Дружба — понятие растяжимое

Соображалка работала катастрофически медленно. Витя Пчёлкин считал себя человеком довольно-таки неглупым, но сейчас мыслительные процессы мог оценить на твёрдый ноль. Пытался напрячь все извилины разом, чтобы воспроизвести в памяти произошедшее, но получалось плохо. Вернее, не получалось совсем. Всё произошло слишком быстро, он не успел подумать, не успел даже испугаться. Казалось, отвлёкся всего на секунду и вот уже встречка, хлопок, ещё один и он летит головой в лобовое. Витя Пчёлкин запомнил, как красиво разлетелось стекло на осколки разной величины. От этой неописуемой красоты потерял сознание или всё же от травм, но в себя прийти удавалось дважды на пару минут. В первый раз сквозь туманную дымку в глазах выцепил очертания кареты скорой и санитара, склонившегося над Олесей. Она сидела с рассечённым виском и, морщась от боли, трясущимися руками доставала крупный осколок лобового из своей ляжки. Видел, что санитар пытался помочь, или остановить её, или забинтовать рану, или зашить, но получалось у него только выслушивать недовольства. Парочка благих матов, выкрикнутых тонким женским голоском, до ушей долетела. Витя Пчёлкин не досмотрел, в чём же заключалась роль того парнишки и удалось ли Олесе вытащить осколок из ноги. Отключился. Во второй раз сознание вернулось уже в больнице, когда его перекладывали на каталку, а Олеся, прихрамывая на правую ногу, шагала за каталкой под руку с Беловым, несущим её туфли. Сколько не пытался Витя Пчёлкин вспомнить, откуда появился Белов, и кто вызвал скорую, воспоминание отсутствовало. Наверняка, Олеся сообразила. Она явно пострадала меньше, раз смогла сама идти и пререкаться с санитаром. Ему вот не так повезло. Левая часть туловища надрывно ныла от тупой боли. Ощущения были такие, будто все рёбра переломались по полам и впились в органы. Череп, кажется, раскололся ровно посередине. Витя Пчёлкин чувствовал эту трещину, проходящую от мозжечка до лобной кости. Лицо сводило, словно осколки стекла сняли кожу, превратив его физиономию в кровавое месиво. А, быть может, он просто драматизировал и на деле всё не так плохо. Витя Пчёлкин не мог знать, как всё на самом деле. Хотел открыть глаза, но получалось только сжимать веки до появления белых пятнышек в кромешной черноте. В голове гудело, но теперь из оглушающего гула мог вычленить голоса. Один мужской, басистый, похожий на голос Космоса. Второй женский, подрагивающий, но грубый абсолютно точно принадлежал Олесе. -Я вообще-то тоже пострадала – Буркнула Олеся и Витя Пчёлкин ощутил лёгкое прикосновение к своей руке. Тёплые пальчики слегка коснулись его ладони. Стало щекотно, захотелось почесаться, но пошевелиться он не мог. Не мог не почесать руку, не ухватить её пальцы, касающиеся кожи. Постепенно начинал соображать. Она беспрестанно гладила его, очерчивая линии на ладони или рисуя какие-то узоры. -У тебя царапина на лбу и ляжка подрана, а этот башкой лобовое пробил, бочину сломал. Сразу говорил — шли её к чёрту, мало бухгалтеров что ли? Нет, ему ты нужна была. И чё теперь? Чуть копыта не отбросил из-за тебя. -У него просто сотряс и сломаны рёбра. Два ребра, а не все. Витя Пчёлкин попытался пошевелить головой, но резкая боль пронзила лобную часть, заставив прекратить попытки. Всё ещё не мог открыть глаза, но по запаху мог понять, что находится в больнице. Теперь, когда голоса стали ближе, чувствовал себя немного спокойнее. По крайней мере он не умер, не один, Олеся не пострадала. -Сотряс, говоришь? – Голос Космоса был похож на рычание и тон этот Вите Пчёлкину совсем не нравился – А если бы его ёбнули питерские? Если бы шею сломал? Ты бы потом танцевала у него на могиле? Ты ж нас всех считаешь дураками бесполезными. Одним больше, одним меньше. -Завали – Ладонь Олеси была такой маленькой, раза в два меньше его, но силы в ней явно больше. Пальцы его болели и, наверняка, синели от того, как она сжимала их в своей ручке – Ты ни хера не знаешь и точно не тебе рассуждать, что я буду делать, если кто-то из вас умрёт. Витя Пчёлкин попытался сосредоточиться на прикосновении. Это было единственным, что помогало оставаться в сознании. Чувствовал, как Олеся дрожит, как её голос грубеет, слова становятся резкими, неосторожными. Хотелось открыть глаза, увидеть в порядке ли она, успокоить и прописать другу в жбан за такие слова. Но не мог, не получалось. -А чё это мне рассуждать нельзя? Думаешь, мозгов не хватит? Все прекрасно знают какие у вас отношения «рабочие» и как ты из него верёвки вьёшь. Нас четыре начальника. Четыре. А скачешь ты только перед ним. Почему? Потому что тебе выгодно. Хвостом крутишь, он за тобой бегает, как пудель с высунутым языком. Хотелось крикнуть, заставить Космоса замолчать, но тело не слушалось. Витя Пчёлкин всё ещё не мог открыть глаза, словно веки склеили мощным клеем. Голова раскалывалась на части, каждое слово Космоса отзывалось в ней эхом, усиливая боль в черепе. Грудина болела, дышать становилось тяжело. Чтобы не потерять сознание цеплялся за то, как Олеся сжимала его руку до хруста, а потом снова гладила, будто извиняясь за причинённую по неосторожности боль. -Да брось, Олесь. Ты ж не маленькая, знаешь, как этот мир устроен. Всё ради выгоды. Ты вот сколько в отпуске не была? Больше года? Раз прошлась в короткой юбке, Пчёла тебе в три секунды все бумажки подписал. А с питерскими замес? С какого рожна он Серого убил? Из-за тебя. На всю контору проблем хапанул, всех подставил, сам подставился. Из-за чего? Из-за какой-то тёлки. И нет чтобы придумать чё-то, он отмазался тем, что ты его невеста. С какого перепуга невестой стала? Ты думаешь, это решило проблему? Да хер там плавал. Вы одну проблему решили и тут же хапнули ещё вагон, потому что вашу тупую легенду теперь надо поддерживать. Хотя тебе это тоже выгодно. Походишь с ним, покрасуешься, удобно будет потом прыгать по кошелькам. Слова Космоса били по больному, попадая точно в цель. Витя Пчёлкин и сам не редко думал, почему Олеся просто не пошлёт его, как делала в первое время, почему позволяет ему ходить за собой по пятам, почему сама не прочь напросится в гости и заночевать в одной постели. Но Витя Пчёлкин не мог открыть рот, чтобы спросить об этом раньше, а сейчас подавно. Не мог встать, не мог даже пальцем пошевелить. Только сжимал веки, чувствуя, как под ними нарастает давление, как перед глазами пляшут пятна. Рука Олеси сжимала его пальцы почти выламывая, выкручивая. Она дрожала. Не той дрожью, которую ощущал, когда она плакала в его объятиях. Это была дрожь от агрессии, бьющей внутри и норовящей выйти наружу. -Ты, блять, вообще о чём? – Голос Олеси стал тихим, опасным. Сколько не выводил её из себя, но такую интонацию слышал впервые и это пугало. Она была на пределе – В чём моя выгода? В том, что он за мной бегает, ухаживает? Поверь, за мной до хера мужиков бегает, но я почему-то постоянно только с ним. Подумай, почему. Если я выгоду ищу, чтобы работу себе облегчить, почему из четверых именно он? Почему не Белый, допустим? Веса-то у него побольше. Чё ж я тогда не перед ним стелюсь, раз такая, по-твоему мнению, тварь мелочная? Женат? Разве, будь я такой продажной, не согласилась бы стать любовницей? Согласилась бы. Но почему-то я не трахаюсь с главным, а работаю за всех, беру работу домой, ночую в офисе, тащу на своём горбу четырёх имбецилов, не понимающих ничего в бизнесе. Где выгода? Отпуск? Ты не думал, может, я его заработала? Может, мне его дали не за короткую юбку, а потому что я год без выходных ишачила? Может, Витя меня в фирме хотел оставить, потому что без меня вы бы её не отжали и сами палец о палец ударить не можете? Может, он помогает мне, потому что это и его работа? Прикинь, в нашем деле тоже надо работать, а не только в носу ковыряться и ждать, когда же Олеся навар посчитает и раскидает на всех. Где моя выгода в замесе с питерскими? Я не просила никого убивать, не просила за меня вступаться. Могла бы сказать: «Ничё не знаю, это только твоя проблема, решай сам. Пускай тебя грохнут». Но я сказала: «Возьми меня с собой, скажем, что я — твоя невеста». Я знала, что нам придётся подтверждать легенду какое-то время, но я сама это предложила, чтобы он не пострадал, а не чтобы потом по хуям прыгать. Не надо думать, что быть с мужиком из вашего круга — что-то статусное. Всем плевать жена