениям, словно кот. Если бы он начал мурлыкать Олесе бы тоже понравилось, но волосы были уложены, и она отстранилась вопреки желанию копаться в его волосах. -Готов красавчик. Пошли. -Это ты мне или себе комплимент сделала? Олеся проигнорировала вопрос, подхватила свою сумку и пошла к двери. Они спустились на первый этаж, где ждал завтрак, за который Олеся была готова продать душу дьяволу. Ресторан при гостинице оказался небольшим, но уютным помещением с тяжёлыми бархатными шторами и белыми скатертями. За дальним столиком, у окна, их уже ждали. Роман сидел с краю, широко улыбаясь. Рядом с ним расположился мужчина постарше, лет тридцати пяти, с короткой стрижкой и цепким, неприятным взглядом серых глаз. Олеся такого типа мужчин не любила. Слишком уверенные в себе, слишком наглые, слишком опасные. Таким палец в рот не клади — по локоть откусят. Рядом с ней шло ровно такое же создание. Стоит признать, очень красивое создание. Сотворённое её золотыми рученьками из того, что дала природа. -О, москвичи - Роман поднялся, приветственно махнул рукой, обрисовывая стол - Проходите, завтрак стынет. Витя Пчёлкин уверенно шагнул вперёд, но Олеся заметила, как он на долю секунды задержал руку на её пояснице, подталкивая к столу. Жест собственника. Или же защитника. Она не стала задумываться. Оба варианта были в разных плоскостях неплохи. -Знакомьтесь - Роман кивнул на мужчину с серыми глазами - Это Сергей. Серый, если по-нашему. С Пчёлой уже знакомы. Он с нами в доле. -А это… - Витя Пчёлкин перехватил инициативу, слегка выдвигаясь вперёд, загораживая её собой от оценивающего взгляда Сергея. Взгляда, которым смотрят на товар, а не на человека - Олеся. Моя... -Он запнулся на долю секунды - мой бухгалтер. Наш бухгалтер. Олеся внутренне усмехнулась, но снаружи лишь дёрнула правой бровью. /«Мой бухгалтер». Не «наш», а сначала «мой». Оговорочка по Фрейду, Пчёлкин. Или же не оговорочка…/ Но вслух она ничего не сказала. Только улыбнулась профессионально-вежливой улыбкой и протянула руку для пожатия. Сергей пожал её руку, задержав в своей чуть дольше положенного рамками приличия. Витя Пчёлкин едва заметно напрягся. Олеся почувствовала это напряжение кожей. Где-то глубоко внутри шевельнулось довольное, почти щекочущееся чувство. Олеся опустилась на стул, Витя Пчёлкин плюхнулся рядом. Так близко, что их колени соприкоснулись под скатертью. Она не отодвинулась. И он, кажется, это заметил, потому что его наглая ручонка в ту же секунду оказалась на её колене. Олеся ручонку Вити Пчёлкина убирать не стала. Неудобно перед всеми, да и тепло от него, а здесь как-то зябко. Стол ломился от яств, будто здесь ждали не двоих гостей, а целую делегацию. Блины, красная и чёрная икра, сёмга, сырная и колбасная нарезка, свежие овощи. Всё это насмехательство над простыми гражданами Союза соседствовало с графином прозрачной жидкости, которая явно была не компотом. Роман радушно разлил по рюмкам водку. -За встречу! - Провозгласил он, поднимая свою рюмку. Олеся нехотя, но всё же выпила. Бухать с утра было не в её реалиях, но ради денег, которые эти двое могли вложить в их дело, могла выпить и съесть всё, что ей предложат. Разговор потёк неторопливо, чётко по делу. Роман рассказывал о питерских реалиях, о том, как сейчас дышится «бизнесу» в культурной столице. Сергей больше слушал, изредка вставлял короткие, веские фразы. Витя, как всегда, пытался держать марку, но то и дело косился на Олесю — то ли проверяя, не скучает ли она, то ли любуясь. Она бы хотела знать, что творится в его светлой голове, но забраться туда, к сожалению, не могла. Олеся слушала вполуха, прикидывая в уме цифры. Логистика, откаты, доля Кабана и Серого. Всё сходилось. Схема была рабочей. Они в таком плюсе, что она сможет сменить Volvo на BMW с первой же партии. Она уже открыла рот, чтобы задать уточняющий вопрос по поводу транспортировки через границу с Прибалтикой, как вдруг Сергей, до этого почти не обращавший на неё внимания, вперил в неё свои серые глазища. -А ты, значит, у нас мозг - Сказал мужчина, и в голосе его послышалась насмешка - Сколько тебе? Олеся замерла. Вопрос прозвучал настолько бесцеремонно, что Роман даже перестал жевать. Витя Пчёлкин напрягся, но промолчал, только рука его под столом сильнее сжала её колено предупреждая. Этот жест означал призыв к молчанию. К тому, чтобы она заткнулась и проглотила неуважение. Но Олеся вместо этого выдержала паузу ровно столько, сколько нужно, чтобы показать, что она не собачка, которая по первому свистку отчитывается, а равный игрок и спокойно посмотрела Сергею в глаза. -Двадцать три - Ответила Олеся так же ровно, глуша рвущиеся наружу маты - А вам? -Тридцать один - Сергей усмехнулся и откинулся на спинку стула, с вызовом глядя на неё, явно ожидая, что она сейчас начнёт мямлить или оправдываться за молодость. -Удивительно - Проговорила она с расстановкой. Олеся чуть склонила голову набок, изобразив на лице вежливую задумчивость - Судя по уму, вы намного моложе. Повисла тишина. Роман поперхнулся и закашлялся в салфетку. Сергей несколько секунд переваривал услышанное, потом его брови поползли вверх. А Витя Пчёлкин с такой силой сжал её