Рухнувшие стены

Витя Пчёлкин сидел в главном кабинете Курс-Инвеста, но мыслями был далеко. Фил, Космос и Белый превратились в фоновый шум. В назойливый гул, который, как ни странно, помогал не увязнуть в том болоте, в котором он сам себя утопил по самую макушку. Так, что только светлый хохолок торчал. Витя Пчёлкин надеялся, друзья поймут, смогут принять его позицию. Но они не просто не поняли, они отчитывали как школьника. Так, как никогда родители не отчитывали, как даже Олеся никогда не отчитывала. А ведь всего два дня назад Витя Пчёлкин стоял в ленинградской гостинице, обнимал Олесю и упивался её хаотичными поцелуями. Она обходила губы стороной, но целовала всё остальное лицо, каждый миллиметр. Шептала нежно слова, которые он вряд ли когда-то забудет. И в тот момент Витя Пчёлкин уж точно не думал, что окажется в столь плачевном положении, не думал о последствиях. Потому что рядом была Олеся и её успокаивающий шёпот. «Хороший мой». Это было так нежно, так спокойно, так непохоже на неё. /Так, сука, правильно/. Если вычеркнуть из памяти то, что он весь в чужой крови, картина выглядела идеально. Но кровь была. Был труп. Когда Витя Пчёлкин ворвался ни свет ни заря к Кабану домой и вопил, будто его покусал бешеный пёс, он и подумать не мог, насколько далеко зайдёт в своей мести. Кабан, на удивление, выслушал, понял и разделил его желание наказать обидчика Олеси. Но по договорённости они должны были всего лишь припугнуть урода в подвале гостиницы, пальцы посчитать, зубы выбить. Иными словами — популярно объяснить, что девочек обижать нехорошо. И Витя Пчёлкин бы остановился. Обязательно бы остановился. Но после фразы «она обычная шлюха», вылетевшей из полубеззубого рта, в голове щёлкнуло. Разум отключился. Не помнил ничего, кроме истошного крика, хруста костей и мольбы. А когда пришёл в себя, перед ним лежало забитое насмерть, изуродованное до неузнаваемости тело, руки в крови по локти, одежда безнадёжно испорчена. Кабан не отвернулся, понял всё без лишних объяснений, согласился-таки на сделку с наркотиками, великодушно пообещал помочь утрясти вопрос с питерской братвой и помог им уехать в Москву незамеченными до начала замеса. Но вот незадача вопросы утрясались со скоростью черепахи. Витю Пчёлкина во всём балагане радовало лишь одно — Олеся дома и не слышит всего происходящего. Вернее, не то чтобы радовала причина её отсутствия, два года со смерти деда повод далеко не радостный. Радовало, что он с барского плеча отвесил ей на это дело две недели отпуска. Просто сказал: «Сиди дома, не отсвечивай, пока всё не утихнет», и она послушалась. Впервые, кажется, послушалась без споров. -Пчёл, объясни мне, нахера было добивать? – Фил, обычно спокойный и самый, как Вите Пчёлкину казалось, уравновешенный, сейчас суетился наравне со всеми. Оно было и понятно, боялся ответки от питерских. Витя Пчёлкин тоже боялся, но за каждое увечье на трупе этого урода был готов ответить – Я понимаю шугануть. Убивать-то зачем? Ты ж его забил так, что пацаны еле опознали. -Ты серьёзно не понимаешь? – Витя Пчёлкин поднял на друга глаза, в которых не было ни капли сомнений. Да и какие могли быть сомнения, он считал и будет считать себя правым – Вы не въезжаете все тут? Он её опоил, накачал. Она в таком состоянии была, что её колотило от страха. Она плакала. Нагорная плакала, вы не в ахуе? А если бы она не сообразила взять нож? Если бы её накрыло там, а не со мной? Если бы не сбежала? Он бы её… - Он осёкся, сжал челюсть так, что зубы заболели от давления. Слово, которое вертелось на языке, он произнести рядом с именем Олеси не мог. -Меня тоже колотит не меньше твоего. Ты правильно сделал, что решил его наказать, но можно было остановиться, как-то проконтролировать свои эмоции, чтоб не хапнуть проблем на всю контору – Белов говорил спокойно, рационально. Даже слишком. И от этого «слишком» Витя Пчёлкин раздражался пуще прежнего. -Она часть дела, согласен. Такая же как мы все. И ты имел право его наказать. Но права лезть в пекло, не посоветовавшись с нами, у тебя не было. -Чего бля? – Витя Пчёлкин подался вперёд, перегибаясь над столом и приближаясь к Филу – Посоветоваться надо было? Это тоже самое, если бы он на Томку позарился. Ты бы дохера советовался? Нет. Ты бы пошёл и молча его мочканул. Причём на месте. И я бы тоже замочил его сразу ещё в ресторане, если бы Олеся не попросила остаться с ней. -Пчёл, ты забываешься – Космос развёл руки в стороны, глядя на него с нескрываемым любопытством и каплей ехидства – Томка — жена Фила. Он право имел бы полное, и у братвы бы было ноль вопросов. Потому что это жена, он по понятиям должен ответить. А Нагорная тебе коллега. Ну либо мы тут все в шары долбимся и чего-то не видим. Витя Пчёлкин промолчал. Только сжал кулаки под столом ещё сильнее, впиваясь стриженными под корень ногтями в ладони, и посчитал до десяти. Медленно, с расстановкой. Как учила Олеся, «преподавая» ему уроки самоконтроля. Советы её помогали. В быту, когда он ранял что-либо или бился мизинцем о табуретку. В работе, когда в очередной раз не сходились цифры в голове и на калькуляторе. Но, когда дело коснулось самой Олеси, счёт не помогал. Вите Пчёлкину казалось, что пока он считает, пар начинает шквалом валить не только из ушей, но и из носа. -Всё, короче – Он не выдержал. Вскочил, опрокинув стул – Да, я его замочил. И я не жалею. Если вопрос не решится, сдамся питерским. Но он решится. Потому что есть правила и понятия. Эта тварь перешла черту. Олеся не тёлка с улицы, она часть движения, как мы все. Она… - Витя Пчёлкин запнулся, подбирая слова. Олеся будет недовольна его высказыванием. Скорее всего он выслушает пару ласковых. Но сейчас было плевать на то, что она скажет после – Я, блять, не намерен терпеть, когда трогают моё, ясно? Он видел, что она со мной и намеренно на неё полез, глядя мне в глаза. Я схавал его улыбочки, взгляды, но это перебор. За такое надо убивать. Я бы сделал это ещё раз, если бы была возможность. Всё, больше мне сказать нечего. -Ты куда? -По делам. Дела оказались простыми до идиотизма. Витя Пчёлкин купил цветы, не розы, а простые гвоздики. Подумал, такие будут правильными. Всё же не на подарок брал, а вручить в качестве уважения к памяти важного для Олеси человека. Потом заехал в гастроном, взял красную рыбу, которую она любила, бутылку хорошего вина. Сухого, как Олеся пила, когда не нужно было ничего отмечать, а просто хотелось выпить. А потом поехал к её дому. Просто сел на лавочку во дворе и стал ждать. Причину своего поступка Витя Пчёлкин не мог объяснить толково даже самому себе. /Дурак дураком./ Час ждал. Два. Вечер медленно опускался на город, окрашивая московский дворик в ярко-оранжевый цвет. Витя Пчёлкин этим видом даже чуть залюбовался. С качели на детской площадке его ещё в первый час прогнала какая-то бабуля, уехать не мог. Вот и оставалось, любоваться отражением заката в окнах и курить. Выкурить успел пол пачки, мысленно обозвал себя кретином раз сто и ещё раз двести другими последними словами, но ждал. Олеся появилась, когда солнце почти село. Она вышла из машины в расстёгнутой нараспашку кожаной куртке, с сумкой, из которой торчало горлышко бутылки водки и батон ржаного хлеба, в другой руке крепко сжимала красные гвоздики. /Десять. Тоже десять./ Если бы не красные глаза, безуспешно спрятанные за тёмными очками, ничего бы не выдало её состояния. Олеся шла, глядя под ноги, не замечая ничего вокруг. Только столкнувшись с Витей Пчёлкиным на своём пути, она наконец вскинула голову. -Витя… Ты чего здесь? – Олеся говорила так хрипло, что Вите Пчёлкину казалось, будто каждое слово царапает ей горло. -Жду – Он пожал плечами, чувствуя себя полным кретином. -Чего? -Тебя. Олеся долго смотрела на него, потом на цветы в его руках, на пакет с продуктами. Усмехнулась, но как-то без привычной насмешки. То ли сил не было острить, то ли жест был оценён. По её непроницаемому лицу вообще сложно считывать истинные эмоции, а уж с такими опухшими глазами и щеками подавно. /Хорошенькие, кстати, щёчки. Милые./ -Долго ждёшь? -Часа три. -Дурак – Выдохнула Олеся, но прозвучало это почти ласково. Также, как то «хороший