Глава 3. Пещерный человек.

Встреча с Моник Корвин напоминала попытку стабилизировать взрывоопасное зелье в треснувшем котле. Она тряслась от ярости, требуя немедленной выдачи Итана Блэквиджа на личную расправу, после чего перешла к вдохновенному обличению хогвартских порядков. Её заявление о намерении немедленно забрать детей из этого «рассадника порока и некомпетентности» было встречено оглушительным дуэтом Кейдена и Кэти; в наступившем хаосе Снейпу оставалось лишь наблюдать, как Макгонагалл тщетно взывает к здравому смыслу сквозь потопы из слез и угрозы Визенгамотом. Итогом двухчасовой баталии стало хрупкое и крайне неудобное перемирие. Моник Корвин удалось утихомирить лишь обещанием созвать экстренное заседание Попечительского совета на следующей неделе, где кадровые и защитные прорехи замка будут рассмотрены во всех подробностях. Пребывание в гостиной Слизерина после этого превратилось в затяжную осаду. Снейпу потребовался еще час, чтобы утихомирить бурлящий факультет и разогнать особо ретивых защитников чести Корвинов по спальням. Когда под сводами подземелий наконец воцарилась относительная тишина, он поднялся, чувствуя, что его силы окончательно исчерпаны. Липкая социальная суета дня требовала немедленной нейтрализации, и мысль о предстоящей встрече с Рекорди была единственным, что удерживало его от желания проклясть первого встречного. Кабинет встретил его благословенной прохладой и стерильной тишиной, которая была единственным доступным ему противоядием после многочасового абсурда. В шесть вечера Снейп наконец оказался по ту сторону двери, отсекая себя от визгливых протестов Моник Корвин и бесконечного галдежа слизеринцев. Гора непроверенных контрольных, возвышавшаяся на столе точно надгробный памятник его терпению, была проигнорирована. Вместо пера его пальцы коснулись корешка, который он знал уже наощупь. «Абиссия Кристалльная: рецептурный справочник на основе тибетского первоцвета». Тяжёлый том лёг на столешницу. Снейп открыл книгу, впиваясь глазами в строки, которые привык воспринимать лишь безупречно выстроенной теорией. Теперь за каждым описанием свойств абиссии – её способности к мгновенной коагуляции магических потоков и регенерации разрушенных тканей – стоял не просто абстрактный гений Раны Мальоне, а осязаемый шанс наконец-то подтвердить её выводы на практике. Ирония ситуации была почти болезненной: единственным человеком, способным предоставить ему доступ к объекту его многолетнего научного поклонения, оказалась Рекорди. Но факт оставался фактом: в девять вечера в его апартаменты войдет носительница его главной профессиональной мечты. Едкое предвкушение мешало сосредоточиться на тексте. Он перечитывал главу о экстракции масла первоцвета, а перед глазами то и дело всплывал ритм дыхания Беатриче в тесноте подсобки.  Снейп выхватил из ящика блокнот – местами выцветший и потёртый кожаный переплет, хранивший записи последних месяцев его алхимического отчаяния. Страницы пестрели короткими, агрессивными набросками: формулы высших регенеративных составов, где вместо стандартного корня мандрагоры зиял пробел, предназначенный для абиссии. Его записи напоминали протоколы вскрытий. Он планировал проверить теорию Мальоне о трансдермальном впитывании масла первоцвета – если верить книге, этот метод мог восстанавливать нервные окончания, уничтоженные Круциатусом, за считанные часы. Поля печатного справочника были так густо исписаны его мелким, колючим почерком, что оригинальный текст едва проглядывал сквозь лес вопросительных и восклицательных знаков. «Термическая обработка при 160 градусах? М. утверждает, что структура стабильна. Проверить на малом объеме. Вероятность выпадения осадка – 14%». Мысли лихорадочно перескакивали с синтеза противоядий на возможность создания стабилизатора для магического ядра. Это была возможность прикоснуться к чистой, нефильтрованной науке, лишенной политического мусора и школьной суеты. Сама мысль о том, чтобы погрузить иглу в маслянистую плоть семени абиссии, вызывала в нем зуд, сравнимый с предвкушением первой серьезной дуэли. Часы отсчитывали минуты. Снейп провел три часа, склонившись над справочником Мальоне, пока новые пометки на полях не превратились в единое полотно, почти скрывшее печатный шрифт. Идея попытаться вырастить семена в условиях школьных теплиц была отброшена сразу: абиссия требовала тибетского разреженного воздуха и специфического давления пещер, а не сомнительного соседства с мандрагорами и удобрений Лонгботтома. Погубить единственный в Европе запас сокровища из-за собственной самонадеянности было бы преступлением хуже любого Непростительного. Девять вечера. Тишина в подземельях стала почти осязаемой, нарушаемой лишь тиканьем часов и сухим треском поленьев в камине. Десять. Костер в очаге начал оседать серой пылью, а Рекорди так и не появилась. Снейп захлопнул блокнот с резким звуком, напоминавшим выстрел. Предел терпения был пройден: раздражение, копившееся весь день, сменилось яростью. Его обманули? Или эта женщина просто забыла о назначенной встрече, погрузившись в свою апатичную прострацию с чётками в руках? Мысль о том, чтобы лично явиться в её кабинет, была унизительной. Северус Снейп не бегал за коллегами, вымаливая аудиенцию. Однако на другой чаше весов лежали двадцать грамм тибетского первоцвета – цена, за которую он был готов продать не только свою гордость, но и половину Слизерина в придачу. Невежливость казалась ничтожным штрафом за возможность запустить пальцы в мешочек с семенами. Снейп поднялся, резким движением набросив на плечи мантию. 