коленную чашечку, что мог бы её вырвать. -Да, я молодо выгляжу… - Начал Сергей и вдруг осёкся. Глаза его сузились в тонкую ниточку - Погоди. Это оскорбление? -Нет, что вы - Голос её звучал бархатисто, почти ласково. Будто она не наживала себе врага, а делала комплимент - Просто подмечание. Причём достаточно тактичное, в отличие от вашего вопроса о возрасте. Женщин о таких вещах не спрашивают — будь ей шесть или шестьдесят шесть. Ну, это, конечно, в интеллигентном, цивилизованном обществе. Витя Пчёлкин, который до этого сидел как на иголках, сжал её ляшку под столом так, что Олеся едва не пискнула. Он наклонился к самому её уху, горячее дыхание обожгло кожу. -Ты щас допиздишься. Завали - Прошипел он одними губами. Витя Пчёлкин выпрямился и расплылся самой беззаботной из своих улыбок. Он убрал руку с её ноги, хлопнул ладонями по столу и подался вперёд, переключая внимание на себя - Слышь, мужики, а ночи белые у вас уже прошли? Мы хотели прогуляться, Невский посмотреть, разведённые мосты. Говорят, красота неописуемая, когда ночью мосты разводят. Роман смене темы определённо обрадовался и инициативу подхватил. -Да какие белые ночи, Пчёла? Июль на исходе. В конце июня они были, а сейчас уже темнеет прилично. Но мосты разводят всё равно, это да. Сходите, обязательно сходите. -Эх, жаль - Витя Пчёлкин картинно вздохнул, но тут же оживился – Смотрю музыка у вас играет живая. Медляки, все дела. Люди танцуют. Олеся Юрьевна, пойдём, растрясём завтрак. Пошли-пошли – Он наклонился к её уху, не заметив особого энтузиазма – Чё ты села? Пошли, говорю. Я тебя спасаю, дура. Олеся хотела возразить, сказать, что она терпеть не может танцы, что у неё ноги болят от туфель, что вообще-то она приехала работать, а не страдать ерундой. Но Витя Пчёлкин уже тянул её за руку, поднимая со стула, и его голубые глаза смотрели с такой отчаянной мольбой, смешанной с привычной наглостью, что язык прилип к нёбу. В центре зала он резко развернул её к себе, положил одну руку на талию, другую взял в свою. Олеся замерла, чувствуя себя нелепо и скованно. Пары вокруг двигались плавно, кто-то даже кружился, а они стояли посреди паркета, как два истукана. -Танцевать хоть умеешь, спаситель? – Ядовито буркнула Олеся. -Не-а, по ходу дела научусь. Витя Пчёлкин повёл неуклюже, но старательно. Наступал на ноги, сбивался с ритма, но держал её крепко, не давая вырваться. Олеся поначалу пыталась командовать, говорить, куда ставить ногу, но потом махнула рукой на эту несчастную правильность и просто пошла за ним, позволяя вести. Странно, но в какой-то момент тело перестало сопротивляться, мышцы расслабились, и она поймала его ритм. Неправильный, сбивчивый, но его. Витя Пчёлкин притянул её чуть ближе. Их груди почти соприкоснулись. Олеся почувствовала жар его тела сквозь тонкую ткань платья, запах его кожи, смешанный с одеколоном. Сердце забилось чаще. Они сделали несколько кругов по залу, и Олеся вдруг перестала замечать окружающих. Исчезли Роман с Сергеем за столиком, исчезли другие пары, исчез даже сам ресторан. Остался только Витя Пчёлкин, его тёплая ладонь на её спине, его дыхание над ухом и этот странный, неправильный танец. Олеся смотрела на этого мальчишку и думала, что у него невероятно красивые глаза. Чистые, как небо после дождя. И ресницы длинные, чёрные, не подходящие к светлым волосам, в которых она путала пальцы. И губы... губы, которые она так долго не позволяла себе замечать. Витя Пчёлкин, будто уловил её взгляд на своих губах, и чуть наклонил Олесю, как в настоящем танце, поддерживая за талию. Олеся инстинктивно ухватилась за его плечи, чувствуя под пальцами тепло и напряжённые мышцы. В этот момент, когда она была слегка отклонена назад, когда её голова запрокинулась, открывая шею, он наклонился и поцеловал её в уголок губ. Не так как в прошлый раз, вчера. Ближе к центру. Намного ближе. Лёгкое, почти невесомое касание. Губы к губам, на одно мгновение, от которого по всему телу пробежал разряд тока. Олеся замерла, не в силах пошевелиться. А когда он выпрямил её, возвращая в вертикальное положение, она вдруг почувствовала, как губы сами собой расплываются в улыбке. Глупой, нежной, совсем не её. Он смотрел на неё с надеждой и страхом, будто ожидал пощёчины, прилюдной казни. Но Олеся вместо этого приподнялась на цыпочки, насколько позволяли туфли, и ткнулась носом в его гладко выбритую щёку. Кончиком носа водила по коже, вдыхая его запах, чувствуя тепло, жмурясь от удовольствия. В голубых глазах плясали те самые чёртики, но теперь к ним затесалось что-то новое. Что-то, от чего у Олеси подкашивались колени. /Боже, я же с тобой стала совсем ручная./ Музыка закончилась. Последние аккорды растворились в воздухе. Олеся вдруг остро осознала, что они стоят посреди зала, обнявшись, и на них смотрят люди. Витя Пчёлкин нехотя разомкнул руки, но её ладонь не отпустил. Так и повёл обратно к столику, переплетя их пальцы. За столом их встретили маслянистыми улыбками. Роман одобрительно кивнул, разливая остатки водки по рюмкам. Сергей смотрел иначе. Цепко, изучающе, будто прикидывал, сколько эта картина, в её лице, может стоить на аукционе. -Ну вы даёте - Хмыкнул