мой», которое упрямо не хотело выходить из головы. -Я уйду, если скажешь. Олеся молчала так долго, что он уже решил — сейчас пошлёт. Красиво, со вкусом, с фирменной язвительностью, но пошлёт. -Пошли. Олеся развернулась к подъезду и Витя Пчёлкин поплёлся следом, чувствуя себя псом, которого хозяйка наконец-то пустила в дом после недели на морозе. Глупая, самодовольная улыбка лезла на лицо сама собой и он никак не мог её задавить. Даже пытался ладонями растереть, но так, казалось, физиономия становилась ещё довольнее. Хорошо хоть Олеся шла впереди, чеканя шаги своими лодочками, судя по оглушительному цокоту, с металлическими набойками по плитам подъезда, и не видела этого позорища. А если бы увидела, точно отправила бы восвояси, помахав красивой ручкой. Квартира встретила их запахом пыли и запустения. Будто здесь неделю не открывали окна, не вытирали пыль, не дышали. Совсем не похоже на её обычное стремление к идеальному порядку, к этой её стерильной, вылизанной до блеска чистоте, которую он видел здесь в первый раз. Тогда Олеся ещё постеснялась его пускать, предупредив, что у неё не прибрано. /Ну да, пол на три раза помытый с хлоркой — грязища./ Сейчас ей явно было не до порядков. Олеся прошла на кухню, бросила сумку на пол, гвоздики в раковину. Витя Пчёлкин топтался в прихожей, не зная, разуваться или так и стоять истуканом, потому что выдворить могли в любой момент. Одной левой. Не глядя. -Заходи давай – Донеслось с кухни глухо, будто через вату – Чего в дверях застыл? Я не кусаюсь. Сегодня. «Сегодня» кольнуло под рёбрами. Первая колкость. Витя Пчёлкин разулся, запинал свою обувь под вешалку, где в тесноте жались друг к другу её туфли и пара летних кроссовок, и прошёл на звук. Олеся скинула куртку прямо на пол, отчего бляшка на пояске и пуговицы издали противный лязг от соприкосновения с паркетом. Шоколадные волосы, и без того растрёпанные, рассыпались по плечам ещё сильнее. В этом беспорядке было что-то домашнее, настоящее. Не вылизанная картинка из его фантазий, где она всегда при параде, с идеальной осанкой, в сетчатых чулках, а просто уставшая, живая женщина. И так она виделась в разы красивее, привлекательнее. -Садись – Олеся кивнула на табурет, не оборачиваясь – За вино спасибо, конечно, но… Хочу водки. Не против? -Нет. Только сейчас Витя Пчёлкин заметил фотографию в рамке на кухонном гарнитуре. Старый снимок, выцветший, с закруглёнными краями определённо был сделан задолго до их рождения. В конце сороковых, судя по одежде. Мужчина в форме, с жёстким, волевым лицом и пустыми глазами. Олеся, первым делом принялась не накрывать на стол, а поплелась к цветам в раковине. Оба букета поставила в одну вазу рядом с фотографией. Витя Пчёлкин, достав на стол рыбу, колбасу, начал нарезать закуску. Криво, толстыми ломтями, но старательно. И краем глаза следил за ней. Движения Олеси были совсем не похожи на привычные. Рваные, медленные, будто она делала всё через силу. Не потому что не хотела, а потому что была в секунде от того, чтобы сползти по стенке на пол и завыть белугой. Держалась на одной только злости. На себя, на мир, на то, что дед умер, а она жива и должна делать это в одиночку, потому что отец снова в командировке, а мать далеко. В тишине, иронично, гробовой, она налила немного водки в гранёный стакан, поставила рядом с фотографией, прикрыла стакан сверху куском свежего хлеба, положила рядом несколько конфет из сумки, которых в её доме отродясь не было, и развернулась в его сторону. Витя Пчёлкин уже подумал, что она наконец сядет. Боялся, упадёт. Так уж болезненно она выглядела. Но Олеся молча похлопала его по плечу, призывая отодвинуться от холодильника под подоконником, достала оттуда початую пачку Беломора, выудила несколько папирос, кривых, пожелтевших от времени, и водрузила к общей композиции. Церковная свечка стала последним атрибутом. Олеся чиркнула спичкой, зажгла её, поставила в маленький подсвечник рядом со снимком. Огонёк дрогнул, заплясал, выхватив из полумрака строгое лицо деда. Только тогда она наконец достала из шкафчика две стопки. Олеся села за стол тяжело. Будто на плечах у неё был не невидимый груз, а мешок с цементом, который она тащила все два года. Водку разлила по стопкам в своей манере, ровно, даже не пролив ни капли. Руки не дрожали. Только пальцы побелели от того, как сильно она сжимала бутылку. Витя Пчёлкин выпил. Водка обожгла горло, провалилась в грудь горячим комом, разлилась теплом в желудке. Олеся тоже опрокинула стопку. Залпом, по-мужски, зажмурилась на секунду, сморщив нос, а когда открыла глаза, он увидел. В карих её кругляшках блеснуло, застеклилось. Влага не скатывалась, держалась на ресницах дрожащими каплями, но он заметил. Витя Пчёлкин молчал. Не потому, что нечего было сказать, а потому что чувствовал, что слова будут неуместны, здесь не нужны слова. Здесь нужно просто быть. Олеся налила ещё. Выпили снова. Потом ещё. Где-то на третьей стопке она вдруг усмехнулась. Криво, болезненно. -Как с питерскими? -Решаем – Витя Пчёлкин пожал плечами, пытаясь придать голосу уверенности. Получилось плохо. Знал, что Олеся ложь чуяла за версту и сейчас учуяла – Да нормально всё будет, не парься. -Я так испугалась. Он встал с табурета, опустился перед ней на корточки, вглядываясь в глаза. Страшно было увидеть в них то, что мелькнуло в ванной гостиничного номера. Всего на долю секунды, но она тогда испугалась его. По-настоящему, по-звериному. И это хлестануло куда больнее любых возможных последствий жестокого поступка. -Меня? -За тебя – Олеся покачала головой, мотнув растрёпанными волосами – Это же… понятно было, что боком вылезет. Ты из-за меня под стволы подставился. -Я не мог по-другому – Он взял её руки в свои и крепко сжал холодные пальцы – Как представлю, что было бы, если б ты не ушла… Клинить опять начинает. Она погладила его по сбитым костяшкам большими пальцами. Холодными, дрожащими. Осторожно, будто боялась сделать больно. Будто не она сейчас нуждалась в поддержке, а он. -Почему ты пошла ко мне, а не у себя заперлась? -Не знаю – Плечики, обтянутые чёрной водолазкой, поднялись вверх к ушам, и жест этот вышел совсем беспомощным, детским – Не задумывалась даже. Ноги сами пришли. С тобой… безопасно, что ли. Они замолчали. Долго смотрели друг другу в глаза, кажется, впервые без этой вечной игры в гляделки, кто кого пересмотрит и переспорит. Потом Олеся перевела взгляд на рамку за его спиной. Витя Пчёлкин проследил за её взглядом. Старый снимок в деревянном багете, потёртом по углам, будто его много раз брали в руки, гладили, ставили на место. Мужчина на фото смотрел строго, даже сурово. Форма сидела ладно, звёзды на погонах блестели ярко, а глаза на их фоне пустые. Не злые, нет. Пустые. Такими глазами смотрят люди, которые видели то, что видеть не положено. Олеся смотрела на фотографию долго, не мигая. Витя Пчёлкин видел, как её карие глаза снова начинают стекленеть, как собирается влага на ресницах и как она с силой сжимает веки, прогоняя слёзы обратно. Только губы дрогнули, но она их закусила так, что розоватая кожица побелела. Витя Пчёлкин пододвинул свой табурет ближе. Скрип ножек по паркету показался оглушительным в тишине кухни. Он сел напротив, почти вплотную, снова взял её руки в свои. -Это сорок седьмой год – Голос Олеси сел окончательно, превратился в хриплый шёпот, Вите Пчёлкину пришлось наклониться ближе, чтобы расслышать – Дедушку только взяли в расстрельную команду после всех проверок. Она говорила и смотрела на фотографию, но он видел, что отражается в тёмных кругляшках не снимок, а что-то другое. Что-то, что рассказывал ей дед, когда она была маленькой, а он ещё мог рассказывать. Водка медленно развязывала языки, но здесь было другое. Здесь было что-то, что она никогда не говорила. Ни в их ночных разговорах, ни под коньяк, ни под шёпот в ленинградской гостинице. Вообще никому не говорила. -Он рассказывал, как первый раз стрелял – Голос Олеси дрогнул, но она снова сжала зубы – Молодой парень, лет двадцати. Измена Родине. Дедушка говорил, у пацана руки тряслись так, что он крест на груди порвал, пока молился. Он никогда не рассказывал, сколько