II.

       − Э-э? – недоверчиво смотрю на дверь, которую ребёнок открывает своим ключом. – Это прикол какой-то?        − Нет, − улыбается, явно находя меня забавным. – Я реально здесь живу. Думаешь, почему мы сюда побежали?        − Ну да, логично, − я робко делаю шаг, а затем останавливаюсь. – Родителей-то хоть как зовут? Подумал, как перед ними оправдываться будешь? Или сейчас у меня будет тест на красноречие?       Марк хихикает, справляясь, наконец, с замками. Удивительно, но моё остроумие, других обычно раздражавшее, его, кажется, искренне веселит.        − Идея неплоха, но нет, − он шагает в темноту коридора, маня меня за собой. – Предок укатил далеко и надолго, и это, кстати, одна из причин, по которой ты мне нужен.       «Нужен?»       Прекрасно осознаю, что новый знакомый имеет в виду исключительно деловой интерес, но это простое короткое слово греет словно солнце, одновременно заставляя сердце сжаться от душевной боли. Нужен… Когда же мне в последний раз говорили подобное?       − Эй, ты в порядке? − ребёнок, кажется, что-то заметил, так как внимательно вглядывается в меня, немного щурясь. – Не переживай, заходи. Аристотель против не будет.        − Кот? Или пёс? – пытаюсь угадать, ныряя в помещение, но Марк лишь усмехается, отрицательно качая головой.        − Мимо, − торжествующе заявляет он, щёлкая выключателем, и я на мгновение замираю в удивлении, чтобы секунду спустя начать нервно дёргать бровью и хихикать, не веря глазам своим.       Реально Аристотель. Гипсовый бюст, похожий на экспонаты в музеях. Высокий лоб, крупный нос, серьёзный отрешённый взгляд в вечность и… и совершенно неподходящая античному мудрецу кепка, нахлобученная прямо на каменные кудри!        − Это не мой! – ребёнок улыбается, пытаясь оправдаться. – Это предка. Он их коллекционирует.        − Так это ещё и не единственный? – я уже в голос смеюсь, тщетно пытаясь представить себе остальные части этой квартиры.        − Ещё есть Платон, он на кухне, − Марк делает небрежный жест вправо от себя. – Заходи, как раз пока будешь есть, познакомишься. Надеюсь, ты любишь суши, потому что, честно говоря, кроме них ничего нет…        − Обожаю… − я быстро расшнуровываю кроссовки, чувствуя, как желудок сжимается в предвкушении. В последний раз я вкушал японскую кухню ещё, наверное, когда жил дома…       Второй бюст выглядит скучно и почти сливается с белыми откосами и подоконником, поэтому его мы практически не замечаем. Набрасываюсь на еду, словно не ел неделю, и именно в этот момент Марк туманно намекает, что неплохо бы сначала умыться и обработать раны. Сконфуженно извиняюсь и топаю в ванную, чтобы узреть, наконец, в зеркале то чудовище, которое из меня сделала драка.       Пара всё ещё кровоточащих царапин на лице, грязь и следы ботинка на руках и, что самое главное, большое красное пятно на щеке, грозящее наутро опухнуть и перерасти в синяк… Хорошо хоть челюсть по ощущениям не сломана. Потому что хуже полицейского участка для меня только больничная койка и причина тому… а, впрочем, неважно.        − Лёд найдётся? – возвращаюсь на кухню, немного смыв кровь и грязь. – Если хочешь, чтоб я кого-то играл, то нельзя дать «фейсу» опухнуть.        − Найдётся, − Марк окидывает меня деловым взглядом. – Сейчас дам тебе отцовский халат. Прими душ, а вещи твои постираем. Потому что это никуда не годится.       Согласно киваю и иду выполнять, попутно отмечая, что ребёнок уже не кажется таким мелким. Наоборот, из нас двоих как будто он взрослый. Серьёзный и ответственный, продумывающий и реализующий какие-то планы, указывающий, что делать. Интересно, неужели это отсутствие отца так влияет? Нет… мой же тоже дома только ночевал. И в итоге, что из меня вышло…       Горячая вода расслабляет. Плещусь, словно русалка, воображая себя персонажем из рекламы каких-то райских наслаждений. Ненадолго забываюсь, уходя в некое подобие транса, но затем случайное надавливание на новообразовавшийся синяк возвращает меня к действительности.       Стиралка мерно жужжит, вращая в барабане мои и Марковы вещи. Сижу, прижимая лёд к многострадальной щеке, а ребёнок тем временем аккуратно обрабатывает мне ранки на лице. Мы уже поели и теперь оба молчим, ощущая странный, но приятный комфорт от нахождения рядом. Непонятно почему, но он кажется мне сейчас самым родным и близким существом на планете. Как неловко…        − Э-это… так кого я должен сыграть? – спрашиваю, не в силах больше терпеть тишину. – Введи хоть в курс дела.       