Лекарство от одиночества

Рассветная Москва за окном отбрасывала редкие лучи золотистого солнца сквозь густой туман, водрузивший на город серую дымку, поднявшийся от реки и окутавший сталинскую высотку. Шпиль гостиницы уходил в эту дымку и терялся где-то в облаках, делая здание ещё более загадочным, будто окутанным мрачной тайной медленно уходящей эпохи. /Слишком медленно./ Олеся стояла у окна на кухне, прижавшись лбом к прохладному стеклу, и смотрела на вид, который успела изучить до мельчайших деталей за те дни, что жила здесь, до каждого вазона на башнях, до каждого окошка на всех тридцати четырёх этажах. Не знала почему её так цепляли высотки, архитектурой, тем более советской, особо не интересовалась, но могла рассматривать их часами. Сигарета, зажатая между пальцами, догорела почти до фильтра. Олеся затушила её в пепельнице полной окурков, поморщив носик от едкого запаха. Витя Пчёлкин курил как паровоз, особенно когда нервничал. А последние дни он нервничал часто. Причина сидела в ней, оба это знали, но предпочитали молчать. Уходить Олеся не собиралась, он не собирался выгонять. Временное сожительство, если не углубляться в детали, устраивало обоих. Олеся подошла к плите, выключила конфорку, где шипела яичница с колбасой. Завтрак умудрилась приготовить так, что колбаса почернела, прилипнув к чугуну сковороды, а яйца остались жидкими. Витя Пчёлкин, конечно, съест. Он съедал вообще всё, что она готовила, даже когда еда выходила совсем уж несъедобной и на еду походившей издалека, да и то под определённым углом. Олеся предусмотрительно свои кулинарные эксперименты пробовала только после него, выжидая два-три часа на проявление признаков интоксикации. Олеся прошла в спальню, ступая босыми ногами по холодному паркету, казавшемуся сейчас особенно ледяным. Наверное, стоило бы надеть хоть что-то помимо нижнего белья и полупрозрачной майки, стащенной у Вити Пчёлкина ещё в первый день. Майка была велика, сползала с плеча, совсем немного прикрывала бёдра, на роль пижамной сорочки подходила идеально, но совсем не подходила на роль домашнего одеяния, в котором следует ходить перед другом мужского пола, ещё и начальником. Шторы в спальне были задёрнуты плотно, свет не пробивался даже по краям, щелка, соединяющая два полотна, сделалась совсем незаметной, потому что жаккардовые полосы сдвинуты внахлёст. Витя Пчёлкин спал, распластавшись на спине по всей кровати, раскинув руки и ноги, будто хотел доказать, что кровать принадлежит единолично ему. Олеся, в общем-то, на его собственность не претендовала. Привыкла уже ютится с краю, свешивая ноги, и боясь пошевелиться. Сначала Витя Пчёлкин спал исключительно на своей половине. То-ли прикидывался галантным джентльменом, то-ли боялся, что она заденет сломанные рёбра. Потом, видимо, перестал бояться или попросту привык к её присутствию и теперь его конечности оккупировали всю кровать. Утро хлынуло в комнату, озаряя пространство серовато-жёлтым светом, когда шторы раздвинулись в стороны резким рывком. Олеся обернулась, прислонилась бедром к подоконнику, посмотрела на мужчину в середине кровати. Светлые брови сошлись на переносице, напряглись, будто он пытался что-то вспомнить или решить, веки задвигались. Олеся давно поняла, что он не спит, иначе бы не стала открывать шторы. Она перевела взгляд на его торс, не прикрытый одеялом. Огромная гематома на левой части туловища уже не была такой фиолетовой. Пожелтела по краям, стала зеленоватой в середине, но выглядела всё ещё пугающе. -Я знаю, что ты не спишь. Не притворяйся. Витя Пчёлкин неохотно открыл веки. Сначала один глаз, потом второй. Моргнул, привыкая к свету, сощурился, скользнул по ней полусонным, мутным взглядом, в котором читалось нежелание просыпаться, нежелание начинать этот день. -Сколько время? -Половина седьмого – Олеся подошла ближе, остановилась у кровати, посмотрела на него сверху вниз – Мне пора ехать. Она залезла на кровать, опёрлась на локоть, чтобы дотянуться до щеки, покрывшейся за ночь лёгкой щетиной. Губы едва успели коснуться колючих волосков, как Витя Пчёлкин зашипел, начал брыкаться, будто она его не поцеловала, а отвесила смачную пощёчину. -Рёбра! Визг получился громким. Даже слишком. Таким, что у Олеси едва не лопнули барабанные перепонки и она машинально перебросила через него одну ногу, усевшись сверху, чтобы не давить на больное место. Дыхание подсбилось, но виной тому был вовсе не испуг, а майка, которая от слишком резкого движения поднялась к талии и теперь, сидя на бёдрах Вити Пчёлкина, Олеся чувствовала всё слишком отчётливо, близко. Чувствовала, как под её пятой точкой медленно увеличивается и твердеет то, что она с необъяснимой регулярностью представляла на месте своих пальчиков, запираясь в ванной. Видела своё лицо в отражении голубых глаз. Прикушенную нижнюю губу, алые от стыда щёки, глаза бегающие по его довольной рожице. Надеялась, Витя Пчёлкин хоть немного смутится тому факту, что упирается ей в тонкую ткань кружевного белья, но поганец только ухмыльнулся и положил свои наглые ручонки ей на талию. Пальцы его уверенно скользнули под майку по животу, по рёбрам, остановились под грудью. Могла бы хлестануть нахала по рукам и обязательно бы хлестанула, если бы вообще могла пошевелиться. -Как я буду, немощный калека, два дня без твоей помощи? – Ладони снова задвигались, опускаясь на этот раз с талии вниз. Олеся подняла вверх одну бровь, когда тёплые, огромные ручонки легли ей на ягодицы. Наглость этого мальчишки не знала границ. Вернее, она сама каждый раз понемногу сдвигала границы дозволенных ему вещей, сдаваясь настойчивому напору. Олеся наклонилась к его лицу, почти коснулась губами его губ, но стоило ему потянуться в ответ, приложила к приоткрывшемуся рту указательный пальчик. -Уверена, в твоей записной книжке куча желающих о тебе позаботится – Голос вышел томным, почти возбуждающим, если бы не содержание послания, произнесённого с придыханием на ухо наглому мальчишке – Если не хочешь оставаться один, можем поехать вместе. Тебе полезно подышать свежим воздухом. Брови Вити Пчёлкина сошлись на переносице, на лбу, рядом с небольшим, почти зажившим порезом, проступила морщина. Предложение показалось не менее неожиданным и самой Олесе, но слова уже вылетели, отказываться от сказанного не в её правилах. -А маме твоей что скажем? Привезёшь к ней какого-то типа непонятного, вопросы будут. -Скажем правду. Ты — мой друг и начальник. Мама знакома