их было. Говорил, если считать, можно с ума сойти – Олеся покачала головой, и одна слеза всё-таки сорвалась, упала на щёку, но она быстро смахнула её плечом, не выпуская рук Вити Пчёлкина. В её глазах отражалась не просто боль утраты. Он видел ужас. Настоящий, животный ужас перед тем, что сделал её дед. Перед тем, через что он прошёл – Он меня жалел. Всегда жалел. Даже когда я косячила, даже когда мама на меня кричала. Любил сильно, но… Маме некогда особо было, работала, папа вечно в командировках, он меня воспитывал. Растил себе смену. Из пистолета наградного стрелять учил по белкам в лесу. А мне семь было. Мне было семь лет, представляешь? Как в этой семейке не вырасти такой… чёрствой, циничной. Витя Пчёлкин слушал и чувствовал, как внутри всё переворачивается. Не от жалости, нет. За жалость Олеся бы его убила на месте, причём голыми руками, а он бы и не сопротивлялся. От чего-то другого. От понимания, что вот сейчас она настоящая. Не та железная тётка с язвительными замечаниями, не та расчётливая стерва, что просчитывает схемы на три хода вперёд. Просто девчонка, которую в семь лет учили стрелять по белкам, а по ночам дед просыпался в холодном поту и кричал так, что стены дрожали. Он хотел что-то сказать. Хотел подобрать слова, которые могли бы её утешить, объяснить, что она не такая, что она живая, что он видит её другую сторону. Настоящую. Но слова застревали в горле, цеплялись друг за друга и не хотели складываться в предложения. Всё, что приходило в голову, казалось фальшивым, ненужным, неуместным. Поэтому он просто молчал и смотрел, как она борется с собой. Как сжимает зубы, чтобы не разреветься. Как глотает слёзы, давясь ими, словно они могут её убить, если вырвутся наружу. И чем дольше он смотрел, тем яснее понимал, что так нельзя. Нельзя всегда тащить всё на себе, потому что рано или поздно хребет от этого груза переломается, а вместе с ним и она. -Лесь – Позвал тихо, но она не отреагировала. Смотрела куда-то сквозь него, сквозь стены, сквозь время. Туда, где маленькая девочка с косичками училась держать оружие, потому что дед сказал: «Надо» - Лесь, если хочешь плакать — плачь. Олеся покачала головой, вытирая непрошеные слёзы тыльной стороной ладони. Жест получился совсем детский, беспомощным. Витя Пчёлкин понимал, что допускать такую мысль нельзя, это звучит странно, но она выглядела такой милой в своей слабости. -Нет, не надо. Слёзы ничего уже не изменят. -Ты же плачешь не потому, что хочешь его воскресить – Он говорил тихо, осторожно, будто по минному полю шёл. Если оступится, то его выпнут из квартиры раньше, чем он успеет моргнуть – А потому что скучаешь. Вспоминаешь. Тебе больно. Так можно. -Что «можно»? -Плакать. Это ж… естественно, что ли. Олеся вскочила с табурета так резко, что тот чуть не опрокинулся. Схватила со стола грязную тарелку, потом нож, потом доску. Хватала всё, лишь бы занять руки, лишь бы не стоять на месте, не смотреть на него, не думать о том, что внутри разрывается на части. -Ты чего? – Витя Пчёлкин тоже встал, но подходить не стал. Остановился в паре шагов, наблюдая. То ли ножа боялся в руке, то ли спугнуть напором. -Ничего. Надо убрать. Надо… - Голос сорвался, перешёл в сип. Она замолчала, сильно сжав край раковины. Пальцы побелели, костяшки обтянулись тонкой кожей, как у старушек – Я сейчас… соберусь… сейчас пройдёт. Олеся стояла к нему спиной, плечи мелко вздрагивали. Витя Пчёлкин смотрел на неё и видел, как она борется сама с собой. Сжимает зубы, кусает губы, зажмуривается. Вся её спина, каждая линия напряжённого тела кричали о том, что она держится из последних сил. Это была не та сильная женщина, перед которой дрожал весь офис, а маленькая девочка, потерявшая часть своей души. И эту девочку, скучающую по умершему дедушке, хотелось защитить от всей жестокости в мире. Заслонить собой от всех бед и смотреть, как она расцветает, сбрасывая старые лепестки, сожжённые болью и несправедливостью, и отращивает новые. Он подошёл. Медленно, осторожно, будто к раненому зверю. Остановился за её спиной, положил руки на плечи. Чувствовал, как она дрожит. Мелко, сильно, всем телом. Но не отталкивает. Витя Пчёлкин развернул её к себе. Олеся стояла, опустив голову, спрятав лицо, он видел только макушку с растрепавшимися волосами и как капля упала на её руку. А потом ещё одна. И ещё. -Иди ко мне – Сказал он совсем тихо, почти шёпотом, и прижал её к себе. Обнял крепко, надёжно, зарылся носом в волосы. Олеся сначала дёрнулась, по старой привычке хотела вырваться, оттолкнуть, убежать. А потом вдруг обмякла, уткнулась лицом ему в грудь, вцепилась руками в его рубашку и завыла. Не заплакала красиво, как в кино, а завыла. Громко, навзрыд, по-волчьи, не стесняясь, не сдерживаясь больше. Витя Пчёлкин молчал. Только гладил её по спине, по голове, прижимал крепче. Чувствовал, как рубашка намокает от её слёз, как она вздрагивает от каждого всхлипа, как пытается что-то сказать сквозь рыдания и не может. Она плакала долго. Пока не кончились слёзы, пока не перестали вздрагивать плечи, пока не ослабли пальцы, вцепившиеся в его рубашку. А потом затихла, просто стояла, уткнувшись в него, тяжело дыша. -Легче? -Да – Олеся потёрлась мокрым носом о его шею. То ли вытираясь, то ли нюхая, то ли вовсе проявляю редкую нежность. /Кошка моя. Моя? Моя…/ -Сопли об меня вытираешь? Она слабо усмехнулась в ответ, выдыхая смешок куда-то ему в ключицу. Шмыгнула носом и зевнула. По-детски, широко, закрывая рот обеими ладошками, как ребёнок. -Устала? -Очень – Олеся подняла на него глаза, красные, опухшие, но уже спокойные. Без той дикой, загнанной боли, что была в них ещё полчаса назад – Останешься? -Останусь. Витя Пчёлкин взял её холодную, безвольную руку и повёл в спальню. Олеся не сопротивлялась, когда он уложил её в кровать, когда натянул одеяло до самого подбородка, а сам устроился рядом поверх покрывала, прямо в брюках и рубашке. Он обнял её, притянул к себе, чувствуя, как она дрожит. -Спи. Я рядом. Олеся вздохнула, прижалась плотнее и через минуту уже дышала ровно, посапывая. Странным это всегда казалось. Олеся, контролирующая каждую секунду своей жизни, вечно жалующаяся на бессонницу, на то, что не может уснуть без ритуала с ванной и пластинкой, засыпала в его руках за считанные мгновения. Думал, чем заслужил такое доверие. А, быть может, это происходило неосознанно, против её воли. Чисто физиологически. Как дыхание, как сердцебиение. Так же, как он сам засыпал в самых неудобных позах, уткнувшись носом в её волосы. Туда, где меньше всего ощущался запах тяжёлых арабских духов. Но сегодня волосы Олеси пахли не тем еле ощутимым, сладковатым, нежным ароматом, а чем-то ещё более тяжёлым, чем арабский парфюм. Ладаном. Церковью. Кладбищем. Смертью. Витя Пчёлкин мягко поцеловал спящую девушку в макушку, едва касаясь, чтобы не разбудить. И осторожно, бесшумно, принялся рыскать носом в поисках нужного места. Долго обнюхивал, пока не нашёл искомое за ушком, рядом с тонкой шеей, там, где билась жилка. Вдохнул глубоко, жадно, зарылся лицом и заснул. Олеся проснулась первой, что само по себе было событием неудивительным. Обычно в выходные она спала без задних ног аж до девяти, но сегодня что-то было не так. Вернее, не так было всё. Сон прервал вовсе не звон заводных часов, которые вчера она попросту забыла завести. Олеся проснулась от того, что кто-то дышит ей в шею горячим воздухом из приоткрытого рта и сопит в ухо. Солнце едва пробивалось сквозь плотные шторы. По золотистому свету, сочащемуся в щелку между портьер, Олеся понимала, что время подходило к полудню. В комнате стояла звенящая тишина. Настолько, что Олеся отчётливо слышала сопение над ухом и гудящие вдалеке за окном редкие машины. Открыв глаза, Олеся разглядела мужскую руку на своём теле. Чувствовала, что пальцы расслаблены, но даже во сне Витя Пчёлкин сжимал её подушечками, чуть надавливая. Сжимал не ткань водолазки, которую она вчера не переодела, а кожу. Наглая ручонка ночью каким-то чудным образом забралась к ней под одежду и теперь лежала на рёбрах. Губы сами собой расползлись в улыбку, когда Витя Пчёлкин недовольно замычал, стоило ей попытаться