***

Снейп толкнул дверь личного кабинета Рекорди без тени сомнения, готовый обрушить на неё весь накопленный за час ожидания шквал претензий, но замер на пороге, едва не врезавшись в живую стену. Прямо перед ним, перекрывая проход, стояло существо, которому место было в хрониках запрещенной магической фауны, а не в жилых помещениях Хогвартса. Эринийская гончая оказалась куда массивнее, чем Снейп мог представить по беглым упоминаниям в бестиариях: крупный кобель размером с волкодава, он мог бы перегнать его по росту, если бы встал на задние лапы. Под короткой иссиня-чёрной шерстью были напряжены мощные рельефные мышцы. Зверь не тратил времени на рычание или пустую демонстрацию зубов. Он просто смотрел, его вытянутая морда застыла, блестящие жёлтые глаза пронзали Снейпа с сосредоточенностью, которая обычно предшествует броску. Снейп оцепенел, чувствуя, как внутри всё каменеет от яростного недоумения. Присутствие подобного чудовища в замке было вопиющим нарушением всех мыслимых протоколов безопасности. Один рывок чудовища – и от любого студента, имевшего неосторожность забрести сюда, остались бы только клочья мантии. — Ризотто, место, — голос Рекорди донесся откуда-то из глубины комнаты, — Это шумный профессор, пусть зайдет. Молниеносно и бесшумно, будто скользящая по стене бесплотная тень, пес переместился к камину. Он опустился на огромную лежанку, сложив мощные лапы, но его взгляд остался прикован к Снейпу – немигающий, фиксирующий каждый вдох, превращающий гончую в живой капкан, готовый захлопнуться при малейшем резком движении. Снейп двинулся вглубь кабинета, чувствуя, как по затылку пробежал неприятный холодок: — Ваша пунктуальность, Рекорди, столь же сомнительна, как и решение держать подобное чудовище в стенах учебного заведения. Это эринийская гончая, а не пушистый котенок для снятия стресса. Он замер, когда его взгляд наконец упал на хозяйку кабинета. Рекорди сидела за столом в той же тонкой майке, её спина была прямой, как стальной прут. Волосы, небрежно собранные сзади, открывали шею, испещренную сетью старых, белесых шрамов. В правом глазу у неё сияло нечто, что на первый взгляд казалось безвкусным украшением. Это был эфироскоп – сложная магическая линза, оправленная в грубое золото и усеянная мелкими, тусклыми камнями. Голубой кристалл в центре излучал ровное холодное мерцание. Её правая рука была облачена в некое подобие экзоскелета, обхватывающего ладонь и запястье. Серебристый металл, грубо обработанный, с шипами и изломанными краями, напоминал броню. Из него вырастали длинные острые когти из редчайшего лазурного алеквита. В центре запястья был вделан крупный, матовый розовый камень, окруженный тем же грубым металлом – идеально отполированный соллейский кварц. Снейп узнал в этом орудии энергетический потоковод. Вместе с эфироскопом это были самые необходимые инструменты, с помощью которых мастера-артефакторы могли видеть и вручную настраивать магические потоки в своих артефактах. Во второй руке Рекорди держала незаконченную печать треугольной формы, основание которой было отлито из матового серебра, в центре тускло поблескивал крупный белый топаз, а на каждом из трех углов был закреплен маленький камушек чароита. Работа выглядела настолько тонкой, что на секунду у Снейпа пропало желание скандалить. Хотелось только стоять и наблюдать за её работой. Алеквитовым когтем потоковода Рекорди медленно, с филигранной точностью начала прорезать тончайшую бороздку в серебре, ведя линию от чароита к центральному топазу. — Ваше чувство меры, Рекорди, — прохрипел Снейп, когда дар речи соизволил к нему вернуться, — поражает своей широтой. Сначала агрессивный оболочник, едва не сожравший половину Слизерина в классе, теперь – эринийская гончая в личном кабинете. Вы полагаете, Хогвартс – это филиал шаманского приюта, где вопросы безопасности решаются по наитию? Беатриче не оторвала взгляда от серебряной бороздки, коготь потоковода двигался к топазу: — Ризотто не опасный. — Не опасный? — прошипел он, нависая над ней и упираясь руками в стол, — Это существо, чье предназначение – рвать плоть и вынюхивать обреченных, а не лежать ковриком у камина. Ваше определение опасности столь же ущербно, как и ваши социальные навыки. Вы либо безнадежно глупы, либо... Фраза застыла на его губах, оборванная внезапным, липким ощущением чужого присутствия. Он не услышал движения, только в последний момент заметив краем глаза приближающееся чернильное пятно. Гончая стояла слева от него, чуть позади, пристальный