Роман, пододвигая им рюмки - Прямо как в кино. Любовь-морковь. Олеся дёрнулась, будто её током ударило. Слово «любовь» резануло по нервам острее, чем любое оскорбление. Любви у неё с Витей Пчёлкиным не было и быть не могло. Да, красивый мальчик. Да, ухаживает. Да, пару раз почти поцеловались. Да, она хотела его так, что кровь стыла в жилах. Но любви не было. И не будет. -Нет - Выпалила Олеся слишком быстро. Слишком громко. Громче, чем планировала - Какая любовь? Мы просто... танцевали. Она чувствовала, как Витя Пчёлкин, всё ещё державший её за руку под столом, чуть сильнее сжал пальцы своей ручищей. Олеся покосилась на него и заметила, как дёрнулась его щека, о которую она совсем недавно тёрлась носом. Едва заметно. Будто он съел что-то горькое. Но он промолчал. Только руку убрал и Олесе от этого стало необычно пусто, одиноко, холодно. -Понятно – Сергей перевёл взгляд с неё на Витю Пчёлкина и обратно, усмехаясь одними уголками губ - Слушай, бухгалтер. Я тут кое-чего недопонял в твоих расчётах. По поводу доли посредников. Может, встретимся вечером, обсудим спокойно? Без лишних ушей. Он кивнул в сторону Вити Пчёлкина и Романа, давая понять, кого именно считает лишними ушами. Витя Пчёлкин напрягся. Олеся почувствовала это кожей, хоть он и сидел неподвижно. -В ресторане - Добавил Сергей - Здесь же, часиков в восемь. Посидим, поужинаем, ты мне разжуёшь доходчиво. Олеся пожала плечами. В конце концов, это был рабочий момент. Клиент хочет уточнить детали — её работа объяснить. Тем более такой клиент, от которого зависит половина прибыли. -Хорошо - Кивнула она - В восемь так в восемь. Я приду. Она не смотрела на Витю Пчёлкина, но чувствовала, как от него волнами расходится что-то тяжёлое, почти осязаемое. Что-то похожее на густые чёрные тучи перед грозой. Тишина за столом повисла на пару секунд, пока Роман не хлопнул в ладоши. -Ну и отлично! Значит, завтра встречаемся, все детали обсуждаем. А сегодня — отдыхайте. Пчёла, может, в сауну сходим? Венички, парилка, девочки. -Не. Не сегодня - Голос Вити Пчёлкина прозвучал ровно, даже слишком. Олеся знала его не так долго, но получше многих, отказ от «девочек» в его случае — синдром температуры на стадии лихорадки - Устал что-то. Посплю. Они допили, обменялись ничего не значащими фразами, попрощались до завтра. Роман с Сергеем направились к выходу из гостиницы, а Олеся с Витей остались вдвоём в пустом холле. -Ну, я пойду к себе - Сказала Олеся, чувствуя себя странным образом виноватой - Отдохну, отчёты посмотрю... Витя Пчёлкин молчал. Только смотрел на неё своими голубыми глазёнками, и в этом взгляде было столько всего, такая гамма эмоций, что Олеся поёжилась. Она засеменила к лестнице быстрыми шагами, чтобы сбежать от него и странного чувства вины. Витя Пчёлкин шёл следом, будто телохранитель. На втором пролёте, когда до номеров оставался всего один этаж, Витя Пчёлкин вдруг догнал её, развернул за плечо и прижал к стене. Резко. Жёстко. Так, что Олеся ударилась лопатками о холодную штукатурку и ахнула. -Ты чё творишь? - Выдохнула Олеся, пытаясь оттолкнуть его. Но он не отпускал. Навис сверху, упёршись руками в стену по обе стороны от её головы. В глазёнках его не было привычной игривости. Только что-то тёмное, обжигающее, от чего у Олеси перехватило дыхание. -Это ты чё творишь? - Голос его звучал хрипло, сдавленно. Почти рычал от… От чувства, которое Олеся не хотела идентифицировать - Совсем дура? Ты видела, как он на тебя смотрит? -Как клиент смотрит на бухгалтера, считающего его деньги - Огрызнулась Олеся, хотя сердце колотилось где-то в горле. Не от страха. От близости. От слишком близкой близости… -Не клиент он – Витя Пчёлкин приблизил своё лицо, искажённое злостью, так близко, что их носы почти соприкоснулись - Он бабник ещё тот. И ты сама к нему на ужин идёшь. -Это деловая встреча, Пчёлкин. Ты вообще слышал слово «бизнес»? Или у тебя в голове одни... Она не договорила. Потому что Витя Пчёлкин вдруг выдохнул, шумно, прерывисто, будто устал с ней бороться за неё же, и прижался лбом к её лбу. Олеся боялась ни то что говорить. Олеся боялась дышать, чтобы не спугнуть этот момент. Момент, когда он был так близко, что она видела его густые ресницы, каждую крапинку в радужке, лёгкую щетину над верхней губой, которую ещё утром она не замечала. От него пахло одеколоном, табаком, водкой и тем особенным запахом, который Олеся не могла описать. Что-то только его, от чего внутри всё переворачивалось. -Лесь - Выдохнул Витя Пчёлкин, протягивая свою гадкую /тёплую/ ручонку к её щеке - Я не хочу, чтобы ты с ним одна оставалась. Совсем не хочу. -Вить - Тихо сказала она, прикрывая веки и потираясь щекой о грубоватые пальцы - Это работа. Я большая девочка, сама за себя могу постоять. Знаю, как вести себя с такими мальчиками. Помнишь, как я у тебя в офисе бутылку выбила? В первый день. -Помню – Витя Пчёлкин усмехнулся, но усмешка вышла кривой - Только он не такой как я. Этот хуже. Я понимаю слово «нет» от женщин. А он просто так не отстанет. -Отстанет. Ему интересна не я. Ему интересны деньги - Олеся положила ладони ему на грудь, чувствуя, как бешено колотится сердце под рубашкой. Кожа под