вытащить ручонку из-под одежды. Глупую, сонную, неконтролируемую улыбку. Осторожно, чтобы не разбудить соседа по кровати, Олеся отодвинула голову и повернулась к нему лицом. Волосы растрепались, спадали на лоб, стелились золотом по белой наволочке. Длиннющие, тёмно-коричневые ресницы, несочетаемые с белобрысостью, лежали на щеках, слегка подрагивают от её дыхания. На этом спокойном лице не было ни намёка на ту наглую ухмылку, с которой он ходил по офису, на эти его бесконечные сальные шуточки. Сейчас он был просто… просто Витя. Умиротворённый, со следами усталости от разборок с питерскими, но свой. И от этого «свой» у Олеси защемило под рёбрами. Немного выше места, куда сползла его рука. Пальцы не слушались голоса разума, отчаянно умоляющего о бегстве. Бегстве от него и себя. Они уже гладили лицо Вити Пчёлкина, запоминали каждую чёрточку, морщинку, каждую мелочь. Олеся водила пальчиками по его коже и думала о том, почему не может просто встать и уйти, как делала обычно. О том, почему ей хочется остаться, прижаться ещё ближе, хотя ближе уже, кажется, некуда, и почему хочется, что он обнимал вот так всегда. Олеся закусила губу, разглядывая спящее лицо перед собой. Долго взвешивала все аргументы, но любой довод «против» разбивался вдребезги о простое женское «хочу». Олеся подобралась ближе, почти вплотную и осторожно, едва касаясь, ткнулась кончиком носа в шею Вити Пчёлкина. Туда, где бился пульс. Уж не знала, что этот мальчишка за странные желания в ней пробуждал, но об него постоянно хотелось тереться носом, слегка касаясь при этом губами. Она повела выше, по линии челюсти, по щеке, втягивая запах, запоминая ощущения от соприкосновения с мягкой кожей. Нос скользнул по скуле, задел ресницы и случайно /совершенно случайно!/ соскользнул на губы. Она замерла, боясь дышать. Витя Пчёлкин сглотнул, шевельнулся и на долю секунды вытянул губы вперёд. Не открывая глаз, не просыпаясь, поцеловал её в нос. Будто сквозь сон почувствовал нежные прикосновения и ответил на ласку. Олеся дёрнулась, отодвигаясь по кровати. Сердце подскочило, забилось в висках, в кончиках пальцев, везде. Она вжалась в подушку, чувствуя, как щёки заливает наивным, девчачьим румянцем. Витя Пчёлкин нахмурился, пробурчал нечто невнятное, пытаясь снова нащупать рукой, выскользнувшей из-под водолазки, её тело. Попытки не увенчались результатом, рука то и дело промахивалась, не попадая обратно под кашемировую ткань, веки нехотя пришлось разлепить. Витя Пчёлкин медленно моргал мутными спросонья глазёнки, фокусируясь на её лице. -Доброе утро. -Доброе – Шепнула, пытаясь сделать лицо кирпичом. Но какой уж там кирпич, глаза, прикованные к светловолосой макушке, выдавали её с потрохами. Хорошо хоть он не видел, как она смотрела. Не до взглядов ему было. Витя Пчёлкин был слишком увлечён поиском удобного места, чтобы продолжить видеть сны, недовольно мычал, когда его рука снова промахивалась мимо тёплого тела. Олеся наблюдала за этим с лёгкой улыбкой, чувствуя, как отступает неловкость. Он снова приоткрыл один глаз, вглядываясь в неё с укором. -Куда уползла? – Возмутился голос, пропитанный утренней хрипотцой, от которого у Олеси внутри неприлично ёкнуло. -Никуда. Ты руку убрал. -Врёшь. Смотря через тонюсенькие щелки между веками, он всё же добрался до цели, просунул руку под спину, притягивая Олесю обратно. Она подалась навстречу сама, против воли разума, потому что тело помнило, как хорошо в его руках. Но Витя Пчёлкин на этом не остановился. Вторая его рука уцепилась за подол водолазки, оголяя живот. Олеся перехватила его запястье, нахмурившись. -Куда полез? -Куда надо. Витя Пчёлкин освободил наглую ручонку легко, без особых усилий, чтобы продолжить своё дело. Задрал водолазку до кружева бюстгальтера и, оголив рёбра, пристроил на них тёплую ладонь, а голову уложил ей на живот. Прямо на голую кожу, уткнувшись носом чуть выше пупка. Довольно мурлыкнув, закрыл глаза и затих. Лежал, сопел ей в живот, даже не думая шевелиться. Прошло несколько минут, прежде чем Олеся осмелилась положить руку ему на затылок и зарыться пальцами в прядках. Она смотрела на его макушку, на светлые волосы, рассыпавшиеся по её животу, на расслабленные плечи, чувствуя, как внутри разливается что-то тёплое, вязкое, очень опасное. -Ты знаешь, что так кошки делают? – Пробормотал Витя Пчёлкин в её кожу, не поднимая головы – Трутся носом об хозяина. Территорию метят. Олеся дёрнула бровью, пальцы в его волосах остановились. /Он меня животным назвал? Кошкой… Хоть не коровой и на том спасибо. Кошка даже хорошо, мило./ -Я свободолюбивая кошка. У меня нет хозяина. Витя Пчёлкин понимающе протянул гортанное «о», всё ещё не открывая глаз. Губы его шевельнулись, касаясь кожи живота лёгкими поцелуями. -Все кошки раньше были дикими – Философски заметил, загибая и разгибая пальцы руки на её рёбрах, будто поглаживая – Ну ничё. Пещерные люди приручили. Тебя тоже надо приручить. Олеся открыла рот, чтобы выдать что-то язвительное, убийственное, что-то о том, что она не домашняя живность, но слова не шли. Не было в его голосе привычного наглого флирта. Было другое. Уверенное, спокойное, обещающее. Пальцы в светлых волосах снова задвигались, снова гладили, перебирали пряди, массировали затылок. «Приручить». Слишком странное слово для него, для этого вечно паясничающего мальчишки. Слишком много в него вложено нежности, ласки, желания быть рядом. Всего, что она хотела ему позволить, но не могла. /Нет, нужно его отлепить. Прилип, как банный лист./ -Вить – Тихо позвала, ощущая как дыхание на её животе становится осмысленнее, прерывистее и Витя Пчёлкин, кажется, наконец просыпается, недовольно отзываясь на своё имя – Вставай. На кухне срач надо убрать, приготовить что-то. -Я щас помоюсь и сам приготовлю. Это… - Витя Пчёлкин поднял голову, заглянув ей в глаза – не твоё это, Лесь. Не подходи к плите. Никогда желательно. Возмущение внутри Олеси вскипело мгновенно, щёки раскраснелись от злости, пальцы в его волосах сжались в кулак, зажав прядки так, что он пискнул от боли. Ещё никто не смел указывать ей, что делать на её собственной кухне. Она, между прочим, вполне самостоятельная женщина и без мужиков отлично справлялась всю жизнь. Витя Пчёлкин смотрел на неё взглядом, от которого негодование медленно утопало в голубых глазах. Будто не упрекал за неумение обращаться с плитой, а таким странным образом выражал заботу. Больше, конечно, о себе и своём желудке, но заботился ведь. -Иди уже, поварёшка. Полотенце в шкафу в ванной в самом верхнем ящике, новая щётка и бритва в шкафчике за зеркалом. Бери, что хочешь. Витя Пчёлкин с явной неохотой выпустил её из своих ручонок, сел на кровати, потягиваясь и хрустя позвонками. Олеся наблюдала за ним исподтишка, думая, как это создание вообще оказалось в её квартире, в её кровати, в её жизни и почему, стоило ему скрыться из вида, стало так тоскливо. Ещё пару месяцев назад она готова была придушить мерзавца за каждое появление в кабинете, за каждую сальную шуточку, за один лишь взгляд. А теперь она сама к нему тянулась, теряя контроль. Эта мысль совсем недавно казалась чудовищной, дикой, абсурдной. Контроль был способом спрятаться от мира, норовящего хлестануть побольнее, способом выжить. Но сейчас Олеся так не хотела ничего контролировать. Вернее, хотела, но не могла. Витя Пчёлкин принёс в её жизнь столько приятного хаоса, столько спонтанности и эмоций, что она уже не могла полностью вернуться к себе прежней. Оказалось, Олеся могла не планировать день поминутно и от этого ничего не разваливалось. Оказалось, спать до полудня, а не вставать с первыми лучами солнца ради пробежки, очень даже приятно. Оказалось, заснуть можно и без привычного ритуала с шампанским и музыкой в ванной, только бы засыпать в чьих-то крепких руках. Оказалось, бояться и плакать не зазорно, только бы был кто-то, на кого можно опереться. Только бы был он… В груди заныло, защемило, будто кто-то сжал сердце. Страшно стало от мысли, что будет, если он однажды не придёт. Не позвонит. Не обнимет. Не скажет какую-нибудь ерунду. Если поймёт, что она, в общем-то, ничем не отличается от многих и таких стараний не