ты, невеста, девушка или просто тёлка на ночь — это клеймо на всю жизнь. Где же, блять, тогда выгода? Может, в том, что я свою репутацию и все заслуги похоронила званием бандитской подстилки, чтобы его вытащить? Я никакой выгоды с него не поимела, только проблем себе нажила, но я здесь. Я, сука, стою здесь и буду стоять, слушать твоё дерьмо, обтекать, но никуда не уйду, пока он не очнётся. Витя Пчёлкин собрал все свои силы и попытался издать хоть какой-то звук. Всё, что хотел, он уже услышал. Нужно было заканчивать этот спор, пока не дошло до кровопролития. Вместо планируемого «хватит» получилось невнятное мычание, которое никто даже не заметил. Он сделал ещё одну попытку открыть глаза. На этот раз получилось. Сквозь пелену разглядел два силуэта, стоящих над ним по разные стороны больничной койки. Они выглядели так, будто были в секунде от драки. Олеся со сжатыми кулаками, повязкой на лбу, из-под которой проглядывалась запёкшаяся кровь, выглядела забавно и, что уж греха таить, устрашающе. Космос, будучи почти на полметра выше, нависал над ней своей грозной фигурой и казался воплощением злости. Но она не боялась. Лишь потрясывалась от сдерживаемой агрессии. Лицо её было спокойно. Только носик самую малость дёргался так, словно в палате дурно пахнет. Ноздри раздувались от злости, кожа собиралась на маленькой, едва заметной, горбинке. Чем дольше смотрел на неё, тем сильнее хотелось улыбнуться. Мышцы лица слушались плохо, а уж остальное тело не реагировало вовсе. Витя Пчёлкин попытался приподняться, напрягая и спину, и таз, и шею, и грудину, и руки. Всё, что могло бы помочь. Поднялся, кажется, всего на сантиметр и упал обратно. Резкая боль в грудной клетке сдавила лёгкие так, будто они действительно запреты в клетке. Кашель вырвался из груди хриплым, надрывным звуком, отдавая в рёбра. Олеся в то же мгновение отвернулась от Космоса к нему. Лицо её изменилось. Олеся зажмурилась и потянулась к своей голове, которую, видимо, пронзила боль от слишком резкого движения. Она быстро одёрнула себя, даже не донеся руку до головы. Рот приоткрылся, в глазах мелькнул панический страх, сразу сменившийся нежностью. Потом вернулась её обычная маска. Статичная, холодная, не выражающая ничего. Никогда Витя Пчёлкин не видел, чтобы она меняла столько эмоций за секунду. Показалось, её поразил инсульт или что-то вроде того, успел и сам испугаться, но Олеся повернулась к Космосу. -Чё ты встал? Врача зови. От этого приказного тона Витя Пчёлкин невольно поёжился, мысленно вернувшись в офис, где она говорила исключительно так и никак иначе. Олеся приблизилась к нему. Хотела было сесть, видел, что хотела, но остановилась. Только снова взяла его руку в свою, начав перебирать пальцы, которые в самом деле от её хвата слегка посинели. Теперь она их не сжимала. Поглаживала, потирала по очереди каждый палец, исподлобья глядя на уходящего Космоса. Глядела так, будто он успел ей стать врагом номер один. -Сейчас врач придёт. Не говори ничего – Олеся приложила к его открывшимся губам указательный пальчик и тут же одёрнула руку, будто испугавшись, что может сделать ему больно. Витя Пчёлкин попытался улыбнуться. Получилось лишь слегка приподнять уголки губ. Он смотрел на неё. На растрёпанную Олесю с повязкой на лбу, из-под которой выбивались спутанные каштановые пряди. На запястье, где наручник оставил кровавые полосы, кое-как замотанные бинтом. На злосчастное платье, местами ещё больше почерневшее от крови. На перебинтованное бедро и порванные чулки, пустившие стрелки совсем как паутинку. На ноги без туфель, закрытые подранными чулками, испачканные в больничной пыли. Снова не мог оторвать взгляд, снова завис на ней. -Красивая – Прокряхтел, сам не понимая, говорит это вслух или просто думает. Глаза начинали смыкаться, но Витя Пчёлкин боролся. Титанические усилия прилагал, только бы веки не сомкнулись, и она не оказалась сном. -Вить, не отключайся. Слышишь? Не надо. Сейчас врач придёт. Посмотри на меня. Олеся наклонилась, погладив его по щеке большим пальцем. Она была так близко и одновременно так далеко. Ненавидел своё состояние, не потому что предстаёт перед ней беспомощным, а потому что не владеет своим телом. Мог только чувствовать, как она целует щёки, нос, лоб, всё лицо, и не реагировать. Даже губы не смог напрячь, когда Олеся на долю секунды коснулась их своими. -Посмотри на меня. Врач сказал, не давать тебе снова спать. -Не сплю – Выдавил на выдохе, касаясь губами её пальчиков, гладящих лицо. Не хотел спать. Хотел остаться здесь, с ней, но чем нежнее Олеся к нему прикасалась, тем дольше он моргал, проваливаясь в сон – Просто… моргаю… медленно. -Открой глаза. Не закрывай, Витюш. Нельзя. Не закрывай. Ну чего ты, хороший мой… Не засыпай. -Не могу. То было наглое враньё. Витя Пчёлкин знал, стоит ей перестать касаться и шептать своим непривычно сладким голоском над ухом, сон пройдёт. А ему до чёртиков хотелось, чтобы она касалась, шептала, целовала. Почувствовал, как его пальцы снова сжались в её руке. Сильно, до боли, до хруста в суставах. Боль была спасительным контрастом, не дающим провалиться в ту черноту, что подступала с краёв сознания. Балансировал на грани, то утопая в её прикосновениях и поцелуях, то кряхтя от боли. -Сейчас врач придёт – Пробасил Космос откуда-то издалека, и Олеся тут же перестала целовать. /Вот козёл, всю малину обломал./ Витя Пчёлкин не видел, но слышал, как скрипнула дверь, как в палату вошли несколько человек, как заговорили быстро, отрывисто, профессионально, насыпая непонятных терминов. Чьи-то руки принялись ощупывать его голову, светить в глаза фонариком, разлепляя веки и отпуская. Чувствовал только её ладонь. Маленькую, тёплую, сбивающую пульс, который врачи всё пытались уловить. Олеся не отпускала. Даже когда врач попросил отойти, чтобы его могли увезти, она не отпустила, а, наоборот, сильнее сжала пальцы. -Девушка? Жена? -Я? – Олеся посмотрела ему прямо в открывшиеся глаза, закусила губу, будто обдумывая и повернулась к мужчине в белом халате, уверенно кивая – Невеста. Витя Пчёлкин хотел сказать, что никакая она ему не невеста. Что они даже не любовники. Что она вообще его терпеть не может, если верить тому, что говорит ему в глаза каждый день. Но язык не слушался, а глубоко внутри, под сломанными рёбрами, шевельнулось сердце. Начавшаяся суета даже не дала вдоволь насладиться чувством внезапного, странного счастья, посмаковать, покатать на языке это слово, которое сам сказал питерским раз двести, но из её уст оно вышло каким-то особенно приятным, наполненным смыслом. Его куда-то везли, перекладывали, снова заглядывали в глаза, что-то кололи, заставляли дышать, кашлять, говорить. А он всё цеплялся за аккуратную, женскую ручку. Иногда слышал голос, когда Олеся отвечала на вопросы врачей. Отрывисто, чётко, по делу. Совсем как на работе, когда отчитывалась на летучках. Только пальцы, вцепившиеся в его ладонь, выдавали, что внутри у неё всё совсем не так спокойно, как она пытается показать всем вокруг. Очнулся Витя Пчёлкин уже в палате. Просторной, одиночной, с высокими потолками и запахом хлорки, от которого хотелось чихать. За окном мелькало серое, дождливое утро. Свет не включали, комната утопала в полумраке, только где-то в коридоре горела лампа, отбрасывая на пол и стены жёлтые прямоугольники. Витя Пчёлкин лежал, глядя в потолок, будто пытался найти там ответ на вопрос, сколько времени прошло. Голова больше не раскалывалась. Слегка ныла глухой болью. Рёбра отзывались при каждом вдохе. Левая рука была зафиксирована, в вене капельница, но правую он чувствовал и чувствовал, что она пуста. Щурился, пытаясь оглядеться, пока взгляд не наткнулся на тёмную макушку, склонившуюся над его кроватью. Олеся спала, положив голову на свои руки, сложенные на тонком матрасе возле его торса. В этом неудобном положении она выглядела совсем маленькой, почти девочкой. Той самой, которую представлял, когда она рассказывала о дедушке, о папе, о своей жизни. Той, которой, в общем-то, и являлась в свои неполных двадцать четыре года. Обычно эта девочка пряталась за стенами цинизма, грубости, но ему изредка показывалась. Доверяла и это доверие казалось ему самой большой победой. Взгляд упал на кожаную куртку, висящую на спинке стула. Ремешок свисал на грязный, пыльный пол, пачкая ткань, которая, как он знал, была старше