Марк вздыхает так тяжело, как будто проблема, его тревожащая, неразрешима вовсе. Пока он молчит, видимо, решая, с чего начать, успеваю надумать себе невообразимых страшилок и даже немного испугаться. Не перешёл же он дорожку кому-то из местных авторитетов? Не сбивал же пьяный человека на угнанном автомобиле? Не был замечен за непотребством с несовершеннолетней?        − В общем, мы немного… набедокурили в школе, − выдаёт он, наконец, отставляя перекись водорода. – Чуть не устроили пожар, но обошлось. Классуха сейчас болеет, с ней бы я договорился сам, если б она была, она бы простила. Но её заменяет географичка, и это сущий ад! Она меня ненавидит… Сказала если в понедельник отец не явится, то не видать мне аттестата!        − Тю, всего лишь… − выдыхаю с явным облегчением, но ребёнка это не на шутку задевает.        − Всего лишь?! – обида в его голосе настолько откровенна, что я сразу раскаиваюсь в сказанном. – Ты хоть понимаешь, что значит остаться без аттестата?! Мне тогда в любой вуз путь заказан! А поступить я должен, мне вышка нужна! Да и отец будет разочарован, а я этого не хочу! И всё это из-за какой-то дурости, которой даже не я автор!       Надрыв в его тоне больно режет меня. Противоречивые чувства рвут душу на части. Я рад, безумно рад, что всё надуманное мной за секунды молчания – неправда, но так хочется показать ему, что такое настоящие проблемы. Это собственная рука, выгребающая золото из шкатулки матери, это затуманенное сознание, мечущееся в эйфории, и тело, покорно подставляющее вену под очередной укол. Это ножевое, которое тебе зашивает подпольный врач с минимальной анестезией, это собственные мольбы о смерти, когда лежишь в мягкой комнате и бьёшься в агонии, пытаясь слезть с чёртовой иглы…Ребёнок, Боже, такой ребёнок! Какое счастье, что ты ничего этого не знаешь…        − Извини… − улыбаюсь, вновь глядя ему в глаза, − я просто давно не был в школе, забыл уже, каково это всё…       Оправдание дурацкое и явно высосанное из пальца, но Марк верит, и контакт между нами вновь налажен.        − Так вот, − он продолжает, почесав затылок, − географичка вызвала отца в школу, но вот только она не знает и не должна узнать, что он в Германию укатил недели на три минимум!        − Ого, − не скрываю удивления. – Он у тебя немец, что ли?       Ожидаю смеха и заверений в обратном, однако Марк с готовностью кивает:        − Типа того. Он родился там, но вырос частично здесь. Да и я, собственно, такой же… Только я больше здесь жил, туда только на лето…        − И это ты по-немецки говоришь? – я до сих пор не могу поверить в услышанное.        − Свободно, − ребёнок гордо улыбается. Видно, что удивление и восхищение в моих глазах очень ему льстит. – Вот только это не спасёт от географички…        − А как от неё спасу я? – вдруг начинаю сомневаться. – При всём уважении, но на твоего батю я вряд ли похож…        − Сойдёт любой родственник, − Марк вновь тяжело вздохнул. – В школе знают, что отец часто в командировках, но не знают, что так надолго. И не должны узнать. Там есть конченные, которые донесут в опеку, что он несовершеннолетнего бросает одного без присмотра, и у нас будут проблемы…        − Слушай… − я всё же решаюсь спросить, − а не лучшим ли решением будет позвать маму? Тебя же не аист принёс?       Честно говоря, задавая этот вопрос, совсем не думал о его уместности и чувстве такта. Лишь секундой позже, заметив грусть на лице Марка, я мгновенно раскаиваюсь в содеянном:        − Прости, не стоило…        − Я её не знаю… не помню, − ребёнок вздыхает, отводя взгляд. – Предок мало о ней говорит, все фотки попрятал, вещей её у нас тоже нет. Знаю только имя и то, что она ушла, когда мне было два или три… Почему ушла, тоже не знаю. Тысячу раз порывался спросить, но папа всегда так грустнеет, когда завожу этот разговор… Решил, что лучше мне, наверное, не знать.        − Извини, − краснею, чувствуя себя куском дерьма. – Я бестактный кретин. Не стоило спрашивать тебя о подобном.        − Да ничего, − Марк выдавливает вполне искреннюю улыбку. – Вещи не становятся хуже или лучше просто потому, что о них говорят. Суть их от этого не меняется. Так что всё в порядке. Ты мне поможешь?        − Помогу, − киваю, и его лицо в тот же момент проясняется, словно на нём загорается лампочка. – Вот только тебе придётся выложить мне всю свою биографию в мельчайших подробностях! Чтобы успешно притвориться, я должен знать о тебе больше, чем ты сам!       − Вас понял, − ребёнок хитро усмехается, присаживаясь на стул напротив. – Будешь записывать или запомнишь?