со всеми моими друзьями, поймёт – Парировала она, стараясь сделать вид, будто не обсуждала вероятность такого исхода с матерью вчерашним вечером по телефону – У тебя есть время подумать, пока я одеваюсь и завтракаю. Если надумаешь, поедем на твоей машине. Я за рулём. -Ну точно, давай ещё бэху разъебём – Пробурчал Витя Пчёлкин, пытаясь ухватить её за руку и не дать подняться. Попытка вышла неудачной, Олеся всё же соскочила с его бёдер на кровать, а затем на пол – Если ты по городу сотку выжимаешь, боюсь представить, что будет на трассе. Нет уж, сам за баранку сяду. Олеся колкое замечание в адрес своего вождения пропустила мимо ушей, потому что смотрела на открытый шкаф. Огромный, массивный, дубовый, на полную стену. Витя Пчёлкин хвастался, что заказывал его у какого-то столяра-краснодеревщика за бешеные деньги, но теперь эти деньги, кажется, работали на неё. Как и все его деньги в целом. Три полки из пяти заняты её вещами. Аккуратно сложенные стопки, где футболки сложены к футболкам, кофты к кофтам, джинсы к джинсам. Идеальные прямоугольники без намёка на бардак. Рядом, на соседних полках, жались друг к другу несколько мужских джинс, трико и пара свёрнутых в трубочку носков. Отсек с вешалками пестрел её платьями, блузками, юбками. Пиджаки, рубашки и брюки висели в углу, прижатые к стенке. В комоде, в отдельном ящичке, нашлось идеальное место для её белья, кружевного, шёлкового, того, что покупалось с целью порадовать какого-то абстрактного мужчину. Мужчина этот был уже не абстрактный, а вполне реальный, обрётший конкретное имя, и он действительно радовался, видя на ней кусочки ткани, красиво обрамляющие тело. Радовался искренне, с похотью в глазах, но быстро разочаровывался, когда она вновь не позволяла зайти дальше поцелуев. Олеся смотрела на эту вакханалию и пыталась понять, когда успела отжать у хозяина квартиры столько пространства. Когда её вещи перекочевали из спортивной сумки на полки, в ящики, на вешалки. Когда она перестала быть гостьей в этом доме. Она вздохнула. Тяжело так, обречённо, понимая, что угодила в ловушку, которых Витя Пчёлкин наставил вокруг неё тысячами, выбраться из капкана живой удастся вряд ли, да ей и не хотелось выбираться. Если это и болото, то тёплое, приятное, тонуть в нём было в удовольствие. Всего полторы недели прошло с того момента, как она переступила порог этой квартиры с чёрной потёртой сумкой в руке, с дрожью в коленях, с надеждой, что он не захлопнет дверь. За полторы недели она была дома, в своей квартире на Тверской, всего один раз и то, чтобы взять ещё вещей. Потому что сумка собиралась трясущимися руками, со слезами на глазах, с отчаянными всхлипами, и летело туда всё, что попадалось под руку. Только вот ненужные вещи, примерно всё из содержимого той сумки, Олеся домой не увезла, а разложила по полочкам, захватив территорию. Олеся тряхнула головой, отгоняя лирические мысли, взяла с полки тёмно-синие джинсы, которые подчёркивали бёдра и расходились от колена к щиколоткам. С другой полки дёрнула носки, белые, чистые, закрученные в аккуратные свёртки. С вешалки сняла чёрную футболку, мягкую, хлопковую, с круглым вырезом, открывающим ключицы, и рубашку в красно-зелёную клетку. Дверцы шкафа закрылись, щёлкнув язычком замка. Не нужно было оборачиваться чтобы знать, что Витя Пчёлкин смотрит на неё неотрывно тяжёлым, липким, раздевающим взглядом. Он смотрел всегда. Даже когда она просто чистила зубы в ванной, даже когда мешала картошку в скороде, даже когда сидела с отчётами за столом в свой, между прочим, законный отпуск, он находил возможность уставиться на неё взглядом, от которого хотелось то ли придушить его, то ли раздеться. Полупрозрачная ткань майки скользнула по животу, по плечам, по лицу, зацепилась за ухо, она дёрнула сильнее. Майка наконец поддалась, волосы рассыпались густой шоколадной копной, упали на спину, закрывая лопатки. Кожа мгновенно покрылась мурашками. Олеся не торопилась надеть что-то, кроме того, что на ней осталось, потому что чувствовала, как голубые глаза гуляют по её позвоночнику, по рёбрам, очерчивают изгибы талии, спускаются туда, где кружево открывает бёдра и тонкая полосочка теряется между ягодиц. Олеся нагнулась, чтобы надеть джинсы, подсевшие после стирки. Плотный материал натягивался с трудом, ей пришлось покачиваться, засовывая ступню сначала в одну штанину, потом во вторую. В этом положении, согнувшись почти пополам, она бросила взгляд в зеркало на дверце шкафа. Витя Пчёлкин лежал на боку, подперев голову рукой. Одеяло собралось на торсе, открывая ей вид на то, что видеть бы не хотелось. /Блять. Носил бы нормальные трусы, всё же видно./ В отражении их взгляды встретились. Он смотрел так, будто видел её в первый раз. Будто каждый раз, когда она раздевалась при нём, для него это было чем-то вроде эротического представления, на котором можно только смотреть, но нельзя прикасаться. Ощущала себя музейным экспонатом на выставке, но прекращать свою маленькую шалость не собиралась. Партия должна быть доиграна. Олеся выпрямлялась медленно, с полным пониманием того, что сейчас её грудь, прикрытая только волосами, станет видна отчётливее. Она не прикрылась, не отвела взгляд. Только чуть приподняла подбородок, отчего волосы задрались выше, глядя на отражение Вити Пчёлкина, на то, как он облизывает нижнюю губу. -Лучше бы у тебя мозги работали так быстро, как член – Сказала она с язвительной ухмылкой. Замечание по плану должно было осадить поганца, но он не осадился. Только усмехнулся, ничуть не смущаясь, и подтянул одеяло на бёдра, прикрывая выпуклость в трусах. Жест вышел медленным, почти ленивым, будто делал одолжение. -Мозги у меня работают на работе. А когда стриптиз показывают, работает другое. Олеся закатила глаза, натянула джинсы до конца, застегнула пуговицу, дёрнула молнию. Джинсы сели идеально, облегая бёдра, подчёркивая талию, и она знала, что он смотрит на это тоже. Смотрит, как ткань ползёт по коже, как она поправляет пояс, как одёргивает штанины. Она надела футболку и повернулась к нему со скрещенными на груди руками. -У тебя десять минут на сборы. -Десять мало. Я — калека. Мне нужно хотя бы двадцать. -Пятнадцать. Если не успеешь, уеду без тебя. Она развернулась и вышла из спальни. На кухне налила себе кофе, села на табурет, глядя в окно. Олеся пила горячий горький кофе и смотрела, как за окном медленно рассеивается дымка, обнажая сталинскую высотку, реку, набережную. В комнате