их обоих вместе взятых и досталась Олесе от деда. Судя по всему, она съездила домой, чтобы принять душ и переодеться. От неё снова пахло свежестью и арабскими, тяжёлыми духами. Разглядел широкие светло-голубые варёнки, белые кеды, майку того же цвета и снова вернулся к её лицу. Витя Пчёлкин лежал и смотрел на неё. В полумраке палаты, подсвеченной только жёлтыми лампами из коридора, она казалась волшебной. Смотрел, как вздрагивают её плечи во сне, как сжимаются пальцы, сложенные на кровати. Ей было неудобно. Олеся спала сидя, уткнувшись щекой в свои руки, и это «неудобно» читалось в каждой линии тела. В напряжённой шее, в неестественно выгнутой спине, в том, как она поджимала под себя ноги, будто даже во сне боялась испачкать свои кипенно-белые кеды о грязный пол. Хотелось придвинуться, обнять, уложить удобнее, но правая рука, единственная, которую мог хоть немного контролировать, не слушалась. Пальцы дрожали, когда он пытался пошевелить ими. Каждый микроскопический рывок отдавался в груди тупой, ноющей болью. Витя Пчёлкин лежал и смотрел, как подрагивают её ресницы. Длинные, тёмные, почти что кукольные, идеально подходящие к шоколадным волосам. Смотрел, как свет из коридора падает на её щёку, высвечивая каждую линию чёткого контура лица, которую днём, при ярком свете, он особо не замечал. Олеся шевельнулась, чуть повернула голову. Прядь волос, выбившаяся из-за уха, упала на лицо. Он затаил дыхание, боясь, что она проснётся. Не хотел, чтобы она просыпалась. Боялся, что уйдёт, оставит его одного в этой палате, в этой тишине, с этим чувством, которому он никак не мог найти определение, чтобы назвать хотя-бы себе. Волосы щекотали её носик, Олеся чуть морщилась, подёргивая плечом. Маленький, аккуратный с безумно мягкой кожей, которым она вечно об него тёрлась. Витя Пчёлкин, не выдержав, протянул трясущуюся руку. Пальцы коснулись мягкой, шелковистой прядки волос. Он осторожно, боясь разбудить, заправил её за ухо. Олеся вздохнула во сне, по-детски причмокнула губами, совсем не по-своему, и её рука, лежавшая на кровати, скользнула вперёд, нащупала его ладонь. Пальцы сомкнулись вокруг запястья. Не сжимала, просто держала, контролировала пульс. /Даже во сне ей всё надо контролировать./ Витя Пчёлкин усмехнулся. Тихо, беззвучно, одними уголками губ. Усмехнулся и тут же пожалел, потому что это простое движение отдалось в рёбрах ноющей болью. Он зашипел сквозь зубы, Олеся дёрнулась. -Вить? – Она подняла голову резко, испуганно. В первое мгновение в её глазах было столько страха, что ему самому стало страшно. Смотрела на него, часто моргая. Зрачки то сужались, то расширялись, подстраиваясь к освещению – Ты как? -Живой – Прохрипел Витя Пчёлкин голосом, прозвучавшим так, будто он проглотил наждачку. Ощущения в горле были именно такие. Першило, саднило, болело. Болело, казалось, всё. Абсолютно каждый участок тела ныл – Почти. Как ты? -Нормально. Головой немного приложилась об дверь и осколок в ногу прилетел. А так, ничего критичного – Олеся говорила так спокойно, что хотелось верить каждому слову. Он в целом верил во всё, что она говорит, а уж когда два карих кругляшка заглядывали в самую душу, был готов поверить даже в то, что небо зелёное, если она захочет. -Я видел… - Витя Пчёлкин сглотнул, подступившую тошноту. Мысли ещё путались, но сейчас, когда Олеся положила подбородок на свои руки и смотрела на него с лёгкой улыбкой, постепенно вставали на место – видел, как ты стекло доставала. Санитар в ахере был. -Ну у него это был первый опыт, а я уже вытаскивала из себя арматуру. Лет в десять с мальчишками со двора на заброшке играла в догонялки и навернулась. Домой нельзя было идти с железной палкой в бедре, дед бы пришиб на месте меня и всех моих друзей. Пришлось выкручиваться – Она коротко рассмеялась, вскидывая глаза к потолку, будто к небу. Туда, куда уходят души после смерти – Дед, конечно, всё равно узнал, потому что ему пришлось это зашивать. Больше я с теми мальчиками не дружила. -Не видел у тебя шрама. -Да? А мне казалось, ты мою задницу по миллиметрам рассмотрел. Витя Пчёлкин смущался крайне редко, почти никогда, но вот сейчас щёки залились краской бордового оттенка. Хотелось провалиться сквозь койку, сквозь полы и зарыться под землёй. До последнего надеялся, Олеся не поняла, почему они выехали на встречную полосу. Боялся гневных возмущений и угрозы выколоть глаза, которую она вполне могла воплотить в жизнь. Олеся, удивительно, не возмущалась, не осуждала, ни слова не сказала о его посредственных интеллектуальных способностях. То ли ждала, когда он восстановиться, чтобы переломать ещё пару рёбер, то ли тоже считала, что её пятая точка куда привлекательнее московских дорог. -Извини. Я просто… так тупо получилось. -Ладно, я тоже виновата. Почему-то подумала, что ты — ответственный водитель и не смотришь. Но нет. Пялиться на жопы тебе интереснее, чем смотреть за дорогой. -Я смотрел за дорогой. Просто ты… – Пытался оправдаться, чувствуя, как краска медленно, но верно отливает от щёк, оставляя после себя противное чувство вины. /Она что? Надела это платье по моей просьбе? Полезла за телефоном, который я бросил назад? Виновата, что я на неё пялился?/ Витя Пчёлкин сжал зубы. Оправданий не находилось – Ладно, давай. Скажи это. Скажи, что я дебил, что мне нельзя доверять даже пешком через дорогу переходить, что я… -Заткнись. Это прозвучало негромко, но с такой интонацией, что он действительно замолчал. Олеся подалась вперёд, теперь Витя Пчёлкин видел её лицо совсем близко. Синяки под глазами были такого цвета, будто она намазала нижнее веко гуталином. Бинт, смотанный в несколько слоёв и приклеенный ко лбу широкими пластырями, слегка сполз набок, открывая край аккуратного шва. Витя Пчёлкин машинально потянулся. Слушалась рука плохо, пальцы дрожали, но он заставил себя дотянуться до её лица и коснуться щеки. Олеся прикрыла глаза, подаваясь навстречу касаний. -Всю ночь здесь сидела? Олеся открыла глаза и провела пальчиками по краю бандажа, на его груди, очерчивая контур, из-под которого по коже разбегалась приличная такая гематома. В полумраке палаты её светло-коричневые глаза казались чёрными, бездонными. Он тонул в них. Тонул и даже не пытался барахтаться. -Нет, не всю. Позвонила Белому ещё по дороге сюда, он приехал, забрал ключи от квартиры, уехал мне за вещами, Космоса здесь оставил. Когда тебя перевели в обычную палату, Сашка как раз шмотки привёз, съездили поужинать, потом он отвёз меня домой, подождал, пока приведу себя в более-менее человеческий вид, сделал перевязку нормально и закинул обратно сюда. -Перевязку где? На ляжке? Кос с вами катался или вы вдвоём ужинали? Вопросы вылетели раньше, чем он успел прикусить язык. Каждое слово Олеси о вчерашнем вечере врезалось в сознание. Пока мозг судорожно пытался осмыслить, какое вообще право он имеет задавать такие вопросы, язык сработал на опережение. Витя Пчёлкин вдруг увидел это с пугающей, фотографической точностью. Белов, склонившийся над Олесей, снимает бинты. Пальцы касаются её бедра. Медленно разматывают марлю, водят по коже, осматривают шов, накладывают свежие. А она сидит, закусив губу, может быть, шипит от боли, может быть, запрокидывает голову, открывая тонкую шею. Он сжал здоровую руку в кулак, ногти впились в ладонь. Этот очаг боли почти перебивал боль в рёбрах. Витя Пчёлкин почувствовал, как в груди что-то закипает. Мгновенно, до краёв, выплёскиваясь через край едкой, обжигающей кислотой. Он не имел на это права. Знал, что не имел. /Кто ты такой, чтобы ревновать? Она тебе кто? Ты — никто. Начальник, друг./ В голове, назло рассудку, продолжала крутиться картинка. Белов снимает повязку. Белов прикасается. Белов ужинает с ней. Белов завозит её домой, поднимается, ждёт, пока она приведёт себя в порядок, и наверняка смотрит, как она ходит по квартире в этих своих варёнках или, может, даже том полупрозрачном халатике, наверняка предлагает помощь, наверняка… Заметил, как брови Олеси поползли вверх. Сначала одна, потом вторая. Она смотрела на него так, будто перед ней внезапно заговорила прикроватная тумбочка. В глазах мелькнуло удивление, быстро сменившееся привычной, колючей насмешкой, от которой он всегда внутренне подбирался. -Ты ничего не перепутал? – Спросила ровно, даже лениво. Будто говорила с той заговорившей тумбочкой, переставшей