стоит. Чувствовала себя слабой, почти беспомощной. Настолько, что хотелось лезть на стены. Те самые стены, которые Олеся старательно выстраивала вокруг себя годами, лишь бы снова никому не довериться, не влюбиться, не разбиться. А этот белобрысый чертёнок просто пёр напролом. Не замечал стен, не боялся её язвительности, не отступал после сотого отказа. Стены ему были по боку, он их обошёл, добрался до естества, до самых глубин, где заперта девочка так нуждающаяся в ком-то рядом. Он видел её другой. И она, кажется, начинала видеть себя другой рядом с ним. Она так ушла в себя, в эту борьбу с собственными чувствами, что не услышала, как стих шум воды в ванной. Не услышала шагов босых ног по паркету в коридоре. Не услышала, как Витя Пчёлкин вошёл в спальню. -Лесь? – Голос раздался прямо над ухом, одновременно с ним тёплая, чуть влажная ладонь легла на её плечо. Олеся дёрнулась, резко усаживаясь на кровати, и открыла глаза. Витя Пчёлкин стоял в полуметре от неё в одних брюках. Мятых после сна, но это сейчас было совершенно неважно. Голый, влажный после душа торс, с каплями воды, сбегающими вниз по груди. Кожа чуть раскраснелась от горячей воды, плечи широкие, руки… Эти его руки, которые она уже изучила взглядом вдоль и поперёк, сейчас безвольно болтались вдоль тела, но она помнила, как они обнимали, как сжимали, как гладили. Светлые волосы взлохмачены, мокрые пряди прилипали ко лбу. Голубые, ясные глаза смотрели на неё с лёгким беспокойством и странной нежностью. Взгляд Олеси скользнул вниз, следуя за капелькой воды. По ключицам, по груди, по дорожке волос, уходящей вниз к поясу брюк, где ткань чуть оттопыривалась, обтягивая… Она сглотнула. Во рту пересохло мгновенно. -Блять – Вздохнула вслух, закрывая глаза, чтобы не видеть этого безобразия. -Испугалась? Я звал тебя, хотел спросить, что готовить. -Что хочешь. Я не привередливая к еде – Олеся вскочила с кровати, едва не сбив его с ног. Надо было бежать. Срочно. Подальше от этого голого торса, от этих глаз, от этой улыбки. Иначе она растечётся лужицей у его ног – Я в ванну. Олеся зашла в ванную и плотно закрыла за собой дверь. Прислонилась к ней спиной, зажмурилась, пытаясь унять дрожь в коленях. В магию Олеся никогда не верила, стыдила Люду за веру в деревенских бабок со сверхъестественными силами и порчи, но сейчас не могла найти ни одного рационального объяснения своим действиям. Витя Пчёлкин её однозначно приворожил. В голову не приходило иных причин, по которым она больше не может просто послать его в пешую эротическую прогулку, как делала раньше. /Нет, надо менять тактику. Он должен пускать слюни, а не я. Соберись, Олеся. Соберись./ Она открыла глаза и подошла к шкафу, где хранила все ванные принадлежности. Старый, ещё дедушкин, массивный, с потайным ящиком, где лежало самое сокровенное. Руки дрожали, промахиваясь мимо скрытой ручки с поворотным механизмом, но ей всё же удалось совладать со своим телом. Взгляду явились аккуратные стопки с бельём. Хлопок на каждый день, кружево для особых случаев, шёлк для тех случаев, которых не случалось никогда. Она перебирала их механически, пальцы скользили по гладкой ткани, но мысли были там, на кухне, откуда играла музыка с любимой пластинки. /Вот гадёныш, ещё и патефон мой взял без спроса./ Пальцы наткнулись на то, что искали, и замерли. Бордовый, почти невесомый комплект из тончайшего французского кружева, купленный полгода назад за бешенные деньги, но ни разу не пригодившийся. Бюстгальтер без поролона сидел на маленькой груди просто идеально и скорее приоткрывал, чем скрывал, стринги, больше похожие на несколько переплетённых ниток, чем на бельё. В сочетании с полупрозрачным халатиком того же цвета и длиной едва прикрывающим бёдра вообще выглядело как превосходная провокация. Этим, собственно, и являлось. Всего лишь способ вернуть контроль над ситуацией себе. Напомнить наглому мальчишке, у кого на самом деле больше власти. /Кому ты врёшь, Нагорная? Какой контроль? Ты просто хочешь его соблазнить и обломать. Хотя… Это своего рода тоже контроль./ Вода вымывала из волос запах ладана и кладбища, смывала с кожи вчерашний траур и ощущения от касаний Вити Пчёлкина к коже, но мысли о нём смыть не могла. Олеся стояла под тугими струями, закрыв глаза, чувствуя, как внутри всё дрожит от предвкушения. Их странные отношения давно начали походить на игру, где оба играли на нервах друг друга, ожидая, кто не выдержит первым. Витя Пчёлкин, вероятно, смекнул, что его полуголое тело действует на Олесю безотказно, потому постоянно норовил появится перед ней без рубашки. Но мальчишка умом не блистал, в этом она была убеждена. Иначе бы точно предвидел использование своего оружия против себя. Из кухни доносился звук патефона, заглушающий поступь босых ног по паркету. Олеся шла медленно, крадучись, подбираясь к своей цели, будто в самом деле была кошкой, готовой наброситься на мышь и откусить ей голову. Половица скрипнула. Ей пришлось остановиться, прижавшись спиной к стене. Витя Пчёлкин стоял спиной к ней у плиты, что-то помешивая в кастрюльке. Кухня сверкала чистотой, приведённая его стараниями в божеский вид после вчерашних посиделок. -Не знаю, ешь ты манку или нет – Заговорил, не оборачиваясь, голосом, перекрывающим Bohemian Rhapsody из патефона – Подумал, ешь, раз она у тебя в шкафу стоит. Тебе надо масла побольше или так… Витя Пчёлкин обернулся. Тарелка тут же выскользнула из пальцев, грохнулась о кафель и разбилась на крупные осколки. Белая, горячая каша брызнула во все стороны, заляпала его брюки, босые ноги, разлетелась по полу липкими комками. Но он, казалось, этого не заметил. Глаза его расширились до размера пятикопеечной монеты, зрачки заслонили радужку, превратив небесную голубизну в страшную чёрную бездну. Челюсть отвисла, губы приоткрылись, но ни звука не вырывалось. Взгляд медленно пополз вниз. Олеся физически ощущала, как он опускает глазёнки по влажным волосам, рассыпавшимся по плечам, по ключицам, которые халат совсем не скрывал, по кружеву, которое просвечивало сквозь тонкий шёлк там, где ткань слегка распахнулась, по бёдрам, по ногам. Видела, как дёрнулся кадык на его шее, как он сглотнул, пытаясь вернуть себе способность говорить. Как грудь вздымалась часто и неровно, будто он только что пробежал марафон. Как пальцы, всё ещё сжимающие половник, побелели на рукоятке. -Охуеть… - Голос его сел, превратился в сиплый, почти беззвучный шёпот. Он моргнул раз, другой, будто проверяя, не исчезнет ли видение. -У тебя каша убежала – Олеся медленно поправила халат на плече, кивая на пол. Жест вышел кокетливым, чисто символическим. Халатик держался на честном слове – Отлижешь? -Что? -Я говорю — слизывать заставлю, если каша к полу присохнет. Тряпка в ванной. Витя Пчёлкин замер с половником в руке, глядя на неё так, будто перед ним стояла не женщина в халате, а по меньшей мере инопланетное существо из фантастических фильмов. Только хлопал своими голубыми глазищами, пытаясь осознать то ли слово услышал или это плод разыгравшейся фантазии. Олеся смотрела на него с лёгкой, почти снисходительной усмешкой, чувствуя, как внутри разрастается тёплое, пьянящее чувство победы. -Тряпка в ванной – Напомнила, скрещивая руки на груди. Движение, которое должно было прикрыть тело, наоборот, растянуло халат в стороны, открывая грудь. Она видела, как его взгляд от лица снова дёрнулся вниз, едва сдержала торжествующую улыбку. Витя Пчёлкин мотнул головой, будто пытаясь стряхнуть наваждение, положил половник в кастрюлю, перешагнул через лужу каши и направился в коридор. Медленно, чувствуя, как каждая клеточка тела поёт от ощущения власти над этим примитивным существом, движимым инстинктами животного, а не человека, Олеся подошла к плите. Каша в кастрюльке ещё дымилась. Идеальная консистенция, не слишком жидкая, не слишком густая, без комочков. Половником зачерпывала это произведение кулинарного искусства, разливала по тарелкам, сверху бросила кусочки масла. Спектакль закончился довольно быстро. Олеся, конечно, думала, что могла бы разок-другой нагнуться к нижнему ящику за сахаром, пока Витя Пчёлкин ползал на корточках по полу, но сочла это уже