было тихо, только из спальни доносились звуки. Витя Пчёлкин кряхтел, что-то ронял, ругался шёпотом матом. Через пятнадцать минут он всё же вышел из ванной. Одетый, причёсанный, с таким лицом, будто она тащила его с собой насильно. Олеся подошла к плите, сняла сковороду, поставила на стол. Яичница уже остыла, колбаса затвердела, но он сел и принялся есть, не жалуясь, а она принялась сканировать его внешний вид. Витя Пчёлкин выглядел вполне бодро, волосы зализаны назад, щёки гладко выбриты, пара порезов ещё не зажили, но в глаза уже не бросались. Об аварии напоминали только желтовато-зелёная гематома на добрую половину торса и бандаж под футболкой, очертания которого угадывались под тканью. -Может, всё-таки я за руль сяду? – Олеся наклонила голову к плечу, смотря в болезненно-красноватые глаза напротив – Ехать часа четыре, ты не просидишь столько. Витя Пчёлкин цокнул уголком губ, закатывая глаза. Понимала, как его раздражает её чрезмерная опека, но сделать ничего не могла. Он ещё слаб — это факт. Ему до сих пор сложно стоять дольше десяти минут из-за головокружения, он стонет во сне от боли, когда переворачивается на левый бок, закашливается, если долго говорит. Но несмотря ни на что продолжал делать вид, будто с ним всё в порядке. -Нет, спасибо. Новую машину я тебе не доверю. Олеся поморщилась. Он думал о новой машине, а она думала о том, что у него два сломанных ребра и сотрясение. О том, что, если он резко затормозит или ему станет плохо, закончится поездка плачевно. Плевать ей было на его машину, но не плевать /на него/ на себя. Доверять свою жизнь не совсем здоровому человеку, всё равно что ехать на велосипеде без тормозов. -Олесик – Витя Пчёлкин протянул руку по столу. Пальцы его, тёплые, с длинными фалангами, накрыли её ладонь. Большой палец провёл по костяшкам, будто успокаивая – Я в порядке, прекращай надо мной трястись. Если устану, поменяемся. Олеся кивнула, убирая руку. Не вырвала, просто мягко высвободила пальцы. Не заметила даже, что, кажется, впервые не поморщилась от такой уменьшительно-ласкательной формы своего имени. Витя Пчёлкин довольно часто её имя уменьшал и ласкал, как ему угодно, перекручивая порой до абсурдного «Лисёнок». По первости возмущалась, коверкала его имя в ответ, но со временем смирилась. Кофе Олеся допила залпом, обожглась, но не подала вида. Нужно было собираться быстрее, чтобы успеть выехать из столицы, пока та не обросла своими обычными пробками и дорога не растянулась на пол дня. Посуды набралось немного. Две тарелки, две кружки, вилки, сковородка. Она мыла быстро, механически, поглядывая на букет хризантем в другом углу кухни. Единственный раз отпустила Витю Пчёлкина на улицу до магазина, а он где-то умудрился наткнуться на бабушку, торгующую цветами с собственного сада, и припёр ей это белое облако. К цветам Олеся была равнодушна, но этот букет тронул. Даже больше роз тронул. Розы она спихнула Людочке, толком не успев на них наглядеться. Хризантемы отстояли в трёхлитровой банке неделю и, надеялась, простоят ещё столько же, дождутся их возвращения. Она вытерла руки о полотенце, повесила его на крючок и вышла в коридор. Витя Пчёлкин уже стоял у двери, привалившись плечом к косяку. В коридоре она остановилась у трюмо. Старого, с потёртой рамой, с мутноватым зеркалом. Достала из ящика расчёску с широкими зубьями, провела по волосам раз, другой, третий. Хотела бы сосредоточиться на своей шевелюру, но в отражении постоянно мелькало неугомонное существо, перегибающееся с коврика. -Мож, снять всё-таки? – Витя Пчёлкин сощурился, кивая на своё отражение в зеркале. Олеся смотрела на него через зеркало, не улавливая сути вопроса. Понять никак не могла, что он порывался снять, пока взор не упал на цепь толщиной с её мизинец. Короткую, едва огибающую линию ключиц, в которой по её примерным подсчётам притаилось грамм двадцать золотишка. Обычному советскому гражданину, чтобы повесить такое украшение себе на шею, работать придётся года два без обедов, завтраков и ужинов. -Что снять? Цепуру? – Олеся усмехнулась, поправив на своей шее скрученную в два слоя серебряную цепочку, покрытую чёрным родием - Поверь, это не поможет. По бэхе сразу твою профессию видно. Да и по роже протокольной тоже. Витя Пчёлкин сделал шаг вперёд и ткнул её пальцем в ребро. Легонько, совсем по-детски, больше щекоча, чем делая больно. Ухватившись за край футболки, намотал отглаженный хлопок на пальцы, потянул на себя. Олеся отбиваться не стала, только рассмеялась, опустив глаза в пол. Улыбка от лица пропала в считанное мгновение. Грязные кроссовки топтались по чистому паркету, по которому она вчера ползала раком с тряпкой. Тёмные следы уже расползались в разные стороны, въедаясь в светлое дерево. -Пчёлкин, блин! – Олеся завизжала, кладя руки ему на плечи и подталкивая к двери - Я вчера пол мыла! Куда по чистому? Витя Пчёлкин засмеялся так громко, заливисто, что эхо разнеслось по коридору и в смехе этом Олеся слышала, с какой именно высоты он плюёт на её попытки привести это царство холостяцкого хаоса в нормальный вид. Он не отступил, наоборот, поймал за талию, притягивая ближе к себе. Олеся опустила глаза в пол. Белые носки, которые она только что надела, чистые, свежие, стояли на пороге коврика. Она поджала губы, подумала секунду не послать ли его к чёрту, потом привстала на носочки и встала ему на ступни прямо на кроссовки. Так, чтобы носки остались чистыми. -Умная – Витя Пчёлкин повёл светлыми бровями, демонстрируя искреннее восхищение. /Ещё бы. Сам бы до такого не додумался./ Пока Олеся задумалась о своём очевидном умственном превосходстве, Витя Пчёлкин момент не терял. Губы его вытянулись уткой и уже разомкнулись, направляясь к её лицу. -Куда губёхи тянешь? – Она легонько шлёпнула его по губам, быстро придя в себя. Витя Пчёлкин дёрнулся, но руки с талии не убрал. Только обиженно надулся, выпячив нижнюю губу – На берегу договариваемся, при маме без вот этого всякого. Ты — мой друг, не забывай. -Да помню я, помню - Он выдохнул, шумно, с досадой, закатывая глаза - Не надо мне по триста раз повторять. Не глухой. Олеся смотрела на то, как дёрнулась его щека при слове «друг». Как уголок губ опустился. Как в глазах, в этих ясных, голубых, чистых, мелькнула болезненная обида. Захотелось его пожалеть, приголубить, сделать что-то, что могло бы снять возникшее между ними напряжение. Но сказать напрямую, что не друзья они никакие Олеся не могла. -Поехали. А то к