***

      Мы болтаем ещё час или около того. За это время Марк умудряется вывалить на меня тонны информации, и к концу нашего сеанса чувствую себя уже довольно уверенно. Достаточно, чтобы запудрить мозги училке уж точно. Прошу ещё раз повторить подробности «мелкого хулиганства» − и теперь на двести процентов готов.       Ребёнок явно доволен: если не целая гора, то уж точно её половина упала у него с плеч. Заваривает какой-то мудрёный чай, и мы выходим на балкон, с которого открывается вид на спящий город.        − Слушай, а у тебя есть сигареты? – оказавшись на воздухе, моментально вспоминаю о насущной потребности в никотине. – Хочется, капец…        − Не, не курю, − Марк пожимает плечами. – Думаешь, стоит попробовать?        − Ни за что, − вкладываю в голос всю строгость, на которую способен. – Даже не вздумай! «И наркотики не смей!»       Последнюю фразу не решаюсь произнести вслух, только очень громко думаю, пытаясь телепатически засунуть ребёнку в голову. Почему-то безумно страшно признаваться ему в своём наркоманском прошлом.       Не хочется, чтобы он знал. Просто не хочется, чтоб знал. Стыдно.        − А сам тогда чего куришь? – Марк, видимо считает, что теперь его очередь задавать сложные вопросы.        − Бросить не могу, − отвечаю откровенно, не сдерживая тяжёлого выдоха. – Хотел бы, но иногда это кажется совершенно невозможным. Особенно, когда попадаешь в передряги, нервничаешь, много работаешь... Стресс и усталость толкают тебя к сигарете, а потом это входит в привычку – и ты раб её надолго, если не навеки.        − Ответ неверный, − ребёнок вдруг звучит совершенно по-взрослому, глядя куда-то вдаль за горизонт. – Ты просто не хочешь бросать.       Злюсь. Даже очень. Что знает вообще о зависимостях этот зелёный юнец, не пробовавший, наверное, ничего крепче пива?!       Хочу возмутиться, но фраза застревает в горле, недостаточно уверенная, чтобы её озвучить. Ведь в целом Марк прав: я не заставляю себя курить, а наоборот постоянно жажду пьянящего никотина у себя в лёгких. Значит, «хочу курить» равно «не хочу бросать?»        − Именно так, − ребёнок отвечает, и только уразумев сказанное, осознаю, что неосознанно произнёс последнюю мысль вслух. – Как только ты искренне захочешь бросить, то перестанешь одним днём.        − Да что ты вообще об этом знаешь? − я вздыхаю, глядя на него с лёгкой улыбкой. – Сам, небось, ничего вреднее чипсов или пончика не употреблял… Никотин вызывает физическую зависимость! Когда подсаживаешься, тело уже не может без него и…        − Ты лучше, чем сам о себе думаешь, − Марк не стесняясь перебивает, внимательно глядя мне в глаза почти в упор. – Ты можешь больше, чем осознаёшь.       Уверенность в его голосе манит меня. Это словно божественный нектар, испив который, сразу становишься успешным и процветающим. А даёт этот эликсир семья. Узы любви и доброты, невидимой цепью сковывающие родителя и ребёнка. Те узы, что, несомненно, были у Марка и его немца-отца, и те, которых однозначно не было между мной и тем, кто меня породил…       Больно. Предательские слёзы застилают глаза, и я крепко сжимаю край балкона, чтобы не выдать себя. Мелкий мудрец, блин… Из последних сил заявляю что-то вроде: «Вот что философы животворящие делают», − и ребёнок заливается смехом, позволяя мне незаметно протереть лицо.