хлопковой тканью была такой тёплой, почти горячей, и от этого руки будто приклеились. -Ты себя в зеркало видела? В этом платье? С этими волосами? Да он слюни пускал весь завтрак, пока ты не видела. Олеся открыла рот, чтобы возразить, но не нашлась, что сказать. Потому что, кажется, она действительно не замечала. Или не хотела замечать, потому что истолковывала эти взгляды как пренебрежительные, какие в их мире на женщин бросали нередко, или потому что была увлечена другим мальчи… мужчиной. Мужчиной, в глазах которого она сейчас тонула, и спасения не видела, потому что там, на берегу этого бескрайнего моря, её ловили его же руки. Мужчиной, с которым стояла в неприличной близости на лестнице старой ленинградской гостиницы, совсем не переживая о других постояльцах. Впервые в жизни ей было абсолютно плевать на порядок, на правила, на то, что подумают люди. -Пчёлкин, а ты за мою безопасность волнуешься или ревнуешь? -Бешусь – Поправил Витя Пчёлкин, перекладывая обе свои ручонки на её щёки, и Олеся тут же этому чересчур интимному жесту улыбнулась - От того, что не могу запереть тебя в номере и никуда не выпускать. Не могу тебя спрятать от чужих глаз, не могу защитить. Я тебя закрою — ты в окно вылезешь, запрещу — назло сделаешь. За это ты мне и нравишься. За то, что даже если ты когда-то будешь принадлежать мне, ты останешься собой. Моя, но отдельная... Как это слово… Когда самостоятельная, со своими тараканами, мыслями. -Личность – Прошептала Олеся, проводя ладонью по его щеке. Раньше бы она на рассуждения Вити Пчёлкина об их гипотетическом «вместе», насыпала пару хлёстких комментариев. Сейчас Олеся его рассуждениями вполне довольна. Было в них здравое зерно – Вить, а ты про Невский серьёзно говорил там за столом, про мосты? Сходим ночью? -Сходим. Иди, собирайся на свою свиданку. И это, Лесь… Я в номере буду на всякий. Если что не так пойдёт — приходи, звони. Время до вечера тянулось бесконечно. Олеся пересмотрела отчёты раз пять, цифры прыгали перед глазами, складываясь не в баланс, а в голубые глаза и наглую улыбку. Она раздражалась на себя, на эти дурацкие мысли, на то, что то и дело ловила себя на прислушивании — не раздастся ли из-за стены звук, не зашуршит ли дверь соседнего номера. Но за стеной было тихо. Витя Пчёлкин, кажется, спал. К восьми Олеся спустилась в ресторан. Переоделась в более строгое платье — чёрное, с глухим воротом, длиной чуть ниже колена. Волосы стянула в тугой узел на затылке, ни одной выбившейся пряди. Макияж почти отсутствовал. Будущая сделка требовала серьёзного лица, а не декольте. Сергей уже сидел за столиком в углу, потягивая какой-то янтарный напиток из широкого стакана. При виде Олеси он поднялся, растянул губы в улыбке, которая должна была изображать радушие, но больше напоминала оскал. -Олеся, присаживайся. Выглядишь… официально. -Может, потому что я — официальное лицо, представляющее интересы своей фирмы? – Олеся опустилась на стул, положив на колени сумочку. Ближе к себе, подальше от него. Подальше от его липких взглядов. Сергей достал бумаги, разложил на столе, и они принялись за обсуждение. Цифры, проценты, доли, риски. Олеся говорила сухо, по делу, чётко отвечая на каждый вопрос. Сергей слушал внимательно, кивал, задавал уточняющие вопросы. Полтора часа пролетели незаметно. В какой-то момент Олеся поймала себя на мысли, что этот мужик, при всей неприязни к ней, действительно разбирается в том, о чём говорит. Не тупой бандит, а вполне себе делец. Но хорошо всё быть не могло, это было бы не в правилах их мира. Олесе казалось, она моргнула, и вот уже Сергей нёс какую-то околесицу не по делу. Олеся слушала вполуха, механически кивая, но где-то на третьем анекдоте поняла, что ещё минута и пошлёт. Новый партнёр всё-таки, неудобно как-то. Она встала из-за стола в пятнадцатый раз за вечер, доплелась до туалета и посмотрела на себя в зеркало. Глаза блестели от выпитого. Духота, вино, этот его голос, масляный взгляд, скользящий по вырезу платья. /Фи, какая мерзость./ Вернувшись, Олеся допила остатки вина в бокале. Мысленно уже была в номере, снимала туфли, стирала эту дурацкую помаду и падала лицом в подушку без задних ног. Сергей, словно не замечая её отсутствующего взгляда, пододвинулся ближе. Рассказывал про каких-то баб в Сочи, про Волгу, купленную на первые серьёзные бабки. Рука его, тяжёлая, потная и мерзкая, накрыла её запястье. Олеся дёрнулась, но руку не убрала. /Странное дело./ Внизу живота разлилось тепло. Плавное, тягучее. Потом жаркое, как расплавленный металл. Голова сделалась ватной, но мысли остались острыми, как бритва. Олеся смотрела на Сергея и вдруг поймала себя на том, что разглядывает его губы. Отвращение, которое она испытывала к нему ещё пять минут назад, куда-то улетучилось. Остался только этот странный, нарастающий жар. -Может, продолжим в более… интимной обстановке? - Сергей плотоядно улыбнулся, облизнув губы. Олеся молчала, гипнотизируя его взглядом. В голове было пусто, но одна мысль всё же крутилась. /Это не алкоголь./ Слишком знакомо. Слишком похоже на тот кошмар, который она закопала глубоко внутри пару лет назад. Она медленно, не глядя, правой рученькой