обеду не успеем. Витя Пчёлкин смиренно кивнул, схватил её сумку, куда напихал и своих вещей, открыл дверь, пропуская её вперёд. В лифте они стояли молча. Витя Пчёлкин опирался на стену, закрыв глаза, и Олеся видела, как сильно он устал, как ему больно, как тяжело даётся каждый вдох. Чувствовала себя виноватой. Не за то, что заставила его ехать, на эту пытку он согласился сам, а за то, что не могла помочь. Не могла облегчить его боль, переложить на себя. Не могла сказать, что боится. Боится, что мама не удержит язык за зубами и он узнает, как много она о нём рассказывала. Боится, что тот маленький мир, где ей наконец стало хорошо, их мир, рухнет. На улице пахло ароматом привычным, за который Олеся так ненавидела центр столицы. Выхлопные газы вперемешку с дизельным шлаком, льющемся в реку от экскурсионных прогулочных теплоходов. Всё же её квартира располагалась в более удачном месте, подальше от реки, ближе к офису. Переехать на Кутузовский полностью Олеся бы вряд ли смогла, даже несмотря на шикарный вид из окна. /Нагорная, тебя вообще-то никто и не звал переезжать, акстись./ Пока Витя Пчёлкин поправлял чехлы на сидениях новенькой машины, в салоне которой ещё пахло кожей, она отошла подальше, к краю тротуара, и достала телефон. Мама ответила после первого гудка. -Доброе утро, не спишь? - Спросила Олеся, глядя, как Витя Пчёлкин кружит вокруг своей ласточки. -Не сплю, конечно - Голос мамы был бодрым, даже слишком для семи утра - Тесто на пироги поставила, к соседке за молоком сходила, жду тебя. Олеся закусила губу, посмотрела на Витю Пчёлкина опирающегося на машину с сигаретой в зубах. Она отвернулась, прикрыла трубку рукой. -Я не одна, мам. В трубке повисла тишина. Секунда, две, три. Олеся слышала, как мама дышит, обдумывает новость, прокручивает в голове каждый разговор с упоминанием этого имени. -С Витей? -Да – Олеся всё не могла понять, с какой радости начала обсуждать с матерью их личную жизнь до того, как эта жизнь перешла в категорию «личной», но деваться было уже некуда. Она обсуждала, порой слишком ярко, слишком подробно. Настолько, что мама, наверняка, могла нарисовать точный портрет Вити Пчёлкина ещё до того, как увидит его живьём - Только… Я не рассказывала тебе ничего, ладно? -Хорошо. Жду вас. Олеся сбросила звонок, сунула телефон в дамскую сумочку, подошла к машине. Витя Пчёлкин уже восседал на водительском сиденье, с гордо вскинутым подбородком поглаживая руль так, будто это не кусок металла, а живое существо, нуждающееся в ласке. -Что мама сказала? -Что пироги печёт - Бросила Олеся, открывая пассажирскую дверь и забираясь внутрь. -С чем? -С чем дадут, с тем и будешь есть. Она захлопнула дверь, пристегнулась, положила руки на колени. Витя Пчёлкин завёл машину и стал кряхтеть похлеще престарелого, неповоротливого деда, пытаясь устроиться удобнее. Отодвигал сиденье назад, поднимал спинку повыше, потом снова опускал, дёргал туда-сюда ремень, пока не психанул и не отшвырнул лямку. Возился долго, сдавленно матерясь сквозь зубы. Олеся не обращала внимания. Смотрела в окно на серую Москву, медленно просыпающуюся, и думала о том, что предложила глупость. Не нужно было ехать с ним, не нужно было вообще звать его. Мама могла сболтнуть лишнего, могла сказать, что Олеся рассказывала о нём. А если Витя Пчёлкин поймёт, как много она о нём думает и как часто говорит, то отмазка про дружбу полетит к чертям, допускать этого никак нельзя. Как, впрочем нельзя было подпускать его к себе столь близко. Но Витя Пчёлкин не из тех, кто легко отступает от намеченной цели. Целью этой стала Олеся и от неё он вряд ли отступится, не добившись желаемого. Только вот чего он на самом деле желает Олеся не понимала. Столько было возможностей её взять, воспользоваться состоянием задурманенным алкоголем, но он не использовал ни одну. Будто ждал, когда она предложит сама, будто ему важна вовсе не очередная галочка в списке, а она сама. /Да ну, бред какой-то./ Они ехали в тишине больше часа. Радио тихо наигрывало незатейливую мелодию, Олеся изредка указывала дорогу, Витя Пчёлкин лишь молча кивал, порой потирая бок рукой. Она знала, что ему больно. Видела, как сжимаются его пальцы на руле, как напряжена шея, как он сглатывает, когда машина ныряла в очередную яму. Но он не жаловался. Витя Пчёлкин вообще редко жаловался на своё состояние, будто не желая показывать перед ней слабость. -Всё, Лесь, не могу больше сидеть. Меняемся. Машина резко свернула на обочину. Так, что мелкие камушки с дороги, усыпанной гравием, взлетели из-под колёс, ударив по капоту. На свежей чёрной краске остались царапины, которые при свете дня будут выглядеть как тонкая паутинка. Олеся замерла в ожидании взрыва. Над новым транспортом Витя Пчёлкин трясся, в прямом смысле сдувал пылинки, но сейчас ему, видимо, было настолько тяжело, что он ни слова не сказал о порче свежей краски. Вместо возмущённого ора, к которому Олеся уже успела подготовиться, набрав воздух в грудь, чтобы парировать тираду о том, что она лично должна была уложить асфальт по дороге к деревне, он молча доковылял до пассажирской двери, дёрнул ручку и встал, держась за крышу. Олеся глаз не могла оторвать от лица Вити Пчёлкина. То, что внешностью поганец обладал притягательной, было понятно. Не любовалась им вовсе сейчас, а каждую морщинку глазами анализировала, подмечая, сколько из них появились от неизбежного старения, а сколько нарисовала боль в грудине. Так увлеклась своим занятием, что не заметила, как взгляд с морщинок на лбу и в уголках глаз сместился на те, что обрамляли розоватую, покусанную кожицу. Ею же, между прочим, покусанную. Витя Пчёлкин, конечно, заметил, куда Олесины глаза прикованы, медлить не стал ни секунды. Притянул её к себе за талию так быстро, что Олеся не успела среагировать. Губы его коснулись её губ нежно, почти робко. Сколько бы раз они ни целовались, начинал всегда именно так. Будто давал ей время сбежать перед тем, как перейти к касаниям более активным, тем, что для глаз водителей проезжающих машин совсем не предназначены. Олеся любые проявления нежных чувств не любила, деформация в следствие воспитания, но вот с Витей Пчёлкиным полюбила обниматься и даже целоваться. Больно у этого мальчишки оказались мягкие губы и слишком уж удобна их разница в росте. Получив наконец то, что не получил утром в прихожей, Витя Пчёлкин юркнул на пассажирское сиденье, разложил кресло до упора и лёг. Она слышала, как он кряхтит, как