чем-то больше похожим на издевательство, чем на попытку уровнять счёт в их негласной игре без правил. Это могло закончиться ссорой или сексом на столе. Что было бы хуже, Олеся не понимала. Спать с Витей Пчёлкиным она не собиралась, во всяком случае сейчас, ссорить тем более не хотелось. Слишком он стал важен. С позиции бухгалтера будет глупо разбрасываться столь ценным активом, дающим неплохие дивиденды в виде здорового сна, хорошего настроения и желания жить… С его появлением, удивительно, захотелось просто жить. Олеся едва не зажмуривалась от удовольствия поедая кашу, а Витя Пчёлкин вот почти не ел. Он больше был занят рассматриванием каждого кусочка её лица и тела. Иногда в открытую пялился, иногда глядел украдкой, будто не хотел быть замеченным, будто считал это чем-то постыдным. Но Олеся замечала. Как не заметить, когда его глазёнки прожигают дырки в и без того прозрачном халате. Звонок телефона из спальни зазвучал как раз в тот момент, когда она уже была готова уйти и одеться во что-то приличнее. Олеся вздрогнула так, что ложка звякнула о край тарелки. Метнула взор к своему телефону, молчавшему на столешнице кухонного гарнитура. Витя Пчёлкин замер с поднесённой ко рту ложкой. В глазах его мелькнуло что-то новое. Не испуг, нет. Мгновенная собранность, будто внутри у него щёлкнул тумблер, переключая режимы. -Я сейчас – Бросил он коротко и скрылся в спальне. Дверь за ним закрылась не плотно, осталась щелка шириной с палец. Олеся смотрела на эту тёмную полоску и чувствовала, как внутренности сжимаются от ощущения почти чужеродного. Того, которое она себе позволяла крайне редко. Страх. Сидела за столом, сжимая в пальцах ложку, боясь пошевелиться, и смотрела в одну точку на стене. Туда, где обои совсем немного отошли от угла. Мелочь, на которую раньше она бы даже не обратила внимания, сейчас мозолила глаза. Каша во рту стала безвкусной, резиновой, мерзкой. Олеся жевала механически, проглатывала, не чувствуя ни вкуса, ни температуры. Каждый мускул был напряжён, ловя звуки из спальни. Голос Вити Пчёлкина доносился глухо, прерывисто. Не разбирала слов, слышала лишь тон голоса. Он не кричал. Это было в разы хуже. Если бы кричал, можно было бы понять эмоции. А он говорил ровно, быстро, напряжённо, что означало критическую степень опасности. Олеся слышала интонации делового разговора, жёсткого, мужского, где каждое слово на вес золота. В секунды, когда он замолкал, вероятно, слушая, тишина давила на уши, она задерживала дыхание, боясь пропустить хоть звук. В спальне стало тихо. Резко, будто линию обрубило. Олеся перестала дышать и шевелиться, напрягая слух настолько, что появлялся звон в ушах. Ни звука. Только её собственное сердце колотилось в груди с пугающей частотой. Дверь скрипнула. Витя Пчёлкин вышел из спальни и Олеся едва могла узнать его. Тот расслабленный мальчишка с вечно нагловатой улыбкой, час назад обнимавший её в кровати, исчез, словно его никогда не было. Перед ней стоял другой человек. Рубашка, застёгнутая на все пуговицы, аккуратно заправлена в брюки, ни одного пятнышка от разлившейся каши на штанинах, волосы приглажены, причёсаны так, что казались почти неестественными, лицо бледное, опустившееся, с сильнее проявившимися морщинками и глаза… Глаза потухшие. Пустые. Он прошёл на кухню, даже не взглянув на неё. Так, будто был далеко не здесь или её не существовало вовсе. Подошёл к столу, взял свою тарелку с нетронутой кашей и принялся есть стоя. Быстро, жадно, запихивал в рот ложку за ложкой, будто каждая минута на счету. Олеся молчала, наблюдая, как он отправляет в рот кашу и тут же проглатывает, как сжимает ложку и металл в его руке заметно сгибается от давления. Доев, Витя Пчёлкин поставил тарелку в раковину, вытер губы тыльной стороной ладони и поднял на неё глаза. -Мне нужно ехать - Голос звучал ровно, без единого намёка на эмоции. -Куда? – Пыталась держаться, как учил дед, как всегда умела, но дрожь была заметна по всему телу. Только сейчас заметила, что её колотит, словно температура в комнате резко понизилась до минусовой. Витя Пчёлкин смотрел на неё долго. Секунды тянулись, как резиновые. Видела, что он решает в голове сложное уравнение, где одни лишь неизвестные. Решает, стоит ли её пугать. Имеет ли она право знать. -Питерские пацаны прикатили. Надо утрясти. Побазарить. В ресторане тут недалеко ждут. Олеся встала из-за стола. Ноги подкашивались, дрожали в коленях, но она заставила себя стоять прямо. Выпрямила спину, расправила плечи. Но сердце из груди упало в пятки камнем, без всплеска, без звука. -Наши с тобой? - Спросила, хотя уже знала ответ. Знала по его глазам, по этой пустоте, по тому, как он смотрел сквозь неё. -Нет. Это мой косяк. Отвечать буду сам. Страх ударил под дых. Не тот липкий, тягучий страх, что был минуту назад. Дикий, острый. Как тот самый тесак, который она видела в день их знакомства. Страх перехватил горло ледяной рукой, сжал, не давая дышать. Олеся представила, как он уходит. Как садится в машину, заводит двигатель, выруливает со двора, подъезжает к ресторану, заходит внутрь и не выходит никогда. /Никогда./ Слово обожгло сильнее любого кипятка, разлившись по макушке до кончиков пальцев ног. -Я с тобой – Решительно выпалила и рванула в спальню. Но Витя Пчёлкин перехватил её посередине кухни. Схватил за предплечье крепко, до боли, до синяков, до того, что под корень выстриженные ногти впились в кожу, оставляя следы. Развернул к себе рывком, грубо, не церемонясь. В любой другой ситуации она бы ответила. Замахнулась, ударила бы. Но сейчас стояла парализованная страхом. Не боялась его. Боялась его отпустить. Цеплялась за это ощущение его пальцев, впивающихся в руку. Грубых, тёплых, живых. Пока она чувствует их на себе — он здесь. Живой. -Нет. Тебе там делать нечего. -Но это из-за меня! – Голос сорвался на визг. Отчаянный, поросячий визг - Ты убил его из-за меня. У тебя проблемы из-за меня. Если бы я послушала тебя и не пошла с ним на ужин, ничего бы не случилось. Это по факту мой косяк, а не твой. Ты просто меня защищал, ты… -Я сказал, ты не поедешь! - Рявкнул Витя Пчёлкин, перекрывая её бубнёж. На скулах ходили желваки, губы сжались в тонкую линию - Что не ясного?! Ты не понимаешь, что это опасно? Что если ты поедешь со мной, нас обоих могут грохнуть?! Олеся смотрела на него, на этого светловолосого мальчишку, который сейчас казался старше её на сто лет, не понимая. Не понимая, зачем он собирается идти на верную смерть, если виновница всех бед перед ним и он может спихнуть на растерзание её. -Будет лучше, если грохнут только тебя? Лучше – Витя Пчёлкин кивнул без секунды на сомнения - Я должен был пойти с тобой тогда. Вот это была бы защита. А то, что я сделал… - Он сглотнул, отвёл взгляд. Будто смотреть ей в глаза было тяжело, стыдно – Это была не защита. Это злость на свою тупость, потому что я мог это предвидеть. Злость на то, что он мог сделать, если бы ты не сбежала. Никто не будет отвечать за это, кроме меня. Ты остаёшься дома. Витя Пчёлкин разжал пальцы, отпуская её руку. Потеря этого грубого прикосновения казалась невыносимой. Ей словно жизненно необходимо было к нему прикасаться, чтобы чувствовать, что он жив. Олеся сделала то, что позволяла себе лишь один раз, тогда в Ленинграде. То, что было запрещено всеми её внутренними правилами, всей её выстроенной за годы защитой. Она обхватила его лицо ладонями, заставила смотреть на себя. Кожа его щёк была горячей, кололась плохо сбритой щетиной и эта обыденная, живая деталь сейчас виделась вовсе не раздражающим фактором, а ещё одним способом почувствовать его присутствие. Слёзы уже бежали по щекам. Горячие, солёные, ненавистные. Она ненавидела себя за них, каждый раз ненавидела себя, когда плакала, но сейчас совсем не думала об этом. -Пожалуйста. Я не прощу себя, если с тобой что-то случится. Если я поеду с тобой, я смогу объяснить ситуацию, я смогу… - Олеся сглотнула судорожно, со всхлипом, с хрипом, набирая воздух в часто расширяющиеся лёгкие - Давай соврём. Давай соврём, скажем, что мы пара, не знаю. Тогда всё будет по правилам, по понятиям вашим. Если мы будем вдвоём, нам поверят. Я могу сыграть… Я такое