нащупала на столе нож для мяса. Холодная сталь резанула по пальцам, но это странным образом было даже приятно. Резко, неожиданно для Сергея, она прижала зубья к тыльной стороне его ладони, которой он всё ещё сжимал её левую руку. С силой. Не до крови, не протыкая, но чтобы почувствовал. -Что в бокале? - Голос прозвучал глухо, но твёрдо. Пугающе. -Тише-тише, сумасшедшая. Вино - Сергей дёрнулся, но Олеся надавила сильнее, и зубья впились в кожу. Проступила алая капель. Его ухмылка сползла, глаза заметались по залу ресторана - Виагра… бабская. И ЛСД. Чуть-чуть, чисто для настроения… Олеся отпустила нож. Сергей отдёрнул руку, зажимая рану, глядя на неё со смесью страха и недоумения. Она уже не видела его. Внутри всё клокотало, но не от наркотика, а от ледяной ярости. /Пчёлкин был прав./ Развернувшись, Олеся пошла к номерам. Быстро, почти бегом, не разбирая дороги. Ноги сами принесли к нужной двери. Кто-то там есть, с кем-то он ушёл. Какая разница. Оставаться одной было нельзя. Если этот урод решит довести дело до конца, она даже торшером втащить не сможет. Руки тряслись, пальцы не слушались. Олеся ударила кулаком в дверь раз, другой. Тишина. Потом шаги. Лязгнул замок. Дверь распахнулась. Витя Пчёлкин стоял на пороге в одних трусах. Волосы дыбом, на лице сначала проявилось недоумение, потом тревога. Он шагнул вперёд, в коридор, засвечивая перед снующими постояльцами свой полуобнажённый видок, и, не спрашивая, подцепил пальцами её подбородок. Голубые кругляшки, встревоженные, внимательные, смотрели Олесе в самую душу. -Сама или…? -Сергей - Выдохнула Олеся - Какая-то бабская виагра и ЛСД. Витя Пчёлкин дёрнулся, будто его ударили. Челюсть сжалась, желваки заходили ходуном. -Убью мразоту. Заходи. Он втащил её в номер за шкирятник и захлопнул дверь. Посадил на диван, наконец прикрылся махровым халатом, и сунул ей в руки стакан воды. Олеся пила жадно, чувствуя, как огонь внутри немного стихает. Смотрела, как он заметался по комнате, схватил телефон, затарабанил пальцами по цифрам. Зрачки расширены настолько, что голубую радужку стало не видно, склеры налиты кровью, пальцы дрожат и тычат по кнопкам с остервенением. Олеся поднялась. Туфли всё ещё были на ней, сковывая ноги, платье по ощущениям встало колом. Ноги стали ватными. Она подошла сзади и накрыла его руку с телефоном своей. -Завтра разберёшься - Голос сел, пришлось прокашляться - Пожалуйста. Давай просто ляжем спать. Витя Пчёлкин замер. Посмотрел на неё, потом на телефон в своей руке. Медленно, будто через силу, разжал пальцы. Телефон глухо стукнулся о тумбочку. Он повернулся к ней. В глазах стояла знакомая борьба. С самим собой. Олеся скинула туфли, не поправляя носочек к носочку, подошла к кровати, встала спиной к Вите Пчёлкину. Пальцы скользили по замочку молнии, но не могли зацепиться. Проклятая молния никак не хотела поддаваться. Мелкая дрожь превратилась в крупную. -Помоги. Он подошёл. Встал почти вплотную. Олеся чувствовала дыхание на затылке, жар, исходящий от тела. Пальцы его, тёплые, уверенные, коснулись шеи под волосами, нащупали замочек. Молния послушно поползла вниз, обнажая позвонок за позвонком. Когда ткань разошлась до конца, Олеся повернулась к нему лицом. Бретельки скользнули с плеч. Чёрное платье упало к ногам и растеклось по полу бесформенной лужей. Витя Пчёлкин стоял не шевелясь. Голубые, ясные глаза медленно, с какой-то обречённостью, проехались по ней. Тонкое кружево белья, изгиб бёдер, ключицы, грудь, прикрытая, но так явно проступающая сквозь ткань. Он сглотнул. Кадык дёрнулся. -Я дам футболку - Голос сел до хрипоты. Он смотрел только в карие глаза напротив. Изо всех сил, до боли напрягаясь, не давая себе опустить взгляд ниже лица. Совесть дралась с желанием. Желание побеждало. Под халатом, в белье чувствовалось шевеление. Но он держался. -Мне всегда казалось - Олеся склонила голову набок, глядя на него из-под ресниц - что ты хочешь меня раздеть. А не одеть. Витя Пчёлкин молчал. Только желваки заходили на скулах. Слишком тяжело дышал. Слишком явно пульсировала жилка на шее. Она, наверняка, видела все его метания даже в таком состоянии. Олеся шагнула к нему. Сама. Вплотную. Пальцы её, всё ещё дрожащие, скользнули по его груди, нащупали пояс халата. Халат распахнулся. Она прижалась носом к его шее, втягивая носом запах. Ладони легли на грудь, где колотилось в бешенном ритме сердце. -У тебя мурашки – Прошептала, когда кожа под её пальчиками покрылась пупырышками. Витя Пчёлкин зажмурился на секунду, сжав кулаки, чтобы не сорваться. Её прикосновения жгли, адреналин плавил мозг. Она была такая податливая, тёплая, пахла вином, сексом и страхом… И она хотела его. Он чувствовал это кожей. Но это была не та Олеся. Не та, что пилит его за каждую копейку, не та, что спит на его плече, завернувшись в одеяло, пахнет тяжёлым арабским парфюмом и чем-то чисто физиологически приятным… /Блять, как же она вкусно пахнет. Сладко, нежно./ Эта Олеся была под кайфом. Беспомощная. Чужая. Она поднялась на цыпочках, потянулась к его губам, но Витя Пчёлкин резко отвернул голову. Мягкие, горячие губы ткнулись в щёку. Олеся не отстранилась. Тёрлась носом о его скулу, о линию