дышит, как иногда стонет, когда машина подпрыгивает на кочке. Несколько минут спустя заметила, что он затих, отчего Олеся слабо улыбнулась, проплывающему мимо знаку ограничения скорости. Знала, как он ненавидит рано вставать. Знала, потому что каждое утро, когда она просыпалась в шесть и собиралась на пробежку, он стонал, натягивал одеяло на голову и говорил, что она сумасшедшая. На въезде в деревню Олеся остановила машину. За окном тянулись огороды, старые дома с резными наличниками, окрашенными во все цвета радуги, коровы копошились в пыли на обочине, где-то лаяла собака. Олеся перегнулась через подлокотник и начала щекотать шею, обрамлённую толстой цепью. Кончиками пальцев, легко, едва касаясь. Витя Пчёлкин нахмурился во сне, дёрнул плечом, промычал что-то невнятное, кажется, посылая её подальше. -Подъём - Сказала она, не прекращая пытку - Приехали. Он открыл глаза, посмотрел на неё сонным взглядом, потом огляделся. За окном были поля, пасущийся скот. -Где приехали-то? Дома вон где. Витя Пчёлкин кивнул куда-то вперёд, Олеся проследила за его взглядом. Дома действительно были далеко. По линии горизонта угадиывались крыши, трубы, макушки деревьев, но до них было ещё минут пять езды. -Заранее просыпайся - Олеся завела машину и медленно покатила транспорт к деревне - чтобы мозги на место встали и функционировали и нормально. - У меня всё нормально функционирует. -Маму как зовут? - В голосе её послышалась лёгкая насмешка. Точно знала, что правильного ответа не дождётся. Витя Пчёлкин задумался. Нахмурился, почесал затылок, потом щёку, потом снова затылок, будто пальцами пытался достать до мозга и нарисовать там ещё парочку извилин. -Наталья Владимировна… - Начал он неуверенно - Владиславовна… -Вадимовна. Наталья Вадимовна. Нормально у него всё функционирует, конечно. Она свернула на просёлочную дорогу, машина, подпрыгивая на кочках, покатила к домам. Под колёсами захрустел гравий, перемешанный с прошлогодней листвой, и Витя Пчёлкин, который уже почти пришёл в себя после сна, выпрямился на сиденье, оглядываясь по сторонам. Деревня встречала своей обычной тишиной. Не то что московские улицы с бесконечным гулом машин, а настоящей, деревенской. Петухи уже откричали своё, собаки в большинстве домов либо умерли, либо были стары настолько, что могли только лениво тявкать из-за заборов. Дома здесь были разными. Старые, почерневшие от времени избы с резными наличниками, покосившимися заборами и заросшими палисадниками, соседствовали с новенькими кирпичными особняками, которые понастроили выбившиеся в люди деревенские. Дом, построенный Олесей для мамы, стоял в самом конце улицы, отдельно ото всех. Он отличался, причём отличался весомом. Двухэтажный, из красного кирпича, с высокой крышей из металлочерепицы, поблёскивающей на солнце. С высоким, кованым забором с острыми пиками, за которым угадывалась приличная территория. Из-за забора виднелась крыша кирпичной бани. Мама париться любила и Олеся настояла, чтобы баня была добротной, с предбанником, с хорошей печкой. Участок немаленький, купленный насколько хватило денег. И денег этих было много. -Нихуёво - Протянул Витя Пчёлкин, глядя на дом. Он негромко присвистнул. Протяжно, с каким-то странным выражением на лице - Нормально так ты Артурчика поимела. Даже интересно, сколько с нас бабок тебе в карман утекает. Олеся почувствовала, как внутри растёт обида. Поганый мальчишка сказал это так буднично, так спокойно, будто констатировал факт. Будто она была воровкой, которая обкрадывает всех подряд. -Я не ворую у тебя. Олеся открыла дверь, вышла из машины. Хлопнула не сильно, но так, чтобы он услышал и немного пострадал от боли, испытанной его новенькой игрушкой. Она развернулась и пошла к калитке, не дожидаясь ответа. Внутри всё бурлило от злости. В одном он прав, она нагревала и Белова, и Космоса, и Фила, и всех, кто попадался под руку. Она была бухгалтером, и её основная работа заключалась в том, чтобы деньги работали на неё. Но с ним… С ним она старалась быть честной. Насколько это вообще возможно в их мире. Ворота были заперты, но калитка поддалась с протяжным скрипом. Олеся шагнула во двор и тут же навстречу ей, словно вынырнув из травы, выскочила лохматая, огненно-рыжая, виляющая хвостом и вытягивающая мокрый нос собака. Дружок, так назвала его мама за безграничную, ко всему живому, доброту. -Дружок, ко мне. Пёс, верный своему имени, подбежал, доверчиво толкаясь мокрым носом в её ладонь. Олеся погладила его по голове, чувствуя, как кончики шерсти щекочут пальцы. Не оборачиваясь, она пошла к дому, наслаждаясь прохладой. Позади послышались шаги. Витя Пчёлкин, должно быть, доставал сумку из багажника. Она ступала по дорожке, выложенной плиткой, которую сама выбирала два года назад, споря с мамой. Мама хотела простую, бетонную, но Олеся настояла на такой, что могла бы украсить дворец, прочной, что пережила бы века. Оказавшись в доме, она прошла на кухню, ступая по тёплому, чистому полу белыми носками. Мама стояла у стола, нарезая огурцы, свежие, только что из парника, с пупырышками и хрустящей, упругой мякотью. Услышав шаги, она обернулась, лицо её в мгновение преобразилось лучезарной улыбкой. -Олеська – Мама бросила нож, обтёрла руки о передник и шагнула навстречу. Олеся обняла её, прижимаясь щекой к щеке. -Соскучилась. -Я тоже, дочка - Вторила мама, ласково гладя её по спине - Я тоже. Они стояли так, словно время замерло, а потом мама осторожно отстранилась, заглядывая ей в лицо. Её карие глаза, такие же, как у Олеси, скользнули по небольшому шраму на лбу, по фиолетовому оттенку синяка на скуле, ещё не сошедшего до конца. Хотела сказать, что беспокоится не о чем, но Олеся почувствовала, как мамин взгляд сместился, устремившись за её спину. Она обернулась. В дверях кухни, переминаясь с ноги на ногу, стоял Витя, Пчёлкин, сжимая в руке сумку. Неуверенность, почти испуг, написанные на его лице, были так не похожи на него, что Олеся на мгновение потеряла дар речи от удивления. -Мам, это Витя. Мой начальник. Друг. Скорее второе, первое из него не очень. Мама цокнула языком, покачала головой, но смешинки запрыгали в её глазах. -Ну какая же язва - Обратилась она к дочери, перевела взгляд на Витю Пчёлкина – Здравствуйте, Виктор. Витя Пчёлкин улыбнулся. Улыбка вышла нервной, но довольно искренней. Уголки его губ, будто по инерции ещё пару секунд дёргались то вверх, то вниз. -Здравствуйте, Наталья Вадимовна - Ответил он голоском