для неё существовать и иметь хоть какое-то значение – С какой радости я должна за каждый чих отчитываться? Тебя моя личная жизнь мало касается. Последнюю фразу Олеся произнесла, оскалившись, и Витя Пчёлкин увидел в этом жесте нечто до боли знакомое. Так она говорила с подчинёнными, приносящими ей отчёты с ошибками. Так она говорила с ним, когда он в первый раз спросил, не хочет ли она сходить в кино, а в ответ услышал что-то об арт-хаусе и своём скудоумии. Арт-хаус, как выяснилось позже, ей не нравился. Ровно также, как он сам. Витя Пчёлкин открыл рот, чтобы сказать оправдание, которое прозвучало бы достойно и не делало бы его посмешищем. Но ничего умного, как назло, в голову не лезло. Там, в голове, всё ещё стояла картинка с этой чёртовой перевязкой. Он сглотнул, смачивая пересохшее горло, и выдал единственное, что пришло на ум. Глупое, бессмысленное, детское. -Он женат, напоминаю. Олеся посмотрела на него с таким выражением лица, будто он сообщил, что летом жарко, а снег идёт зимой. В карих глазах заплясали чёртики и Витя Пчёлкин уже знал следующую фразу. Он сам попался в эту ловушку и мог только наблюдать, как Олеся медленно, почти театрально, разводит руками. -А я напоминаю, что ты сохнешь по его жене – Интонация вышла в этот раз особенно убийственной. Обычно она говорила об Оле равнодушно или с почти материнской нежностью, когда разговор касался отношений в семье Беловым. Сейчас это был укор. Неприкрытый, пренебрежительный. Она будто ткнула в него шилом и покрутила, чтобы причинить максимум боли – Продолжим обмен очевидными фактами или закончим? Сказать было нечего. Он и правда сох. Олеся об этом знала. Знала, и всё это время, все эти месяцы, смотрела, как он, как последний дурак, пускает слюни на женщину, которая замужем за его другом. Которая носит чужое кольцо и спит в чужой постели. Которая для него запретна, недостижима. Олеся никогда не стыдила его за это, изредка бросала колкости, но то были скорее подколки. Сейчас она смотрела на него с превосходством, будто его чувство действительно постыдно. И Витя Пчёлкин не мог ей ничего возразить, потому что она права. -Закончим. Он отвернулся к окну, за которым уже перестал лить дождь. Тучи висели по-прежнему низко. Густые, тёмные, не пропускающие ни луча света. Движение вышло резким, рваным, таким, что рёбра тут же пронзило острой болью в месте переломов. Витя Пчёлкин стиснул зубы, чтобы не застонать и не закричать. Казалось, лучше уж пускай болят рёбра, чем видеть торжествующее лицо Олеси. Не столько задела сама тема его неразделённой любви, сколько то, что она посмела в это ткнуть. Оля была чем-то недосягаемым, идеальным. Такой же робкой, как его чувство. Совсем не похожа на Олесю, от которой за версту разило уверенностью, грубостью, сексуальностью. Они были слишком разные. Как огонь и вода. Оля — свет, ваниль, нежность. Олеся — похоть, азарт, чернуха. Не понимал, куда его тянет больше. К невозможному, нереальному свету или к вполне реальной, пусть и сложной, тьме. Особой разницы не видел, ведь обе ему недоступны. Об одной мог грезить лишь украдкой, потому что никогда не пойдёт против друга, а вторая его то притягивала, то отталкивала. Всегда считал Олю недосягаемой звездой, воплощением мечты, а Олеся была настоящей, живой, манящей своей дерзостью и независимостью. Ему казалось, с ней он может быть самим собой, без масок и притворства. Она уж точно не была способом отвлечься от неразделённой любви, как множество других женщин в его жизни, точно не была развлечением. Слишком сложная для простого развлечения. /Как американские горки. Так весело, что аж блевать тянет./ -Вить, послушай, я не имела ввиду ничего плохого. Люди влюбляются. Порой влюбляются в тех, кто не может ответить им взаимностью. В этом нет ничего ужасного. Я сказала это в ответ на твою ревность. Ты не можешь ревновать меня и любить другую. Усидеть на двух стульях не получится – Олеся долго смотрела ему в затылок, ожидая хоть какой-то реакции. Но он не реагировал. Ответить было по-прежнему нечего, она снова права. Олеся протянула руку и коснулась его ладони. Пальцы холодные, почти ледяные, подрагивающие, переплелись с его собственными. Она вздохнула и, был готов поставить на кон всё, что у него есть, закатила глаза – Саша отвёз меня домой, хотел оставить там, но я сказала, что всё равно вернусь сюда. Спорить со мной было бесполезно, ему пришлось смириться, ждать, пока я помоюсь. Он сварил пельмени, мы поели, я сделала себе перевязку, а он просто завязал узел. Ходила я перед ним в махровом халате в пол. Всё? Витя Пчёлкин не отдёрнул руку, позволив ледяным пальцам лежать на своей горячей коже. Олеся провела большим пальцем по его ладони, медленно, исследуя линии. Мурашки побежали по предплечью, несмотря на всю злость, кипевшую в груди. Он повернул голову и встретился с её глазами. Лисьими, любопытными, уставшими. Хотел бы знать, почему она начала оправдываться, но смелости спросить не находилось. Любое неосторожное слово могло обернуться против него. Олеся может встать, подхватить свою куртку и уйти, выстроив вокруг себя стены. Слишком много усилий Витя Пчёлкин приложил, чтобы пробиться через её броню. Потерять всё сейчас было бы глупо. Олеся стала для него чем-то важным, почти необходимым и это пугало. Ещё сильнее пугало, что он не хотел останавливаться. -Тебе бы поспать нормально – Витя Пчёлкин думать забыл, о чём они вообще говорили. Будто всё в мире, кроме уставшего лица напротив перестало иметь значение. -Я не хочу спать. -Тогда просто полежи со мной. Витя Пчёлкин заёрзал на койке, пытаясь освободить пространство. Туловище почти не подчинялось, оставаясь неподвижным, приходилось энергично работать бёдрами, чтобы хоть немного сдвинуться вбок. Правая рука, дрожащая как у алкоголика с похмелья, схватилась за край одеяла и отбросила тонкую ткань. Движение получилось слишком резким, отдало в рёбра. Он замер на мгновение, прикрыв глаза, чтобы не выдать своего страдания. Олеся оставалась неподвижной. Она смотрела на него, на образовавшееся свободное пространство, на одеяло, на открытую дверь палаты, затем вновь перевела взгляд на него. Стул издал неприятный скрип по линолеуму, Витя Пчёлкин мысленно проклял этот звук, отдавший в голову, но вида не подал. Олеся склонилась, чтобы снять кеды, поставила их у кровати. Заметил, как аккуратно носок встал к носку, пятка к пятке. Сам такой педантичностью не страдал, но вот в Олесе ему эта черта отчего-то особенно нравилась. Она укладывалась так осторожно, будто вокруг него разложены мины. Ощущал исходящее от неё напряжение, читающееся в том, как она зависала на расстоянии сантиметра, выискивая идеальную позу, в которой меньше всего будет давить ему на рёбра. Рука нагло скользнула туда, где ей, по его мнению, было самое место. Пальцами подцепил край майки, забираясь под тонкую ткань. Ладонь легла на осиную талию, чтобы она не скатилась на пол из-за своей чрезмерной осторожности. На самом деле Витя Пчёлкин ни о какой подстраховке не думал. Вернее, думал, но то была цель не первостепенная. Ему куда важнее было просто ощущать тепло её кожи под своей ладонью, прикасаться к ней. Прошло, наверное, минуты три. Может, пять. Он потерял счёт времени, сосредоточившись на том, чтобы дышать ровно. Не слишком глубоко, чтобы не тревожить рёбра, не слишком поверхностно, чтобы Олеся не заметила, что он пытается унять боль, и не отстранилась. Она шевельнулась. Последнее время делала это так часто, что пора было бы уже привыкнуть, но всякий раз, когда кончик аккуратного носика начинал тереться о кожу, его прошибало. Такой глупый, детский жест. Сам удивлялся тому, что ему это нравилось. Не склонен был к нежностям, Олесе уж тем более любая нежность претила, но в этом касании оба находили нечто особенное, нечто возможное только в моменты уединения, когда их никто не видел, когда можно снять маски. -Лесь. -Что? – Олеся приподнялась на локте, заглядывая ему в лицо. В отражении карих глаз видел, что кожа на месте, его смазливая физиономия почти не пострадала, если не считать двух маленьких царапин на лбу и щеке. Внутренне Витя Пчёлкин, конечно, порадовался, но снаружи остался невозмутим. Хотел сказать о другом. О том, что тревожило со вчерашнего вечера и не давало расслабиться. -Я слышал, чё Кос нёс. Не бери в голову, ладно? Это просто сплетни. Пока