челюсти, жадно, как ручная зверюшка. Витя Пчёлкин терпеть не мог подобного рода нежности, но когда это делала Олеся, всякий раз он замирал на месте, позволяя её носику ласково касаться своей кожи. -Давай спать – Выдавил он из себя. -Давай. Он выдохнул. С облегчением, с горечью, с чем-то ещё, чему названия не было. Если бы начала сопротивляться, точно бы не сдержался. Сбросив халат, Витя Пчёлкин лёг на свою половину кровати. Олеся залезла под одеяло, свернулась калачиком на другом краю. В жёлтом свете бра он видел её лицо. Тёмные, бездонные глаза смотрели прямо на него не мигая. Изучали. Сверлили. Что-то в этом взгляде притягивало сильнее магнита. -Что у тебя в голове сейчас? - Спросил хрипло, пытаясь разрядить неловкую тишину - Цифры? Знал, как она любит считать. Всё подряд. Ступеньки, шаги, буквы в тексте. Это был её способ удержать контроль в мире, который постоянно норовил выскользнуть из рук. Завтра она будет корить себя за то, что потеряла этот контроль. Он был уверен. -Нет - Прошептала Олеся дрожащим голосом - Обними меня. Витя Пчёлкин завис. Сердце пропустило удар. В её глазах не осталось ни следа наркотического дурмана. Только какая-то щемящая тоска. Глубокая, выворачивающая наизнанку. Он медленно, боясь спугнуть, протянул руку и притянул её к себе. Олеся прижалась всем телом, уткнулась лицом в его шею. Чувствовал, как она дрожит. Мелко, часто, как в лихорадке. Хотел прекратить её дрожь, усмирить страх и начала гладить её по спине. Просто гладить, без подтекста, успокаивать, как ребёнка. -Мне страшно - Выдохнула Олеся так тихо, что он скорее угадал слова, чем услышал. Словно призналась в самом страшном грехе. Словно сдалась. -Всё хорошо. Я здесь. Ты в безопасности. Витя Пчёлкин гладил её по спине, чувствуя, как дрожь постепенно отступает. Мир за окном спал. А здесь, в этой маленькой комнате с жёлтым светом и их сплетёнными телами, случилось что-то очень важное. Олеся, всегда собранная, всегда контролирующая себя и всё вокруг, искала у него защиты. Не у цифр, не у своего безумного расписания, а у него. -Я часто думаю последнее время… - Заговорила она тихо, водя пальцем по его груди, где бешено колотилось сердце - Насколько далеко мы можем зайти? Рэкет, наркотики, убийства. Вроде понимаю — неправильно. А соскочить не получится. Адреналин… деньги… - Олеся замолчала, собираясь с мыслями - Вспоминаю, как меня в пионеры принимали. Клялась жить, учиться, как Ленин завещал, Родину любить. У одноклассницы отец коммерсом был, шмотки из Турции таскал. Я боялась даже смотреть на них. Думала — увидят с банкой Pepsi, на комиссию вызовут, из пионеров выпрут. Предательницей Родины стану. А сейчас… - Она горько усмехнулась - Союз разваливается. Зарабатываем бешеные бабки на том, за что лет на тридцать засадить могут. Витя Пчёлкин слушал внимательно. Он повернул голову, коснулся губами её макушки. В нос ударил запах мускуса, амбры, страха, усталости. Молчал, потому что не что сказать. /Что тоже боюсь? Что тоже завяз по уши? Что любое «соскочить» для нас обоих — пуля в затылок?/ -Мне тоже страшно - Наконец выдавил, посылая к чёрту эти нравоучения о проявлении мужской слабости. Он слаб, он боится и ей в этом было не стыдно признаться - Страшно, что сами залезли в эту яму и закапываемся глубже - Он помолчал, нащупывая в голове нить разговора - Я в школе жвачки продавал, наклейки. Потом понял — много не заработаешь. Армия на горизонте замаячила, в Афган не хотелось. По здоровью откосить думал — курил же с четырнадцати, надеялся на лёгкие, а нихрена, хоть в космос. Пришлось вертеться. С пацанами связался, которые фарцем серьёзно занимались. Там немного, здесь чуть-чуть — купил военник, от родителей съехал, шмотьё импортное появилось. Шестёрка круче, чем у бати. Понюхал, как бабки пахнут, и понеслось. Рижский рынок крышевали, потом больше. Пришлось научиться обманывать, воровать, убивать… пытать. Сейчас хоть и хернёй занимаемся, но есть уверенность, что завтра с голода не сдохнем. Все на иномарках, в своих хатах. Не так, как родители жили. Всю жизнь государству отдали, а получили пенсии копеечные. И те, мрази, задерживают. -Думаешь, у нас когда-нибудь получится… жить нормально? Витя Пчёлкин замолчал. Нормально — слово из другой жизни. Той, где были пионерские галстуки, вера в светлое будущее и понятие «честный труд». -Не уверен - Честно ответил он - Мне двадцать два в этом году. Родители про семью постоянно в уши льют, про внуков. А я хрен знает, как в таком мире можно жениться, детей растить. Одному тоже тошно. Всем иногда нужен кто-то рядом. -Ты любишь Олю - Тихо сказала Олеся. Не спросила. Утвердила. И была права - Она замужем за твоим другом. Вместе вам не быть, но ты её любишь. Не женись, Вить. Влюбится в тебя какая-нибудь девчонка, а ты… Ты не сможешь дать ей взаимность. Будешь жить с ней, потому что надо, а она будет страдать. -Почему ты не думаешь, что я могу полюбить другую? -Какую? -Какую-нибудь… - Витя Пчёлкин провёл пальцами по её лопаткам, едва касаясь тонкой кружевной ткани бюстгальтера. По коже Олеси побежали мурашки. Он чувствовал, как под тканью твердеют соски на груди, которой она прижималась к нему. Но