необычайно вежливым, почти робким - Красиво у вас здесь. И воздух такой свежий. -Ой, это да, не говорите. Сейчас позавтракаете, отдохнёте с дороги, вечером баньку растопим, мясо пожарим, в беседке посидим. Вам надо отдыхать после аварии-то, не слабо пострадали. Олеся почувствовала, как щёки загорелись огнём изнутри. Конечно, она рассказывала маме про аварию. В самых жутких, мельчайших подробностях. И про то, что Витя Пчёлкин был за рулём, и про то, что он закрыл её собой, и про то, как она плакала, боясь, что рёбра переломались пополам, вошли в органы и он не выживет. Но мама говорила больше, чем следовало. -Мам, давай я тебе помогу. А ты пока иди сумку разбери. Комната на втором этаже, напротив лестницы. Витя Пчёлкин кивнул, перехватил сумку поудобнее и вышел из кухни. Олеся слышала, как он поднимается по лестнице. Тяжело, с кряхтением, останавливаясь на каждой ступеньке. Когда шаги затихли, она повернулась к маме. -Ма-а-ам, ну я же попросила - Жалобно пропищала, сама не понимая, откуда взялись эти нотки. Мама поджала губы, потом изобразила жест, будто закрывает рот на замок. Повернула ключ в воздухе и улыбнулась. Олеся вздохнула с облегчением и принялась помогать. Она достала из духовки горячие пироги с капустой, с яйцом и луком, с картошкой, выложила их на тарелку, накрыла чистым полотенцем, чтобы не остыли. Разлила чай по большим керамическим кружкам, которые мама привезла с собой из Москвы. Поставила на стол сахар, клубничное варенье из своего сада. Мама тем временем дорезала огурцы, бросила их в салатницу, добавила помидоры, зелень, сметану. -В одной комнате спать будете? Олеся зависла с бутербродом в руке. Она понимала, что мама спросит. Понимала, что не сможет соврать. Могла бы, конечно, сказать, что ляжет в другой комнате, но какой в этом смысл, если ночью она придёт в постель к Вите Пчёлкину, потому что без него не сможет уснуть. -Да - Ответила она тихо, почти шёпотом. Потом, секунду подумав, кивнула – Да. Я без него не усну. Мама посмотрела на неё. Долго, пристально, словно новость о том, что дочь в свои почти двадцать четыре года спит с мужчинами стала для неё сюрпризом. -Если хочешь, могу постелить вам в разных комнатах рядом, ночью перебежишь. Сделаем вид, что я не знаю. Так, наверное, лучше будет для твоей сказки про белого бычка. -Мам, это не сказка. Мы правда просто друзья. Просто спим вместе. В прямом смысле спим. -И не целовались ни разу, прям? Олеся промолчала, опустив глаза. Она хотела что-то сказать. Объяснить, оправдаться, заверить, что между ними ничего нет, что они просто друзья. Но не стала. Потому что это была бы ложь. Потому что мама всё равно не поверила бы. Потому что она сама давно перестала в это верить. Когда на лестнице послышались шаги, Олеся быстро заправила непослушные пряди волос за уши, одёрнула рубашку, взяла кружку с чаем и поднесла к губам. Глоток обжигающей, почти кипящей жидкости, но она не почувствовала ни жара, ни горечи. Горячий чай показался безвкусным. -Вкусно пахнет - Витя Пчёлкин говорил так медленно, протягивая буквы, будто успел немного вздремнуть наверху и только-только проснулся. -Садись, Витя. Дорога дальняя было, надо сил набраться. Витя Пчёлкин опустился на стул, а Олеся, не раздумывая, присела рядом. Их локти едва касались, она ощущала тепло его тела, пробивающееся сквозь ткань рубашки, словно магнитное притяжение. /Вот дура. Могла и напротив сесть./ Олеся взяла пирог, откусила. Тесто было мягким, начинка сочной, внутри разлилось наслаждение. Её собственные кулинарные шедевры таких эмоций не вызывали. Смаковать не хотелось даже приготовленные ею простецкие макароны, за пироги Олеся браться не решалась и правильно делала. Отравление было бы не кстати. После завтрака, сытного, домашнего, с пирогами, салатом и вареньем, которое мама поставила на стол в розетке, Витя Пчёлкин еле дополз до дивана в зале и рухнул на него, раскинув руки и ноги, будто собирался умереть. Олеся посмотрела на него, покачала головой и ушла помогать маме мыть посуду. Хотелось упасть рядом, но порядок сам себя не наведёт. На кухне они возились недолго. Мама быстро управлялась, а Олеся только вытирала таретки полотенцем и складывала в шкаф. Говорили мало. Мама спрашивала про аварию, Олеся отвечала односложно, не вдаваясь в подробности. Закончив, Олеся ушла в зал, надеясь, что сможет подремать хотя бы час. Но Витя Пчёлкин спал на диване в своей любимой позе звезды, не оставив для неё местечка. Олеся лишь постояла мгновение, любуясь им, затем взяла с кресла старый, бабушкин плед с выцветшими розами и накрыла его. Витя Пчёлкин не проснулся. Только тихо вздохнул во сне, перевернулся на бок и обнял подушку, запуская ручонку в прорезь наволочки. Поспать не удалось, но радовало и то, что она ему снится. Как иначе объяснить эту странность с наволочкой, кроме как сном, где он по привычке ныряет рукой ей под майку. Она вышла на крыльцо, села на ступеньку, закурила. Дым, тонкой сизой змейкой, тянулся вверх, растворяясь в бездонной голубизне неба, уже совершенно чистого, без единого облачка. Солнце, поднявшееся высоко, грело по-летнему ласково, хотя календарный июль неумолимо подступал к концу. Хотелось закрыть глаза и остаться здесь навсегда, не думая о слишком быстро прошедшем отпуске. Она докурила, затушила сигарету о ступеньку, спрятала окурок в карман, потому что мама ругалась, когда бычки оказывались в цветах. Олеся прошла в сад, где уже стоял мангал, сложенный из красного кирпича, тазик с мясом, которое мама замариновала ещё вчера в луке, уксусе, перце и какой-то траве, растущей у забора. Дрова сложила аккуратно, ровными рядами, как любила всё раскладывать, подожгла бересту, подула. Достала шампуры, длинные, с деревянными ручками, и принялась насаживать мясо. Куски жирные, крупные, с прожилками, пахли луком и чесноком, пальцы сразу стали липкими, скользкими. - Не спалишь хоть? - Раздался за спиной знакомый голос. Олеся обернулась. Витя Пчёлкин стоял неподалёку от мангала, щурясь от яркого солнца. Его лицо ещё хранило следы сна, волосы были растрёпаны, откуда-то взялись длинные шорты до колен и вытянутая, застиранная футболка, под которой угадывался повязанный бандаж. -А то ты можешь. Олеся выпрямилась. В руке она держала шампур с мясом, но тут же опустила его обратно в тазик. Набрав в ладони немного маринада с ощутимой кислинкой уксуса и жгучестью перца, она резко опрыснула его лицо. Не сильно, но метко. Витя Пчёлкин отшатнулся, пара