будешь в отпуске, в офисе все десять раз эту тему обсосут и забудут. С братвой… Придётся покрутиться вместе какое-то время, но не долго, я решу. Могу съехать из твоего кабинета, если хочешь, чтобы про это быстрее забыли. -Не надо. Пускай говорят что хотят. Мы-то с тобой знаем, что это не правда. Мы — друзья. Витя Пчёлкин почувствовал, как последние два слова кольнули под сломанными рёбрами. Глаз дёрнулся. Почему-то от этого простого слова «друзья» стало тоскливо. Внутри кололо, жгло, кричало. /Не надо. Не делай. Не вздумай. Нельзя. Друзья./ Пальцы не слушались. Они приподняли подбородок Олеси так, что кончик её носа проскользнул по губам и упёрся в его нос. Глаза, подобно пальцам, не поддавались крикам разума, опускаясь с карих кругляшков на губы. В палате стояла звенящая тишина, но стук сердца, бьющегося о рёбра со скоростью света, было слышно. Витя Пчёлкин медленно подался вперёд, давая шанс отстраниться. Но она осталась неподвижна. Его губы коснулись губ Олеси мягко, едва надавливая, позволяя ей сбежать. Но она не сбегала. /Сейчас или никогда. Плевать на дружбу, на последствия. Хочу поцеловать. По-настоящему. Первый раз. Просто хочу. Её. Только её./ Его губы скользнули по её, исследуя, пробуя. Неуверенно, словно он боялся всё испортить, боялся, что вот сейчас она передумает, очнётся от наваждения и уйдёт. Но Олеся прижалась к нему ближе, тонкие руки легли на его плечи, медленно забрались на шею, пробрались к затылку, притягивая, путая пальцы в волосах. Рёбра ныли, простреливали острой вспышкой каждый раз, когда она, почти ложась туловищем на него, давила на сломанную кость. Боль переставала иметь значение, когда её язык касался его языка, когда она чуть прикусывала нижнюю губу, когда он чувствовал её дыхание, её запах, её вкус. Поцелуй становился глубже. Осторожность уступила место страсти, копившейся в обоих слишком долго. Целовал её так, как никогда не думал, что способен целовать. С женщинами у Вити Пчёлкина проблем не было никогда, но это была какая-то особенная женщина, с ней всегда были проблемы, с ней всё было совсем непохоже на привычные сценарии. Любую другую бы уже начал раздевать, лапать. Её просто целовал, притягивая за шею к себе, пытаясь напиться этим ощущением, запомнить каждую морщинку на её губах, потому что второго поцелуя она может не позволить. Столько раз представлял, столько раз видел во сне, столько раз ловил себя на мысли, что смотрит на эти губы, когда она говорит, смеётся, злится, курит, пьёт кофе, закусывает губу, выводя цифры в отчёте. Но реальность оказалась другой. В тысячу раз лучше. Витя Пчёлкин отстранился больше не в силах терпеть боль в рёбрах. Если бы не боль, никогда бы не отпустил. Олеся, с расширенными зрачками, с припухшими красноватыми губами, с румянцем, разлившимся по щекам, глядела на него в упор. В самую душу смотрела и Вите Пчёлкину бы тоже хотелось обладать такой способностью. Ей одного взгляда хватало, чтобы понять человека. Ему, казалось, не хватит целой жизни, чтобы понять её. Смотрел в карие глаза и пытался угадать, что происходит там, в её душе. В одну секунду ему казалось, она сейчас сама бросится к нему, прижмётся, запустит пальцы в волосы и продолжит то, что они начали, снова станет целовать. В другую в её взгляде мелькало ледяное равнодушие, будто она уже мысленно была за дверью в коридоре, в своей квартире, вдали от него. Он хотел спросить. Прямо сейчас, не отводя взгляда, взять и спросить, что это значило и значило ли вообще. Но язык прилип к нёбу. Каждое слово, которое прокручивал в голове, казалось неправильным, фальшивым, слишком грубым или, наоборот, слишком слащавым. Как маленький мальчик боялся, что она посмотрит на него как на идиота, скажет что-то о дружбе, встанет, наденет свои кеды и уйдёт, а он останется один в этой палате, с болью в рёбрах и с дырой в груди, которую ни один хирург зашить не в силах. Дверь палаты с громким скрипом распахнулась, впуская яркий свет из коридора. Олеся дёрнулась так резко, будто эта дверь прилетела прямо по ней. В одно мгновение она села на кровати, свесила ноги на пол. Пальцы, ещё секунду назад лежавшие на его затылке, теперь лихорадочно шарили по полу в поисках кед. Натягивала их быстро, не глядя, не завязывая шнурки, просто сунула ноги внутрь и поторопилась отойти в сторону, как можно дальше, будто они не знакомы и её вообще здесь нет. Встала у окна спиной к нему, сложив руки на груди, глядя на серое, дождливое небо. В палату вошёл невысокий, лысеющий мужчина в белом халате, с уставшим лицом и бумагами в руках. За ним топталась медсестра с подносом, на котором позвякивали инструменты. -Ну что, Виктор Павлович, как самочувствие? - Врач подошёл к койке, бегло взглянул на капельницу, на Олесю, на его лицо - Голова не кружится? -Нормально - Витя Пчёлкин кашлянул в кулак, поморщившись от боли в грудине. Говорить всё ещё было больно - Голова на месте. Рёбра болят. -Два перелома, сотрясение средней тяжести, ушибы, гематомы - Врач говорил буднично, даже скучно, пока медсестра ловкими движениями отсоединяла капельницу, убирала иглу, заклеивала место укола пластырем – Набор серьёзный, но жить с этим можно. Недельку-две покоя и будете почти здоровы, через месяцок вообще забудете, что у вас что-то болело. Врач осторожно прощупал голову, затем спустился ниже, к грудине. Пальцы его, профессионально уверенные, скользили по рёбрам, надавливая на бандаж там, где у него, вероятно, были переломы. Витя Пчёлкин снимков не видел, да и если бы видел, всё равно бы ничего не понял. Знал только то, что сломал два ребра на левой стороне, а где уж там эти рёбра — дело десятое. -Здесь больно? А здесь? -Терпимо. На самом деле больно было везде, но он терпел. Показывать при ней свою слабость не хотелось. Нутром чуял, ничего хорошего Олеся ему сегодня уже не скажет. Видел, как стена между ними вырастает ещё толще и выше той, что была раньше. Она быстро наставляла вокруг себя кирпичи, а он даже сделать ничего не мог. -Состояние у вас удовлетворительное. Если хотите, можем оставить ещё на пару дней под наблюдением. Но, в принципе, можете и домой. При условии, что будете соблюдать постельный режим, не напрягаться, не поднимать тяжести, носить бандаж хотя-бы во время сна. И через неделю обязательно на снимок. -Да, лучше домой. Приятнее как-то лечиться в своей постели. Мало ли, тут дед какой помер вонючий, провоняю. Витя Пчёлкин глянул на Олесю, но она даже не пошевелилась. Зато медсестра улыбнулась ему широкой улыбкой и он на рефлексе, выработанном годами, подмигнул девушке, растягивая губы в ухмылке. -Шутите, это хорошо. Я оформлю выписку - Врач кивнул медсестре, они направились к выходу. У двери он обернулся, взглянул на Олесю - Скоро вернусь с бумагами. Девушка, проследите, чтобы ваш жених особо не активничал. Дверь закрылась, в палате снова стало тихо. Через тонкие стены слышал ось, как в коридоре гремели каталкой и переговаривались медсёстры. Олеся всё так же стояла у окна, не оборачиваясь. Спина её была прямой, плечи расправлены, но Витя Пчёлкин видел, как дрожат её пальцы, сжимающие предплечья. Он с трудом приподнялся на локтях, зашипев от боли. Простыня сползла, открывая замотанный бинтами торс и синтетические больничные штаны, которые он ненавидел всем сердцем. -Подай шмотки, пожалуйста. Олеся медленно, будто через силу, повернулась. Подошла к стулу, взяла вещи, поднесла к кровати. Он попытался сам стянуть штаны, но руки дрожали. Олеся сделала это куда быстрее, потом схватила его брюки, расправила невидимые складочки и, не проронив ни слова, опустилась перед ним на корточки, ловко подтянула штаны до колен. Затем одела носки, стараясь быть аккуратной. Потом помогла встать, поддерживая за локоть. Витя Пчёлкин замер на миг, привыкая к вертикальному положению. Голова закружилась, но он устоял. Олеся подтянула брюки на его бёдра, застегнула молнию и пуговицу. Взяла рубашку, направила руки в рукава, расправила ткань на плечах, смахивая свои волосы и стекольную крошку. Её пальцы, быстрые, точные, почти невесомые, застёгивали пуговицы одну за другой снизу вверх, а он наблюдал. Дойдя до последней, у самого горла, Олеся остановилась. Витя Пчёлкин смотрел на её макушку. На каштановые пряди, мягко спадающие на лицо. Она медленно подняла голову. Расстояние было смешным, всего сантиметров десять, не больше. Чувствовал