главное было не это. Главное было то, что от неё не хотелось бежать, не хотелось сбросить её с груди и передвинутся подальше на край. Олеся лежала на нём так, будто это было её место. Будто он весь был сделан под неё, а она, что странно, для него - Другую. -А ты этого хочешь? -Хочу. Конечно, хочу. Любить ту, кто не любит тебя… больно – Он горько усмехнулся, устремляя глаза в потолок - Но себя не заставишь. Может, появится однажды. Не буду загадывать. Он прижал её крепче, вдыхая запах волос. Мысли об Оле, о невозможности быть с ней, отступили. Здесь и сейчас была только Олеся. С ней всё было иначе. Каждый такой разговор был интимнее любого секса. Каждое прикосновение разжигало пожар внутри. И, чёрт возьми, Витя Пчёлкин не хотел её ни с кем делить. Одна мысль о том, что она может лежать вот так ещё с кем-то и говорить о всякой ерунде, заставляла кровь кипеть. -Ты очень красивая - Прошептал он, касаясь пальцами её щеки. Провёл по скуле, по линии челюсти, будто запоминая. Олеся потянулась к нему, провела пальцами по его лицу — так же, как он по её. Медленно, словно пыталась выгравировать в памяти. -Если бы… Если бы её не было у нас бы могло что-то получиться. Глаза её закрылись. Всего на миг. Когда открылись, в них больше не было нежности. Была тоска. Глубокая, безысходная. Олеся улыбнулась, но улыбка вышла печальной, почти траурной. -Где можно покурить? -В туалете. Олеся встала и ушла, не оглядываясь. Витя Пчёлкин остался лежать, глядя в потолок. Слышал, как щёлкнул замок, как зажглась вытяжка. И наступила тишина. Время тянулось бесконечно. Пять минут. Десять. Пятнадцать. Когда дверь туалета наконец открылась, он уже не надеялся. Олеся вышла другой. Собранная. Холодная. Непроницаемая. Молча села на край кровати и начала натягивать на себя платье. Витя Пчёлкин смотрел, пытаясь прочитать хоть что-то на её лице. Пустота. -Ты куда? – Спросил, хотя уже знал ответ. -К себе - Голос дрогнул, словно она подавила всхлип - Не хочу тебя стеснять. Витя Пчёлкин молчал, глядя, как она застёгивает молнию, поправляет подол. Она не смотрела на него. Упрямо, гордо, как всегда. Как будто ничего не было. Как будто он ей никто. -Лесь. Олеся замерла. Рука её, уже потянувшаяся к двери, опустилась, но она не обернулась. Стояла спиной, и он видел, как вздрагивают её плечи. -Не уходи. Два слова. Коротких. Тихих. Сам не понял, как они вылетели. Он не собирался их говорить. Не собирался просить. Но сейчас, глядя на её прямую спину, на этот дурацкий узел на затылке, за который хотелось дёрнуть, чтобы волосы рассыпались по плечам мягкой копной, он понял — если она уйдёт, он сдохнет. Просто не заснёт. Будет лежать и слушать тишину за стеной, прикидываю, спит ли она там или считает свои дурацкие цифры, успокаиваясь. Олеся медленно, очень медленно, будто в замедленной съёмке, повернула голову. В полумраке комнаты он видел только блеск её глаз. Влажный. /У неё что, слёзы? Нагорная, у которой вместо сердца калькулятор, плачет? Из-за меня?/ -Вить… - Начала она, но голос сорвался на всхлип. -Не надо – Витя Пчёлкин поднялся с кровати, подошёл к ней и взял за руку. Пальцы её были ледяными. Он поднёс их к губам, подышал, согревая. Как дурак. Как мальчишка – Не надо ничего говорить. Просто… останься. Я не усну. И ты не уснешь. А вместе… вместе, может, и получится. Она смотрела на него долго, изучающе. Будто искала подвох. Но, видимо, не нашла. -Ты же понимаешь, что ничего не будет? Я под кайфом, ты… -Я знаю – Перебил он, не желая слышать это ещё раз из её уст. Не понимал почему, но ей от этого знания, было больно – Я просто хочу, чтобы ты была рядом. Просто спать. Обещаю. Витя Пчёлкин сам не знал, откуда в нём уверенность, что он сможет сдержаться. Что ему достаточно будет просто чувствовать её тепло. Но когда она кивнула, едва заметно, одними глазами — он выдохнул так, будто гору с плеч скинул. Олеся стянула платье через голову, бросила его на стул. Небрежно, совсем на себя не похоже. Она вновь осталась в кружевном белье, подсвеченная жёлтым светом бра. Витя Пчёлкин сглотнул, но заставил себя отвернуться. Подойдя к чемодану, порылся в этом вулканическом извержении своих вещей, выудил футболку. Протянул ей, не глядя. -На. А то замёрзнешь. Олеся взяла футболку, натянула через голову. Футболка была ей велика, сползала с плеча, закрывала бёдра. Идеально, чтобы он снова не… Чтобы ничего внизу тела не шевелилось. Она забралась под одеяло на ту же половину, где лежал он, прижалась к нему спиной. Витя Пчёлкин помедлил секунду, потом обнял её, притянул к себе и уткнулся носом в затылок. Волосы пахли едким сигаретным дымом, усталостью и чем-то неуловимо её. Через минуту дыхание Олеси стало ровным, глубоким. Она наконец заснула. А Витя Пчёлкин ещё долго лежал, боясь пошевелиться. Слушал, как бьётся её сердце под его рукой. И думал о том, что, кажется, пропадает. Окончательно и бесповоротно. Пропадает по собственному желанию и не хочет это останавливать. Утро ворвалось в комнату вместе с солнцем, наглым и ярким, пробивающимся сквозь неплотно задёрнутые шторы. Олеся открыла глаза и несколько секунд не понимала, где находится. Потолок был не её. Высокий, с лепниной, чужой. Запах