брызг всё же попала ему на щёку, прямо на свежий, ещё не заживший порез. Он поморщился, машинально заслонив лицо рукой. -Блять, Нагорная, перчёное же. Прямо на порез. -Ой, ну давай пожалею - Олеся притворно надула губки, протягивая руки к его лицу. -Не надо ко мне подходить. С рук вон капает, измажешь. Он пытался отодвинуть голову, но Олеся привстала на носочки, обхватила его лицо чистой частью ладоней, не той, что в маринаде, и потянулась. Губы коснулись щеки там, куда брызнула жидкость. Вкус, солоновато-перчёный, с горчинкой, осел на губах. Она лизнула кончиком языка, сама не понимая, зачем. Просто потому что захотелось. Крепкая ручонка взметнулась вверх, обхватила её за шею, пальцы легли на глотку, не сжимая, просто держа, и Витя Пчёлкин быстро, пока она не успела сообразить, поцеловал её. В губы. Олеся распахнулась глаза от шока. Не потому, что он её поцеловал. Это случалось и раньше. Потому, как это произошло быстро, нагло, будто он не сомневался, что она не оттолкнёт. А она и не оттолкнула. Только смотрела на него широко раскрытыми глазами, чувствуя, как сердце начинает сбиваться с нормального ритма. Витя Пчёлкин уже отвернулся к мангалу, кочергой поддевая угли, словно ничего не произошло. Но Олеся видела, как дрожат его руки, как напряглись плечи, как он дышит часто, прерывисто, будто боится получить этой самой кочергой по темечку. -Витя, а ты пьёшь? - Мама вышла из дома с бутылкой туманно-прозрачной жидкости и тремя гранёными стаканами. -Только в лечебных целях. Я не особо. Олеся приподняла брови. Она-то знала, как он «не особо». Искусно лгал, артист. Только вот зачем. Неужто так хотел понравится её матери. -В лечебных, так в лечебных. Это даже полезно, когда в лечебных - Согласилась мама, разливая мутноватую жидкость по стаканам. Пахнуло спиртом и чем-то фруктовым, то ли яблоками, то ли грушами - Сама гоню. Соседка научила. Витя Пчёлкин взял стакан, понюхал, кивнул, поджав губы. Он то привык к дорогому коньяку, а здесь самогон разливают. Боялась Олеся, как бы его с одного бокальчика не развезло после перерыва, по его меркам, длительного. Мясо жарилось долго. Олеся сидела на скамейке, наблюдая, как он переворачивает шампуры, как сдувает пепел, как пробует мясо пальцем, обжигается, ругается. Мама ушла готовить стол в деревянной беседке, увитой диким виноградом, чьи листья ещё не пожелтели, но уже налились сладостью. К вечеру они наконец сидели в беседке. Ели, пили, говорили о том, о сём. Мама рассказывала про соседей, про огород, про то, как Дружок вырыл яму под забором и убежал к реке. Витя Пчёлкин слушал, кивал, задавал вопросы, строя из себя внимательного, галантного кавалера. Олеся молчала, только иногда вставляла колкие замечания, от которых мама смеялась, а Витя Пчёлкин делал вид, что обижается. Потом была баня. Жаркая, с вениками, которые мама замочила ещё утром, с паром, от которого кружилась голова. Олеся парилась с мамой, а Вите Пчёлкину пришлось идти одному. Негоже было ей к нему присоединяться, хотя пойти хотелось. Из исключительно, разумеется, дружеских побуждений, чтобы помочь. Но что-то подсказывало, что эта инициатива сыграет далеко не в её пользу. Может, тело у него и болело, но одна часть работала исправно, проверять на себе не хотелось. Когда вышли из бани, было уже темно. Небо, тёмно-синее, почти чёрное, усыпано звёздами, которых в Москве не видно. Олеся стояла на крыльце, закутавшись в халат, смотрела вверх, пока Витя Пчёлкин не вышел следом с мокрыми волосами, в шортах и растянутой футболке -Жалко - Сказал Витя, садясь на ступеньку - Лето кончается, а я даже толком не купался. Всё дела, дела. Олеся села рядом. Плечом к плечу. Халат распахнулся, но ей было тепло. -Если хочешь, можем сходить к реке. Там метров пятьсот отсюда, за огородами. Вода ещё не холодная. Можно искупаться. Витя Пчёлкин повернул голову, посмотрел на неё. В темноте его глаза казались чёрными, но она знала, они голубые, ясные, красивые. -Прямо сейчас? -Прямо сейчас. Луна светит, не заблудимся. Он усмехнулся. Потом встал, протянул ей руку. -Пошли. Они быстро оделись и пошли по тропинке, обходя лужи. Ночь была тёплая, звёздная, пахло травой и речной сыростью. Витя Пчёлкин шёл рядом, их плечи то и дело соприкасались. Река была совсем близко. Небольшая, метров двадцать в ширину, с пологими берегами, заросшими ивняком. Луна висела низко, дорожка света переливалась на воде. Они нашли полянку между деревьев прямо у воды. Олеся села на траву, обхватив колени руками. Витя Пчёлкин устроился рядом, почти вплотную. -Красиво здесь – Сказал он тихо – Спокойно. -Очень. Я один раз всего сюда ночью ходила. С папой. Хотела искупаться, он не дал. Витя Пчёлкин посмотрел на тёмную воду, в которой отражалась луна, потом перевёл взгляд на Олесю. Она сидела, обхватив колени, и казалась такой маленькой и беззащитной в этом лунном свете. -Пошли. Он поднялся и отвернулся, давая ей возможность раздеться первой. Стянул через голову майку, потом скинул трико, оставшись в трусах. Сердце колотилось. Он старался не смотреть в её сторону, но краем глаза всё равно видел, как она стягивает футболку, как в лунном свете мелькает бледная кожа. Олеся разделась до стрингов и замерла на мгновение, обхватив себя руками. Потом, видимо, решившись, быстро побежала к воде. Витя Пчёлкин выдохнул и только сейчас понял, что всё это время задерживал дыхание. /Не смотреть. Ты же друг. Друг, мать твою./ Он вошёл в воду следом. Река оказалась прохладной, но не ледяной. Тело быстро привыкло. Олеся уже плавала метрах в пяти от берега, разводя руками воду, лунная дорожка разбивалась на сотни бликов. Витя Пчёлкин нырнул, проплыл под водой пару метров, вынырнул рядом с ней. Отфыркиваясь, тряхнул головой. Они плавали, брызгались, как дети. Олеся плеснула ему в лицо водой, он ответил тем же. Она взвизгнула и попыталась уплыть, но он догнал, схватил за талию. Она извернулась, обхватила его ногами, чтобы не упасть, и руки сами легли ему на плечи. Они оказались лицом к лицу. Олеся сидела на нём, обвив его торс ногами, руки лежали на его плечах, мокрые волосы прилипли к лицу, глаза блестели в темноте. Луна освещала бледную кожу, делая её почти светящейся. Витя Пчёлкин чувствовал её бёдра под водой, прижатые к его телу, чувствовал, как её грудь касается его груди. Не мог отвести взгляд. Олеся смотрела на него сверху вниз. В полумраке её лицо казалось незнакомым и одновременно самым родным на свете. Вокруг стрекотали