тепло её дыхания на своей щеке, видел каждую ресницу, каждую крохотную веснушку на переносице, даже те, о существовании которых раньше и не подозревал. Её пальцы всё ещё сжимали воротник рубашки, не отпуская. Витя Пчёлкин медленно, боясь спугнуть хрупкий миг, положил руки ей на талию, тонкую, напряжённую. Подождав, пару секунд, в которые она могла бы отпрянуть, потянулся к её губам. Тем самым, которые всего несколько минут назад целовал с таким отчаянием, будто это был последний раз в жизни. Олеся резко отдёрнула правую руку от воротника и накрыла его губы ладонью. /Это был последний раз./ -Вить, нет – Олеся говорила тихо, почти шёпотом. Будто если бы это услышало сердце, мозг бы перестал нести ерунду и она могла передумать - Это… Это была ошибка. Мы просто оба очень устали. Сейчас приедешь домой, поспишь и поймёшь, что мы ошиблись. Витя Пчёлкин смотрел на неё, не веря своим ушам. Хотя что уж врать, именно такого исхода он ожидал. Медленно, осторожно, убрал её руку с губ и сжал тонкие пальцы в своей ладони. -Лесь, давай серьёзно поговорим уже наконец-то. Я хочу… Олеся сделала шаг назад. Один маленький шаг, создавший пропасть между ними. Витя Пчёлкин замолчал, вперившись глазами в свою ладонь, только что обнимающую её талию. Холод ощутил совсем не фигурально. Всего за несколько минут она превратилась в айсберг. Непробиваемый, ледяной, замораживающий всё вокруг. -Я тоже много чего хочу. Например, я хочу не быть заменой Оленьке. Твоя неразделённая любовь, Пчёлкин, это исключительно твоя проблема – Олеся говорила спокойно, так будто придумала эту речь давно, а сейчас наконец набралась смелости озвучить - Не надо впутывать в это меня. -Ты не… -Дай закончить - Олеся подняла руку, останавливая его. Он замолчал. Говорить было бессмысленно, она уже всё себе решила, ему оставалось только принять - Мне хорошо с тобой. Заканчивать всё вот так не хочу и, думаю, ты тоже. Но, пожалуйста, Вить, давай будем просто друзьями. Давай наше «хорошо» ограничится дружбой. Олеся развернулась, схватила свою кожаную куртку, аккуратно висевшую на спинке стула, и накинула её на плечи, будто стремясь отгородиться от окружающей реальности, от него. Пальцы, всё ещё мелко дрожащие, с трудом справлялись с замком, но она, несмотря на явное напряжение, сумела застегнуться. Витя Пчелкин, опираясь на край кровати, наблюдал за её действиями с нескрываемым волнением. Внутри него бушевал вихрь эмоций, стремящихся вырваться наружу. Хотел крикнуть, что она ошибается, что его чувства к ней выходят далеко за рамки дружеских, что она для него нечто большее, чем просто коллега, нечто, не поддающееся словесному описанию. Слова не шли, казались бессмысленными, он мог лишь молча наблюдать, как она медленно движется к двери. У самого выхода Олеся, будто почувствовав на себе его взгляд, на мгновение обернулась. -Звони, если что-то будет нужно. Пока. Дверь за Олесей закрылась мягко, почти бесшумно. Всего лишь щелчок язычка, вошедшего в паз, а ему показалось, грохнули стальные ворота тюремной камеры. Захлопнули и ключ повернули. Он смотрел на эту дверь. На белую с облупившейся краской внизу и мутным окошком на уровне глаз. В правой руке всё ещё держал её тепло. Там, где минуту назад касался пальцев. Тонких, с коротко стриженными ноготками, которые вечно впивались ему в ладонь, когда она нервничала на совещаниях и сжимала его руку под столом. Теперь ладонь пуста. Осталось только призрачное ощущение будто её пальцы всё ещё переплетены с его. В груди заныло. Не там, где переломы. Там ныло ровно, тупо, привычно. С этой болью уже научился жить за последние несколько часов. Ныло другое. Глубже, острее, больнее. Будто кто-то запустил руку в грудную клетку, нащупал сердце и сжал, а потом разорвал на куски. Витя Пчёлкин медленно, словно старикашка с больными суставами, опустился на койку. Пружины жалобно скрипнули под его весом. Он откинулся на подушку, всё ещё хранящую запах проклятых мускусных, арабских духов. Думал, что ему попросту показалось, привиделось. Может, это побочный эффект сотрясения. Может, он всё придумал и принял желаемое за действительно. Она ведь всегда говорила «нет». Сотни раз говорила. А он всё лез, дурак, навязывался. Если показалось, то это тупик, конец. Можно ставить жирную точку и больше не мучить ни себя, ни Олесю, остаться друзьями. /Друзья. Какие мы, блять, друзья?/ Дверь палаты скрипнула, распахиваясь настежь. Влетела медсестра. Невысокая, пухлая, с вечно недовольным лицом человека, уставшего от этой работы. В руках у неё шуршали бумаги. -Виктор Павлович - Она подошла к койке, протянула ручку. Дешёвую, с треснувшим корпусом и погрызенным колпачком - Подпишите здесь и здесь. Вы свободны. Он сел, превозмогая боль, взял ручку. Пальцы дрожали от слабости, от голода, от всего, что произошло. Или от того, что не произошло. Он не разбирался. Механически, даже не глядя, поставил закорючки там, куда показывал ноготь медсестры. -Не забудьте вещи. И ровно через неделю на снимок. Выздоравливайте. Витя Пчёлкин после ухода медсестры посидел ещё минуту. Смотрел в одну точку на стене. Туда, где обои отошли от угла и висели некрасивым пузырём. Покачиваясь, ухватился за спинку кровати, переждал, пока комната перестанет плыть перед глазами. Надел туфли, которые кто-то из посетителей, наверное, Белов, предусмотрительно поставил у тумбочки, аккуратно заправив внутрь шнурки. Он взял с тумбочки ключи от квартиры, телефон, бумажник. Всё лежало стопкой. Даже телефон лежал экраном вверх, будто кто-то специально положил, и он знал автора работы. /Олеся постаралась. Белый бы не додумался. Это у неё всё по полочкам. Аккуратистка хренова./ Выходя в коридор, Витя Пчёлкин остановился у двери и прислонился плечом к косяку. Сил идти ровно не было, ноги подкашивались. Посмотрел влево. Длинный, бесконечный коридор, под потолком, двери палат с табличками, каталка у стены, санитар в замызганном халате курит у окна. Глянул в другую сторону, где женщина в халате вела под руку старика с капельницей. Старик шаркал тапками, что-то бормоча, женщина кивала, не слушая. И больше никого. Она ушла. По-настоящему. Не спряталась за углом, не ждала на улице, не сидела на лавочке у входа с сигаретой в зубах. Ушла, закрыла дверь и перечеркнула всё, что между ними произошло. Он побрёл к выходу. Прихрамывая, держась рукой за стену, шершавую, крашеную зелёной краской, которая слоилась и оставалась на пальцах мелкой крошкой. Каждый шаг отдавался в груди, в рёбрах, в позвоночнике. Рёбра ныли, простреливали при каждом движении, заставляли дышать поверхностно, часто, будто он бежит марафон. На улице моросил дождь. Мелкий, противный, холодный. Такой, который не промочит до нитки, но проберёт до костей за пару минут. Асфальт блестел, лужи отражали мутный свет уличных фонарей, зажжённых почему-то среди бела дня. Витя Пчёлкин поднял лицо к небу. Капли падали на щёки, на закрытые глаза, на разбитые губы. /Ошибка, значит. Ладно, бывает. Пройдёт./ Он открыл глаза, достал из кармана мятую пачку сигарет. Выудил одну, зажал между губ. Зажигалку пришлось чиркать три раза, пальцы не слушались, соскальзывали с колёсика. Наконец огонёк вспыхнул, осветил его лицо на секунду, и он глубоко затянулся, плюя на рекомендации врачей. Затянулся глубоко, до кашля, до рези в лёгких, до того, что рёбра снова заныли. Дым смешался с дождевой моросью, с холодным воздухом, вырвался наружу облаком и сразу растворился в небе. Витя Пчёлкин спустился с крыльца, побрёл к дороге. Прихрамывая, покачиваясь, но идя. Останавливаться было нельзя, иначе с места больше не сдвинется. Машины проносились мимо мокрые, грязные, с брызгами из-под колёс. Он поднял руку, поймал такси. Старая, потрёпанная Волга притормозила у обочины, водитель опустил стекло, глянул на него с подозрением. -Куда, товарищ? -На Кутузовский. Дома напротив гостиницы. Витя Пчёлкин назвал точный адрес, открыл заднюю дверь, тяжёлую, с заедающей ручкой, и втиснулся на сиденье. Обивка, потёртая, в пятнах неизвестного происхождения, пахла бензином. Он откинулся на спинку, прижимая руку к ноющим рёбрам, и зажмурился. Водитель, мужик лет сорока, с усталым, но добрым лицом, в клетчатой рубашке с закатанными рукавами, глянул на него через зеркало. -Своя? Витя Пчёлкин сути вопроса не уловил. Мозг в голове превратился в вязкое желе, думать было затруднительно. Собрав