знакомый, в какой-то степени привычный и… родной что-ли — табак, одеколон и что-то ещё. Что-то чужое. Металлическое, тревожное. Олеся повернула голову. Рядом было пусто. Подушка ещё хранила вмятину от головы, одеяло сбито. Но Вити Пчёлкина в кровати не было. Она села, прислушалась. Из ванной, доносился шум воды и какая-то возня. Она спустила ноги с кровати, поморщившись от холода пола. На ней была его футболка — мятая, большая, пахнущая им. Своё платье она нашла взглядом на стуле, но одеваться не стала. Просто поправила футболку, одёрнула, прикрывая бёдра, и бесшумно, босиком, пошла на звук. Чемодан Вити Пчёлкина по-прежнему сиротливо стоял в углу с откинутой крышкой, извергая содержимое. Из жерла этого вулкана на пол выползла голубая рубашка. Та самая, в которой он был вчера на ужине с той дивицей с ресепшена. Олеся скользнула по ней взглядом и замерла. Сердце пропустило удар. Рубашка была не просто мятой. Она была бурой. Вся. Рукава, ворот, грудь. Всё залито чем-то тёмным, страшным. /Кровь./ Олеся зажала рот рукой, чтобы не закричать. В висках застучало. /Витя…/ Она перевела взгляд на дверь ванной, приоткрытую на пару сантиметров. Из щёлки сочился свет и слышался шум воды. Собравшись с духом, она подошла ближе. Толкнула дверь. Картина, открывшаяся её глазам, была сюрреалистичной, как в дурном кино. Витя Пчёлкин стоял у раковины в одних брюках. Голый торс, светлые волосы ведущие вниз от пупка, напряжённые мышцы спины. Он смывал что-то с рук. Вода, кристально чистая в кране, в раковине становилась розовой, и уходила в слив с противным чавканьем. Руки Вити Пчёлкина по локоть были в красном. Он тёр их, мылил, снова смывал, но вода всё равно становилась алой. В зеркале над раковиной Олеся увидела его лицо. Бледное, спокойное, сосредоточенное. Без эмоций. Как у хирурга. Или у мясника. Витя Пчёлкин почувствовал её взгляд, поднял глаза. В зеркале их взгляды встретились. Руки его застыли под струёй воды. На долю секунды в голубых глазах мелькнуло что-то похожее на страх и отчаяние, но тут же исчезло, сменившись той самой непроницаемостью, за которой он обычно прятался. -Лесь… - Начал он хрипло. -Что ты сделал? – Прошептала одними губами. Витя Пчёлкин выключил воду. Медленно вытер руки о висевшее рядом полотенце, отчего оно мгновенно стало алым, и повернулся к ней. Бледный. Спокойный. Только в глазах бездна. -То, что должен был сделать ещё вчера. Олеся смотрела на него и чувствовала, как мир вокруг теряет краски. Остался только этот запах металла, крови, смерти, и его голубые глаза. Глаза, которые смотрели на неё с той же нежностью, что и ночью. -Ты… убил его? Вопрос прозвучал глупо, это она и сама понимала. Рубашка на полу багровая, руки в крови — ответ был очевиден. Но ей нужно было услышать это от него. Но Витя Пчёлкин молчал. Только смотрел на неё, и в этом взгляде было всё. Просьба о прощении, уверенность в собственной правоте, и страх… Страх потерять её. Олеся шагнула вперёд. Сама не поняла, как ноги понесли. Вместо того чтобы бежать, кричать, звонить в милицию, она шагнула в эту маленькую ванную, пропахшую кровью, сыростью и потом, и оказалась вплотную к нему. К его голой груди, на которой ещё виднелись бурые разводы, к его рукам, с которых всё ещё капала розовая вода. -Лесь, не смотри… - Витя Пчёлкин попятился, но упёршись в ванну, выставил перед собой окровавленные ладони, словно защищаясь – Не подходи, я весь в… Отойди. Но Олеся не слушала. Она схватила его за запястья, сжала изо всех сил, впиваясь пальцами в его руки, в эту липкую красную грязь. Подняла голову и заглянула в глаза. Руки сами собой потянулись к его лицу. Она обхватила его щёки ладонями, испачкав их в крови, и прижалась губами к его лбу. Горячему, влажному. -Боже, Витя - Зашептала она, целуя его брови, переносицу, скулы, виски. Всё подряд, лихорадочно, не разбирая, только бы не останавливаться, не отпускать – Что ж ты сделал, хороший мой… Что ты творишь… Глупый… Дурак… Слёзы текли по её щекам, смешиваясь с кровью на его лице, и Витя Пчёлкин чувствовал их солёный вкус на своих губах, которые она упрямо обходила стороной. Целовала всё. Щёки, подбородок, уголки глаз, ямочку над верхней губой, но не губы. Будто боялась переступить последнюю чёрту. Боялась сделать то, чего он хотел сильнее всего на свете. Олеся гладила большими пальцами скулы, стирая кровавые разводы, смешанные со слезами. Витя Пчёлкин стоял не шевелясь, боясь спугнуть это её наваждение. Сердце его колотилось где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев, которые наконец-то осмелели и легли ей на талию. Осторожно, боясь оставить красные следы на белой футболке. Нет, не на футболке. На ней. Боялся испачкать её не в крови, а в той грязи, в которой гнил сам. -Хороший мой - Шептала Олеся куда-то в его шею, прижимаясь всем телом – Что ж ты делаешь со мной… И с собой… Что ты творишь… Витя Пчёлкин прижал её к себе крепче, зарылся лицом в тёмные волосы, пахнущие сигаретным дымом и ужасом, вдыхая её в себя. Глубоко, судорожно, будто с ней наконец вынырнул из ледяной воды. -Лесь… - Прошептал он ей в макушку. Голос его был хриплым, сломленным – Всё будет хорошо. Верь мне.