сверчки, где-то далеко ухала птица. Вода плескалась, успокаивая. /Романтичнее момента не придумать. Решайся./ -Лесь… - Выдохнул Витя Пчёлкин в надежде, что она опустит голову и всё пойдёт по запланированному сценарию. Она чуть наклонила голову и он осторожно потянулся вперёд. Их губы встретились. Сначала медленно, почти робко. Витя Пчёлкин целовал её так, будто она была хрустальной, Олеся ответила, её пальцы зарылись в его мокрые волосы, притягивая ближе. Поцелуй углублялся, становился жарче, требовательнее. Витя Пчёлкин чувствовал, как её язык скользит по его губам, как она прижимается всем телом, и это сводило с ума. Его руки скользнули по её спине, чувствуя каждый позвонок, каждую каплю воды на коже. Олеся гладила его плечи и там, где касались её пальцы, кожа покрывалась мурашками. Витя Пчёлкин вздрагивал от каждого прикосновения, отвечая на поцелуй всё более жадно. Она оторвалась от его губ, запрокинула голову, когда он начал целовать её подбородок, линию челюсти, шею. Из её горла вырвался полустон, полувздох. Звук ударивший ему прямо в пах, выключая мозг напрочь. Будто физически ощутил щелчок тумблера, которым разум передал управление ситуацией чему-то другому. Тому, что окаменело в трусах и упиралось в её бедро. Он целовал её ключицы, спускаясь ниже к груди. Вода скрывала их тела, но он чувствовал, как её кожа горит под его губами. Обвёл языком сосок и Олеся выгнулась, вцепившись пальцами в его волосы. Он целовал её грудь, чувствуя, как бешено колотится сердце. Внутри всё горело. Хотел её сейчас, здесь. В этой тёплой воде, под этой луной. Он делал то, о чём недавно даже не мечтал. Целовал те участки её прекрасного, идеального тела, на которые запрещал себе даже смотреть. И Олеся позволяла. Она целовала его за ухом с той же прытью, с которой он целовал её грудь, ключицы, плечи… Целовал везде, куда только мог дотянуться, слушая сбивчивое дыхание и стоны. Но вдруг её пальцы легли ему на подбородок, приподнимая лицо. Олеся смотрела на него сверху вниз, глаза блестели, губы припухли от поцелуев, дыхание сбилось. -Хватит, Вить – Голос её дрожал, но в нём звучала твёрдость. -Лесь… -Друзья, помнишь? – Она провела большим пальцем по его губе, едва касаясь – Давай не будем рушить наше «хорошо». Витя Пчёлкин смотрел на неё, чувствуя, как внутри всё сжимается. Челюсть свело от напряжения, руки сжали её талию чуть сильнее, чем стоило бы. Он зажмурился на секунду, борясь с собой, с этим диким желанием, которое разрывало изнутри. А потом выдохнул. -Хорошо – Сказал он хрипло, отпуская её – Как скажешь. Олеся медленно сползла с него, встала ногами на дно. Вода доходила ей до груди, закрывая те места, где только что были его губы. Она смотрела на него с благодарностью и с чем-то ещё… то ли сожалением, то ли тоской. Витя Пчёлкин стоял, пытаясь успокоить дыхание, пытаясь не смотреть на неё, потому что знал, один взгляд и он сорвётся. Они вышли на берег, оделись молча, не глядя друг на друга. Луна всё так же светила, сверчки стрекотали, но что-то изменилось. Что-то важное. Они пошли назад, почти бегом, спотыкаясь о корни и кочки. В доме было тепло, пахло деревом и пирогами. Мама, наверное, уже спала, потому что в коридоре горел только ночник, тусклый, жёлтый, отбрасывающий длинные тени на стены. Олеся поднялась на второй этаж, Витя Пчёлкин за ней. В комнате было прохладно. Она открыла шкаф, достала полотенца, бросила одно ему. -Вытирайся. Я пока пойду переоденусь. Она вышла в коридор, прошла в ванную. Закрыла дверь, прислонилась к ней спиной. Сердце колотилось со скоростью света, она никак не могла унять дрожь. Дрожала не от холода. От того, что произошло. От того, что она сделала. От того, что остановила его вопреки своему желанию, вопреки идеальности момента. Олеся переоделась в старую футболку, которая висела на ней мешком, и шорты. Когда она вернулась в комнату, Витя Пчёлкин уже лежал на кровати, накрытый одеялом до пояса. Его волосы тоже были мокрыми, отчего на подушке расплылось тёмное пятно. -Иди сюда - Он похлопал по кровати рядом с собой, подзывая. Олеся подошла, легла рядом. Он обнял её, притянул к себе, она уткнулась носом в его шею. -Лесь. -Что? -Давай забудем, ладно? Перебрал, извини – Он замолчал. Олеся чувствовала, как его пальцы гладят её спину, медленно, успокаивающе. Но она не успокаивалась. Внутри всё рухнуло. Олеся замерла. Слово «забудем» хлестануло больнее, чем если бы он действительно ударил. Она лежала, уткнувшись носом в его шею, чувствуя, как бьётся его пульс и понимала, что это конец. Не того, что между ними было, а того, что могло бы быть. Того, что она себе напридумывала в своей больной голове. Она сглотнула. Ком в горле не проходил, мешал дышать. Олеся отстранилась, приподнялась на локте, посмотрела на него. Витя Пчёлкин лежал на спине, глядя в потолок, лицо его в полумраке было спокойным, почти равнодушным. Будто ничего не случилось. Будто они не целовались в реке, не прижимались друг к другу, не теряли голову. -Давай. Она перевернулась на другой бок, оказавшись к нему спиной. Голова лежала на его руке, той, которой он только что гладил её спину. Но теперь рука не двигалась. Застыла, чужая, ненужная. Олеся лежала с открытыми глазами, глядя в стену, где обои в цветочек казались серыми в темноте. Она ждала, что он обнимет. Как всегда. Как обычно. Притянет к себе, уткнётся носом в её волосы, вздохнёт и скажет что-нибудь глупое. Но он не двигался. Время тянулось медленно. Олеся считала удары своего сердца. /Раз, два, три, четыре./ Потом сбилась, потому что мысли полезли, липкие, тяжёлые, не давали сосредоточиться. Она думала о том, что он сказал «забудем». Не «прости», не «давай не будем спешить», а «забудем». Будто ничего и не было. Будто это сон. Будто она — ошибка, которую нужно стереть из памяти. /А может, так и есть. Может, я для него — просто ошибка. Удобная, всегда под рукой. Друг, который не даёт сойти с ума от одиночества. Может, нам действительно лучше забыть. Он никогда не будет моим. У него есть Оля. Идеальная, недосягаемая, та, которую он любит. А я… я просто рядом. Всегда рядом. Доступная замена./ Она почувствовала, как по щеке скатилась слеза. Одна, вторая, третья. Она не вытирала их, не шевелилась, боялась, что он заметит. Потом слёзы кончились, остались только пустота и боль. Не помнила, когда уснула. Просто в какой-то момент темнота сомкнулась над ней, и она провалилась в сон, где не было ни реки, ни луны, ни его губ на её коже.