желе в нечто цельное, дошёл до смысла. Водила спрашивал о квартире. Обычный вопрос, прилетающий от таксистов с завидной регулярностью, но быстро испаряющийся при виде цепи на шее толщиной с мизинец и часов. /Кстати, а где цацки? Нагорная прикарманила? Друзья друзьями, а ломбард всегда открыт. Она может. Хитрая лиса./ -Своя – Наконец отозвался, лишь бы отвлечься от мыслей, снова вернувшихся к Олесе. -Богато живёте. Витя Пчёлкин не ответил. Смотрел в мокрое окно, на серые дома, на редких прохожих, кутающихся в плащи. Глаза скользили по улице, не цепляясь ни за что, пока взгляд не упёрся в приборную панель. Там, на пыльно кондиционере, болталась маленькая фотография, прикреплённая прищепкой. Совсем крошечная, размером со спичечный коробок, выцветшая, с закруглёнными краями. На снимке водитель с широкой, счастливой улыбкой, рядом женщина с такими же добрыми глазами, прижимающая к себе двух маленьких девчонок. В платьицах, с бантами, на фоне наряженной ёлки. Обычное советское счастье. Без пафоса, без шика, простое, настоящее. Витя Пчёлкин долго смотрел на эту карточку. На девочек, прильнувших к матери. На ёлку с игрушками из стекла, какие мама бережно протирала в первых числах декабря, доставая с антресоли, и вешала на ёлку, за которой они с отцом ездили в лес. -Вы тоже - Сказал он, кивая в сторону фотографии. Водитель глянул в зеркало, проследил за его взглядом, лицо его разгладилось, потеплело - Сколько им? -Старшой шесть, младшей четыре. Третьего ждём – Мужчина снова глянул в зеркало, усмехнулся, но теперь усмешка была виноватой, даже чуть стыдливой - Вот и пошёл таксовать. А так я учителем работаю. Трудовиком. Только денег всё равно нихрена нет. Сами знаете, что сейчас в стране творится. Зарплату задерживают, а семью кормить надо. Витя Пчёлкин слушал и смотрел на эту фотографию. На ёлку, на девчонок, на женщину. Смотрел и думал о том, что у этого мужика есть всё. То, за что он готов был отдать все свои деньги, квартиру, машину. У него есть семья. Дом, куда хочется возвращаться. Девчонки, которые будут встречать у порога. Жена, которая ждёт. А у него только пустая квартира, пачка сигарет на тумбочке и вечное бремя безответных чувств. Снова безответных. /Чё ж мне с бабами-то так не везёт? Как любовь — так иди-ка ты, Витя, лесом./ Машина подъехала к дому, который он полтора года назад выбирал специально с видом на реку, на шпиль, на высотку, которую уже ненавидел всей душой. -Приехали - Сказал водитель, останавливаясь у тротуара. Витя Пчёлкин полез в бумажник. Долго шарил в отделении, где лежали рубли, доллары, какие-то чеки. Пальцы нащупали стодолларовую купюру, хрустящую, новую. Он вытащил её, протянул водителю. -Держи. Мужик глянул на купюру, потом на него. Брови поползли вверх. -Ты чё, с ума сошёл? - Голос его стал строгим, почти сердитым - Тут езды-то на пять рублей. Ты за такси платишь, а не за Волгу. -Бери-бери - Витя Пчёлкин сунул купюру ему в руку, не принимая возражений - У тебя жена, девки две, ещё один на подходе. С меня не убудет, тебе нужнее. Водитель смотрел на доллар, вертел его в пальцах, будто не веря, что такое вообще возможно. Потом поднял глаза на Витю Пчёлкина. Глаза полные благодарности, удивления, смущения. Курсом он особо не интересовался, в виду нестабильности рубля, обменом валюты в фирме занималась Олеся. Вернее, меняла деньги она только ему за небольшой процент. Чувствовал, что где-то она его, как бы выразиться культурнее, объёбывает, но подозрениями не мучал. Получал свои семь-восемь тысяч и радовался, а сколько там зарплат обычного советского гражданина она замылила себе в карман, было неинтересно. -Спасибо, брат. Спасибо большое. Это ж… Это ж девок одеть можно, Нинке сапоги… - Он хлопнул его по плечу, лепеча о том, что сможет купить для своей семьи – Ты это.. Выздоравливай. Дай тебе Бог здоровья. Машина чихнула и уехала, оставив после себя облако сизого дыма. Витя Пчёлкин стоял посреди тротуара, глядя вслед, пока красные габариты не растворились в серой пелене дождя. Он поднял голову. Сталинская высотка, которую он перестал замечать ещё через месяц после того, как купил эту квартиру. Тогда специально искал вариант с видом на реку и эту чёртову башню. Думал, будет смотреть, наслаждаться. Заплатил бешеные деньги, все свои накопления, гордился собой. А потом привык, как привыкают ко всему. К деньгам, к машинам, к женщинам, которые менялись каждые две недели. И только когда появилась она, этот вид снова обрёл смысл. Олеся могла стоять у окна в его квартире часами. Особенно по вечерам, когда высотка загоралась огнями. Она подходила, прижималась лбом к стеклу, смотрела на иглу, уходящую в небо, и молчала. А он смотрел на неё, на её профиль, на то, как свет фонарей выхватывает скулы, губы, длинные ресницы. На то, как она улыбается уголком губ, когда видит отражение шпиля в воде. На то, как её пальцы чертят на запотевшем стекле какие-то узоры. Он обошёл дом. Медленно, прихрамывая, держась рукой за мокрую стену. Подъезд встретил привычным запахом сырости, кошек и дешёвых сигарет. Лампочка над входом перегорела ещё неделю назад. Он поднимался по лестнице, хватаясь за перила, на каждый шаг тратил столько сил, будто нёс на себе мешок с цементом. Ноги не слушались, голова кружилась. Добравшись до квартиры, Витя Пчёлкин прошёл в спальню и рухнул на кровать. Движения отдавали в голову, будто по ней били отбойным молотком, в грудину, будто ребро впивалось в лёгкое, перекрывая кислород. Хотелось лечь спать и проснуться недели через две, снова зайти в свой кабинет, где Олеся будет с умным видом перебирать бумажки, через пару часов он доконает её шутками, она привычно сядет на край его стола и начнёт учить жизни, они вместе сходят на обед и больше не вернуться в офис, потому что поедут к нему проводить вечер в компании друг друга и коньяка. В те моменты она казалась такой живой, настоящей. Без маски, которую носила при всех. Заснуть не получалось. Мысли возвращались к Олесе, к её карим глазам, к её губам… /Почему она ушла?/ Витя Пчёлкин перевернулся на бок, накрыв голову подушкой. Будто это хоть немного могло помочь и заглушить голоса в голове. Взгляд уцепился за плеер на прикроватной тумбе. /Леська забыла. Чё там за диск слушает?/ Рука дрогнула, потянувшись к плееру. Пальцы машинально нажали на кнопку включения. Наушники, валявшиеся рядом, тут же оказались воткнуты в уши. Медленная, знакомая до каждой ноты мелодия полилась в уши, обволакивая сознание. Бутусов перестал петь про свои крылья, наступила тишина. Витя Пчёлкин вытащил наушники, отбросил плеер в сторону и снова закрыл глаза. Нужно было поспать. Хотя бы немного. Может быть, во сне он найдёт ответ на свои вопросы. Или хотя бы сможет убежать от реальности, в которой запутался, как в паутине. После душа заснуть всё же получилось. Проснулся, когда за окном уже темнело, тучи растворились, открыв вид на алый закат. Проснулся не по своей воле. Потому что в дверь настойчиво звонили, прерывая его сладкий сон. Звонок повторился. Настойчиво, даже нервно. Витя Пчёлкин выругался, сел на кровати, мир перед глазами качнулся, поплыл разноцветными пятнами. Сотрясение напоминало о себе. Он замер, пережидая, пока стены перестанут съезжать, и только тогда спустил ноги на пол. Босые ступни коснулись холодного паркета. Левая сторона туловища болела так, будто внутри кто-то ворочал сломанные рёбра. Витя Пчёлкин стиснул зубы, поднялся. Правую руку прижимал к груди, чтобы не делать лишних движений, медленно ковылял к двери. Звонок снова разорвал тишину. -Иду, блять - Прохрипел, даже не надеясь, что услышат. В голове уже зрел план мести. Если это Космос явился продолжать вчерашний разговор, невольным слушателем которого ему довелось стать, он заедет ему в челюсть, даже если после этого его самого увезут обратно в больницу с пробитой головой. Если Белов, то пошлёт подальше и захлопнет дверь. Если кто из их бесконечных «партнёров», то придётся звонить своим. Но Витя Пчёлкин был уверен, что никто из тех, кто мог быть опасен, не стал бы звонить в дверь. Они просто вошли бы. Или взорвали. Чувствуя, как внутри закипает раздражение, добрался до прихожей, дёрнул замок и распахнул дверь, готовясь выдать весь свой богатый словарный запас из слов, которые в словарях писать непринято. На пороге стояла Олеся. Не та Олеся, которую он привык