сыграть могу… Я… Она захлёбывалась словами и слезами не в силах остановиться. Слова лились потоком, бессвязным, отчаянные, неконтролируемые. Впервые в жизни не контролировала ничего, несла бред, идущий в разрез с принципами, предлагала вещи, от которых, очевидно, пострадает репутация, но на это было плевать. Главное было то, что Витя Пчёлкин смотрел на неё. Смотрел в её залитое слезами лицо, в красные, припухшие глаза, на дрожащую нижнюю губу, и в его собственных глазах таяла та жёсткость, что появилась минуту назад. Таяла, оставляя место чему-то другому. Чему-то, от чего сердце Олеси сжималось ещё сильнее. Он рванул Олесю к себе, прижал так крепко, что у неё хрустнул позвоночник. Зарылся носом в её волосы, вдохнул глубоко, жадно, будто пытался запомнить запах навсегда. Поцеловал в висок нежно, бережно. И ей не хотелось отстраняться. Она была именно там, где сейчас хотела быть больше всего на свете. -Тише-тише. Не плачь раньше времени. Всё будет хорошо. Обещаю, вернусь целым. Всё будет хорошо – Олеся всхлипывала, уткнувшись ему в грудь, хватая пальцами кожу через ткань рубашки. Его руки, большие, надёжные, гладили её по спине, успокаивая - Если вернусь живым, сходим вечером отпраздновать куда-нибудь. Куда хочешь? Где подороже… В Метрополь хочешь? Метрополь. Место, куда она никогда не ходила, потому что считала это бессмысленной тратой денег. А сейчас это прозвучало как обещание жизни, как обещание, что он вернётся. Олеся подняла на него мокрые, красные глаза. В них отражалось столько боли и страха, что Витя Пчёлкин вздрогнул в её руках. -Пожалуйста - Прошептала одними губами - Возьми меня с собой. Потом куда угодно поедем. Куда скажешь. Только возьми. Пожалуйста. Витя Пчёлкин смотрел на неё слишком долго. Внутри боролись страх за неё и понимание, что она не отступит. Что если он уйдёт один, она сойдёт с ума здесь, в этой квартире, за эти часы ожидания. Но он сам не знал, что его ждёт, подвергать Олесю опасности было нельзя, ровно как нельзя было оставлять её одну, ведь, даже если он заберёт ключи, она выскочит с третьего этажа по балконам. -Поехали – Он смахнул её слёзы большими пальцами, вытер дорожки со щёк, промокнул мокрые, колючие ресницы и поцеловал в лоб - Только не плачь и пообещай мне кое-что. -Всё что угодно - Кивнула Олеся, зная, что сделает действительно всё. -Пообещай, что не будешь больше из-за меня реветь. -Обещаю – Олеся прижала ладони к горячим щекам, пытаясь успокоиться – Что надеть? Что-то… чтобы убегать было удобно? -От пули всё равно не убежишь. Да и ты же типа моя невеста. Юбочку покороче, каблучки. Если подыхать, пускай хоть что-то красивое будет перед глазами. Олеся усмехнулась в ответ. Коротко, нервно. Хотела сказать что-то привычное, едко пошутить в ответ, но не могла. Взгляд сам собой скользнул по его лицу, цепляясь за каждую чёрточку и остановился на губах. Сухих, потрескавшихся, но таких знакомых, таких правильных. Она вдруг остро, до дрожи в коленях, захотела их почувствовать. Не тот короткий, случайный поцелуй в танце, не касание в полусне, а по-настоящему. Вкус его губ, его дыхание, его руки на своей талии. /Потом. Как только вернёмся живыми. Потом обязательно. Пора уже решиться./ Олеся рванула в спальню, чувствуя спиной его взгляд. Руки тряслись так, что она с трудом справилась с молнией на платье. Чёрное, короткое, едва прикрывающее ягодицы, с закрытым верхом и длинными рукавами. Вполне подходящее для роли невесты бандита. Кайма чулок заканчивалась ровно по краю платья. Если не шевелиться, гипюр не заметен. Достаточно вызывающе, чтобы отвлекать внимание, достаточно элегантно, чтобы не выглядеть дешёвкой. Когда вышла в коридор, Витя Пчёлкин уже стоял там, прислонившись плечом к стене, и смотрел на неё. Тем же взглядом, которым смотрел утром, увидев в халате. -М-да, ну хоть один оргазм у меня был перед смертью. Эстетический. -Два. Ещё утром – Олеся сунула ему в руки свою сумку, куда наспех побросала косметику, чтобы хоть немного скрыть следы истерики на лице по дороге, и принялась обуваться в туфли на среднем каблуке. Медленно поднимаясь из согнутого положения, она провела рукой, как бы случайно, по его ноге вверх к груди и приблизилась почти вплотную – Если успеваем, можем потрахаться, чтобы ты умер счастливым. Но тогда тебе точно придётся умереть или я убью тебя сама. -Перебьюсь, наверное. Он наклонил голову, заглянул в её красные глаза. Усмешка пропала, оставляя после себя слегка опущенные уголки губ. Выглядел так, будто тоже жалел. Жалел об упущенном моменте того важного, что уже давно должно было случиться. Оба пытались шутить, но слова звучали глупо, будто это не шутки в свойственной им манере балансирования на тонкой грани, а ничтожно жалкие попытки убедить друг друга в отсутствии страха. В машине было тихо. Накрасившись, Олеся сидела на пассажирском сиденье, вцепившись в ручку двери так, будто они неслись по центру Москвы под двести. На самом деле они едва плелись в пробке, разгоняясь разве что до двадцати. Витя Пчёлкин вёл молча, только иногда бросал на неё короткие взгляды. Пальцы их рук переплелись на рычаге переключения передач, она чувствовала, как его рука жжёт кожу, как чуть подрагивают пальцы, когда он переключает скорость. -Замёрзла? – Безэмоционально спросил, когда она вздрогнула на очередной кочке. -Нет. Олеся врала. Её колотило так, что зубы стучали, но она сжимала челюсть, чтобы он не слышал. Нельзя было показывать слабость. Нельзя, чтобы он отвлекался на неё, когда нужно думать о другом. Они свернули в переулок, припарковались у невзрачного здания. Витя Пчёлкин заглушил двигатель, повернулся к ней. Смотрел долго, изучающе, будто пытался запомнить каждую деталь. -Забыл совсем - Голос его прозвучал как-то странно спокойно. Легко, будто они сейчас пойдут не на встречу со смертью, а на свидание. /Первое и последнее./ - Есть подарок. -Вить, какие сейчас могут быть… - Олеся покачала головой, отмахиваясь. -А потом может уже не случится – Перебил жёстко, но в этой жёсткости было нечто надрывное, отчаянное - Закрой глаза и протяни руку. Правую. Олеся смотрела на него секунду, другую. Внутри кольнула тревога, но она послушалась. Закрыла глаза, протянула правую руку ладонью вверх. Не до подарков сейчас было. Совсем не до подарков. Только если для полноты образа невесты у него нигде не завалялось кольцо. Услышала, как открылся бардачок, как Витя Пчёлкин долго шарил там, что-то достал. А потом его пальцы сомкнулись на её запястье. Крепко, надёжно, но не больно, оттягивая в сторону. В ту же секунду холод металла обжёг кожу /Браслет? Тяжеловатый./ Короткий, резкий, лязг заставил распахнуть глаза. Блестящие, стальные наручники одним браслетом защёлкнуты на её правом запястье, а вторым на ручке двери. Настоящие, тяжёлые, милицейские наручники, бог весть откуда взявшиеся в этой машине. Витя Пчёлкин уже отскочил на своё сиденье, в руках у него мелькнул её телефон. Тот самый, что она оставила на кухне. Он вытащил его из кармана, значит, прихватил, когда выходил. Заранее. /Он это продумал заранее. Изначально не собирался брать с собой./ Телефон отлетел на заднее сидение. -Если меня долго не будет, попробуй дотянуться, позвонить пацанам. -Ты охренел, Пчёлкин? Быстро снял с меня это! – Олеся дёрнула руку, но браслет впился в кожу, не давая освободиться. Она замахнулась свободной рукой, влепила ему по плечу, по груди, кажется, попала по лицу, куда достала. Витя Пчёлкин не сопротивлялся, не злился, только поймал её кулак ударе на третьем прижал к своим губам и поцеловал костяшки. Так нежно, как никогда не целовал до этого. Будто прощаясь. Он наклонился ближе. Совсем чуть-чуть, почти незаметно, неощутимо коснулся её губ своими. В этот раз не в уголок. В самый центр. Олеся инстинктивно разомкнула губы в надежде на продолжение, на настоящий поцелуй, который так и не случился. Но он лишь ухмыльнулся и снова оставил лёгкое касание. -Я не могу подвергать тебя опасности - Прошептал Витя Пчёлкин ей в губы. Голос его дрожал. Впервые за всё время она слышала, как его голос дрожит от плохо скрытого страха - Прости. Дверца машины хлопнула, отрезая её от него. Олеся закричала, дёрнула