видеть. Собранная, с иголочки, в деловом костюме и со взглядом полным превосходства над всеми вокруг. В растянутых спортивных трико, белых кедах, которые уже успели испачкаться в московской пыли, в лёгкой ветровке нараспашку. Волосы собраны в небрежный пучок на затылке, несколько прядей выбились и обрамляют лицо, бледное, с синяками под глазами. На лбу всё тот же пластырь, немного съехавший набок, на скуле жёлто-зелёный синяк, который она даже не пыталась замаскировать. В правой руке спортивная сумка, чёрная, потёртая, набитая до отказа. Она была явно растерянна, даже испуганна. Пальцы, сжимающие ручку сумки, подрагивали, губы красные с ранками от укусов, которых утром не было и он их точно не оставлял, а глаза, эти чёрные, бездонные глаза, смотрели на него с такой мольбой, будто она боялась, что он захлопнет дверь у неё перед носом. -Привет… ещё раз. Витя Пчёлкин моргнул. Потом ещё раз, проверяя, не чудится ли ему спросонья. Потом почесал затылок, отчего голова снова закружилась. -Привет. А? – Он указал на сумку в её руке, пытаясь сформулировать вопрос, но язык заплетался – Чего это? А? Олеся переступила с ноги на ногу. Сделала шаг в квартиру, маленький, неуверенный, совсем не её шаг. Поставила сумку на пол, не глядя, и принялась мять край ветровки. -Я подумала… - Она запнулась, бегая глазами по коридору. Осматривала стены, этажерку с обувью, трюмо, паркет. Смотрела в разные стороны, только бы не на него – Подумала, тебе нельзя напрягаться, еда нужна, уход. А я могу… Я убираться могу, чтобы ты пылью не дышал – Слова сыпались всё быстрее, будто она выпаливала текст, заученный по дороге, или боялась, что если остановится, то убежит – Макароны могу с сосисками, кашу могу, суп могу… Гречневый там или куриный. Оладьи могу, ещё могу… Она замолчала, потому что запнулась на полуслове. Потому что Витя Пчёлкин, который слушал этот бессвязный лепет, почувствовал, как уголок его губ непроизвольно поднялся вверх, а руки раскинулись в стороны. -Лесь, иди сюда. Олеся подняла на него глаза, глядела на его раскрытые руки, на его улыбку, на его синяки и пластыри, не решаясь сделать шаг вперёд. Витя Пчёлкин видел, как она колеблется. Как внутри неё борется привычка держать дистанцию, контролировать, просчитать и то, что заставило её собрать сумку, приехать сюда, стоять на пороге и перечислять блюда, которые умеет готовить. Олеся переступила с ноги на ногу. Кеды, белые, ещё утром казавшиеся кипенно-чистыми, теперь были в мелких тёмных развода, московская пыль смешалась с дождевой водой. Пальцы, сжимающие ветровку, дрожали мелко, нервно, будто она сжимала не ткань, а пережимала свою гордость, которую, видимо, засунула подальше, чтобы приехать к нему. Она сделала шаг, отозвавшийся тихим скрипом половицы. Второй шаг вышел увереннее, хотя плечи её всё ещё были напряжены, будто она шла на казнь. Витя Пчёлкин не стал ждать, пока она дойдёт сама. Терпения не хватало. Рванул навстречу резко, забыв про боль в рёбрах, про головокружение, про то, что врачи строго-настрого запретили резкие движения. Голова тут же закружилась, перед глазами поплыло, стены начали сужаться, но он устоял. Устоял, потому что она была в метре. Потому что она была здесь. Он обхватил её за плечи. Тонкие, хрупкие, под тонкой тканью ветровки. Притянул к себе осторожно, боясь сделать больно, боясь, что она вырвется, скажет «нет» и уйдёт, хлопнув дверью. Но Олеся не вырывалась. Только дышала часто, прерывисто, дрожа всем телом. Витя Пчёлкин прижался щекой к её макушке. Волосы пахли дождём и тяжёлым парфюмом, сводящим его с ума. Он вдохнул глубоко, жадно, будто наркоман, получивший дозу после долгой ломки. Её руки, до этого безвольно висевшие вдоль тела, поднялись. Медленно, неуверенно. Пальцы коснулись его спины, сжали ткань футболки на долю секунды и поползли выше, обвили торс, там, где не было переломов. Она прижалась ближе, уткнулась носом в его ключицу. Витя Пчёлкин молчал. Боялся, что если откроет рот, то скажет что-то, что спугнёт её. Просто стоял, обнимал, чувствовал, как её тепло проникает сквозь ткань, сквозь кожу, сквозь рёбра. Туда, где последние несколько часов зияла пустота. Холодная, вымороженная пустота, которую она сама и создала. Витя Пчёлкин слышал, как бьётся её сердце. Сначала часто, панически, потом медленнее, спокойнее. Слышал, как она дышит. Глубоко, ровно, успокаиваясь. Как её пальцы, вцепившиеся в его футболку, постепенно расслабляются, разжимаются, начинают гладить. Просто так, машинально, будто она успокаивала то ли себя, то ли его. Он открыл глаза, повернул голову. Взгляд упал на сумку, стоящую у порога. Чёрную, потёртую, с облезлым замком и оторванной ручкой, пришитой нитками белого цвета. Сумка была набита так, что молния трещала по швам, норовя разойтись, из щели торчала чёрная ткань отдалённо напоминающая кашемировую водолазку, а под ней угадывалось что-то кружевное, красное. Что-то, что могло бы пригодится, если бы врачи не запретили ему физические нагрузки. -Ты на совсем решила ко мне переехать? – Спросил с надеждой, которую даже не пытался скрыть. Которая распирала грудь, мешала дышать. Олеся мотнула головой. Резко, отрицая. Чуть отстранилась, ровно настолько, чтобы заглянуть ему в лицо. Её карие глаза, ещё минуту назад растерянные и испуганные, вдруг зажглись хитреньким блеском. -Нет уж, больше недели я с тобой в одной квартире не выдержу. На пару дней. Просто помочь. По-дружески. «По-дружески» она выделила. Сделала паузу перед этим словом. Витя Пчёлкин почувствовал, как внутри разгорается костёр, в котором он готов сжечь эту ведьму вместе с её дружбой. /Дружба. Опять дружба. Сколько можно, Нагорная? Какая у нас, нахер, дружба?/ Он смотрел на неё. На карие глаза, в которых плясали чёртики, заставляющие терять голову. На губы, которые она закусила, будто сдерживая улыбку. Смотрел на то, как она смотрит на него. Прямо, открыто, вызывающе. Но в глубине теплился страх, что он откажет. Что вышвырнет её за капюшон ветровки и захлопнет дверь перед носом, как она захлопнула перед ним дверь палаты. -По-дружески? – Вопрос вышел спокойным. Даже слишком спокойным. Голос не дрожал, лицо не выдало. Спросил, просто чтобы услышать, как это слово прозвучит из её уст ещё раз. Чтобы она сама поняла, как бредово это звучит. Олеся кивнула. Твёрдо, уверенно, будто хотела сама себе доказать, что это правда. Но Витя Пчёлкин чувствовал, как её пальцы, лежащие на его спине, сжались сильнее, когда она кивала, видел, как она закусила губу уже до крови. Она сдалась. Просто опустила плечи и вздохнула. Пальцы на его спине разжались, потом сжались снова, но уже не от страха. Олеся привстала на носочки, потянулась к его губам. Осторожно, едва касаясь, проверяя не обожжётся ли. Будто боялась, что он отшатнётся. Её губы коснулись его губ мягко, неуверенно. Не так, как в больнице. Сердце перестало биться на секунду, на две, на три, а потом забилось с такой силой, что рёбра пронзило острой, режущей болью, будто кто-то вонзил нож в левый бок. Но он не обратил внимания. Потому что она целовала его и это было важнее. Пальцы легли на затылок, запутались в выбившихся прядях, мягких, шелковистых, Он чувствовал, как Олеся дрожит. Мелко, часто, как в лихорадке, но не от холода, нет, в квартире было тепло. От того, что происходило между ними. Витя Пчёлкин настойчиво надавил на её шею, потянул на себя. Не спрашивая разрешения, не давая ей времени передумать, утянул в поцелуй. Не тот осторожный, пробующий, который она начала. Быстрый, страстный, глубокий. Олеся вцепилась ему в плечи, чтобы не упасть, потому что ноги подкосились. Боль вспыхивала в левом боку при каждом движении, когда она прижималась слишком сильно, когда он делал шаг вперёд, вжимая её в стену. Когда стало невыносимо терпеть, он нехотя отстранился. Олеся уткнулась лбом ему в плечо. Витя Пчёлкин гладил её по спине медленно, успокаивающе, по позвонкам, по лопаткам, очерчивая контуры косточек на худощавом теле. -По-дружески, говоришь? -Заткнись. Просто заткнись сейчас. Олеся снова поцеловала его. На этот раз нежно, почти ласково. Губами водила по его губам, притягивая к себе за шею обеими руками, а он улыбался. Улыбался в поцелуй, ощущая, как чувство внутри разрастается, становится необъятным, неописуемым никакими словами, кроме того одного, что придумали безнадёжные романтики. /Взаимным./