руку так, что металл впился в кожу. Смотрела, как он удаляется. Как его фигура становится всё меньше, как он сворачивает за угол, к ресторану, куда-то туда, где его ждут люди готовые выпустить в него обойму. Когда он исчез из виду, Олеся забилась в истерике, дёргая руку, пытаясь вырвать проклятый наручник из двери вместе с ручкой. Бесполезно. Металл только больно впивался в кожу, оставляя красные полосы. Олеся дёрнулась к бардачку. Заперт. Ключи Витя Пчёлкин предусмотрительно забрал. Телефон… Телефон на заднем сиденье. Она извернулась, закинула левую ногу на сиденье, потом вторую, встала коленями на обивку, пытаясь дотянуться свободной рукой. Платье задралось. Вид прохожим открывался фантастический, но ей было плевать. Пальцы скользили по спинке сиденья, не доставая каких-то проклятых пары сантиметров до трубки. Она тянулась, выгибалась, чувствуя, как рвутся мышцы правого плеча от натяжения, как наручник впивается в запястье всё глубже, но телефон был недосягаем. Чёрная пластмасса лежала будто насмехаясь над ней. -Сука… Сука! - Заорала и со всей силы ударила кулаком по спинке. Боль обожгла костяшки, но это была хотя бы какая-то боль, живая, настоящая. Не та, что разрывала грудь изнутри. Она сползла обратно на сиденье, скинула туфли, подтянула ноги к груди, обхватила колени свободной рукой и закрыла глаза. Прислонилась затылком к подголовнику и просто заплакала. Беззвучно, без рыданий, без криков. Слёзы текли сами собой, заливали щёки, капали на платье, оставляя тёмные мокрые пятна на чёрной ткани. /Я не плачу. Я никогда не плачу./ Но слёзы текли. Она чувствовала их солёный вкус на губах, чувствовала, как дрожит подбородок, как всё тело бьёт дрожь, не имеющая никакого отношения к холоду. В салоне было тепло, но её колотило так, будто она стояла голая на морозе. Олеся сжалась в комок, уткнулась лицом в колени. Время перестало существовать. Были только секунды, складывающиеся в минуты, минуты в часы. Она не считала, не могла. Впервые не могла посчитать даже до десяти. Не двигалась. Только машинально дёргала правую руку, размазывая кровь по коже. Сколько прошло времени, она не знала даже примерно. Может, час. Может, два. Может, вечность. Глаза опухли так, что едва открывались, в горле пересохло, голова раскалывалась. Шаги она услышала не сразу. Витя Пчёлкин подлетел к машине, рванул пассажирскую дверцу, едва не вырывая ей руку. Олеся смотрела на него во все глаза, не веря, что видит его живым, целым, без единой царапины. Рубашка заправлена в брюки, волосы чуть растрёпаны, на лице не было ни следа побоев. Только глаза блестели странным, лихорадочным блеском, пока он колупался ключом в наручниках. Браслет со звоном упал, освобождая руку. Олеся даже не успела посмотреть на кровоточащие ссадины на запястье. Он практически выхватил её из машины. Сильные руки подхватили за предплечья, вытащили наружу. Каблуки остались в машине, но она не заметила холода, не почувствовала острого гравия под ногами, рвущего тонкий капрон чулок. Она повисла у него на шее, вцепившись в рубашку, прижалась всем телом, чувствуя, как его руки оттягивают вниз задравшееся платье, а потом смыкаются на её талии, сжимают до боли, до хруста. -Живой… живой… - Шептала, зарываясь лицом ему в шею, проводя носом по коже. -Ну чего ты? Ты же обещала не плакать из-за меня. Олеся оторвала голову от его шеи, подняла дрожащие руки, обхватила его лицо ладонями. Щетина кололась, кожа была горячей. Она впитывала это ощущение, пытаясь поверить, что он здесь, что вернулся. По щекам текли слёзы. Она не могла их остановить. Да и не хотела. Не до этого было. Олеся целовала его лоб, гладкий, чуть влажный, покрывая быстрыми поцелуями каждую морщинку, каждую складочку. Целовала брови. Водила губами по жёстким светлым волоскам, чувствуя, как они колют кожу. Это было так живо, так правильно, так необходимо. Целовала всё лицо хаотично, бессистемно, как обезумевшая, уже не обходя губы. Слёзы мешались с поцелуями. Солёные, горячие, они затекали в рот, смешивались с привкусом его кожи. И это было самым правильным, что она когда-либо чувствовала. Олеся остановилась, тяжело дыша. Взгляд её, всё ещё мутный от слёз, скользнул мимо него. Туда, где у обочины, возле машины, стояли четверо мужчин. Курили, переговаривались, смотрели в их сторону. Не угрожающе, скорее с любопытством. -Там… -Не ссы. Всё закончилось. Пришлось всё-таки соврать, что ты — моя невеста. Проверяют – Он поцеловал её в висок и, усмехнувшись, укусил за кончик носа – Я, в отличие от некоторых, держу обещания, поэтому мы сегодня едем в Метрополь. Закину тебя домой переодеться, часам к восьми заеду. Олеся дёрнулась, шмыгнула, вытирая слёзы тыльной стороной ладони. Сквозь слёзы, сквозь тушь, размазанную по щекам, сквозь адскую усталость и боль от ссадин на руке видела, как он оглядывает её с головы до ног. -А ты чё без туфель? Замёрзнешь же. А рука… Ёптить… Леська. Больно? Олеся мотнула головой. Резко, коротко, от чего шею прострелило болью, а в висках застучало с новой силой. Слёзы всё ещё текли по щекам, смешиваясь с размазанной тушью, превращая лицо в маску заплаканного клоуна, но она улыбалась. Витя Пчёлкин смотрел на её запястье. Там, где наручник оставил кровавые полосы, на сбитые костяшки левой руки, на порванные чулки, на босые ноги на холодном асфальте. Лицо его передёрнуло, будто ему было больно смотреть на это. -Господи, прости. Дурак. Садись. Садись давай. Он молча подхватил её за талию, не спрашивая, не предлагая, посадил на пассажирское сиденье. Бережно, будто она была хрупкой, стеклянной. Сам обошёл машину, сел за руль, выдохнул шумно, проводя ладонью по лицу. Мотор завёлся с пол-оборота. Витя Пчёлкин вырулил со двора, влился в поток машин. Ехали молча, разговоры были не нужны. Только переплетённые руки лежали на рычаге передач. Телефон на заднем сиденье зазвонил назойливой трелью. Олеся инстинктивно обернулась. Сейчас, когда движения ничего не сковывало, она вполне могла дотянуться. Пальцы скользнули по обивке, не доставая. Олеся выгнулась сильнее, опираясь свободной рукой в своё сидение. Чувствовала, как платье задирается, открывая бёдра, чулки, те самые ниточки, которые она надела утром. Она не думала об этом. Только о телефоне, который трезвонил и никак не умолкал. /Он ведь занят, не смотрит. Можно не стесняться./ Витя Пчёлкин глянул в зеркало. Он действительно был занят, смотрел внимательно на дорогу, пока в узком прямоугольнике не отразилось кое-что поинтереснее. По-кошачьи прогнувшаяся спина, платье собравшееся на талии, чулки, кружевные стринги, которые утром казались забавной провокацией, а сейчас в полумраке выглядели неприлично, вызывающе, невыносимо. Рука на руле дрогнула. -Лесь… - Голос сел от напряжения, связки сдавило. Брюки натянулись – Сядь. Сядь, блять… Но она не слышала. Или слышала, но не успела отреагировать, потому что в следующую секунду раздался звук сигнала. Длинный, пронзительный, режущий уши. Витя Пчёлкин дёрнул головой, переводя взгляд на дорогу. Так увлёкся, что не заметил, как машины выехала на соседнюю полосу и неслась по встречке. Он рванул руль в стороны, пытаясь уйти, вывернуть хоть куда-то, вжал педаль газа в пол, надеясь проскочить, успеть. Олесю бросило обратно на сиденье. Платье упало. Она чувствовала, как рука Вити Пчёлкина вцепилась в её бедро, удерживая, как его тело напряглось, перегнулось через неё, пытаясь вывернуть руль ещё сильнее, ещё резче. Зажмурилась от страха перед несущейся на них машиной. Слышала только скрип шин, визг тормозов, ощутила запах жжёной резины и удар. Сначала глухой, тяжёлый, в левый бок автомобиля. Потом лобовой, в столб, который вырос из неоткуда прямо перед ними. Металл заскрежетал, застонал, сминаясь, вдавливаясь внутрь. Тело бросило вперёд, вбок, куда-то вниз, в пустоту. Считанные секунды. Олеся не успела толком испугаться. Не успела даже закричать. Последнее, что она запомнила — Витя Пчёлкин выруливает, подставляясь своей стороной под столкновение, отпускает руль, перегибается к ней, закрывая, раньше, чем в бок успевает прилететь машина и после удара о столб летит вперёд, стекло разлетается миллиардом осколков. Темнота.