взгляд его янтарных глаз пригвоздил Снейпа к полу. — Ваша зверюга меня сейчас разорвет, — прошипел он, застыв в неудобном наклоне над столом. Рекорди, чья рука с алеквитовым когтем продолжала невозмутимо вычерчивать рунический узор, даже не подняла головы: — Он просто смотрит. — Просто смотрит? Он явно выбирает с какой части тела начать трапезу. Рекорди на мгновение прервалась и бросила на пса короткий взгляд, едва заметно кивая. Гончая мгновенно переместилась к её стулу и села у ног, тяжело и доверчиво опустив массивную голову ей на колени. — Вы заставляете его чувствовать себя неуютно, — произнесла она, откладывая в сторону печать и открывая ящик стола. Снейп выпрямился, медленно восстанавливая дистанцию, и поправил мантию с таким видом, словно стряхивал с себя само присутствие этого существа: — Неуютно? Он заставляет меня опасаться за свою жизнь. И за жизнь студентов и других преподавателей, которые по глупости решат заглянуть в вашу лачугу. Оболочник в классе, Рекорди, был лишь прелюдией к полному проявлению вашей вопиющей безответственности. Эта гончая – не предмет интерьера. Она слушается вас, но что, если этой твари взбредет в голову устроить променад по замку в одиночку? Хватит ли у вас сил нести ответственность, когда вы будете собирать останки какого-нибудь первокурсника по всему коридору третьего этажа? Вы превращаете школу в полигон для своих диких... Снейп внезапно осекся, почувствовав, как в его плечо что-то врезалось, резко, влажно и ощутимо, будто в него прицельно плюнули чем-то вязким. Он медленно повернул голову к окну и замер, глядя на существо, оккупировавшее подоконник. Это порождение чьего-то воспаленного сознания лишь отдаленно напоминало птицу: размером с крупного орла, оно щетинилось сухими, пепельно-серыми перьями, которые выглядели так, словно их вымочили в щёлочи. Из головы твари росли острые, асимметричные рога, а широкая, плоская пасть, лишенная привычного клюва, всё еще была приоткрыта, демонстрируя влажный розовый зев. Маленькие черные глаза-бусины смотрели на него с почти человеческой укоризной. — Это еще что за... орнитологический кошмар? — прошипел он, брезгливо косясь на стремительно каменеющий сгусток слизи на своем плече. В его внутреннем каталоге не нашлось места для этой твари. Она выглядела так, будто её собрали из обрезков на столе неумелого таксидермиста, и само её присутствие в комнате ощущалось как грязь. Существо издало тихий свистящий звук, выставляя вперёд рога. — Рекорди, — его голос стал опасно тихим, — я требую ответа: ваш кабинет – это учебное помещение или сточная канава для дефектных мутаций со всего континента? Почему эта ошибка природы решила, что моя мантия – подходящая мишень для её... извержений? Рекорди скользнула взглядом по птице, затем вернулась к своей кропотливой работе. — Это Гаспачо. Он тут живет, — ровным, лишенным эмоций голосом произнесла она, — А вы пришли и разорались. Он защищает свой дом. Вы же не любите, когда кто-то нарушает ваш покой, профессор? Её слова ударили точнее любого проклятия. Она быстро махнула рукой, и с полки за её спиной поднялась в воздух чайная свеча. Пролевитировав через её плечо, свеча с тихим стуком опустилась на край стола. Фитиль вспыхнул от щелчка пальца, и сверху опустилась сургучница. — А если уж останки первокурсника и будут валяться в коридоре, — добавила она, — то скорее вы его разорвете, чем Ризотто. Он никогда не обидит ребенка. Она достала из ящика стола продолговатый футляр и с сухим щелчком откинула крышку. Внутри обнаружились ряды узких отсеков, заполненных разноцветными капсулами, чей матовый блеск напоминал застывший воск. Только сейчас он заметил, какие у неё руки. Её кисти напоминали старинный пергамент: болезненно-бледные, с тонкими длинными пальцами. Кожу, почти прозрачную в дрожащем свете свечи, покрывала сеточка застарелых шрамов и свежих, ещё розовых царапин. Они выглядели одновременно хрупкими, как фарфор, и опасными, как отточенные хирургические инструменты. В груди что-то неприятно шевельнулось. Что-то липкое и неуместное, заставлявшее его замереть в этом душном кабинете, рассматривая блики свечи на её потоководе. — Я пришел за семенами, — выплюнул он, обрывая затянувшуюся тишину. Собственный голос показался ему слишком громким, почти вульгарным. Нет уж, достаточно. Ему нужны были двадцать грамм первоцвета, а не созерцание этой фриковатой женщины и её кустарных поделок. Семена – вот единственная причина, по которой он всё еще стоял здесь, вдыхая запах пыли и чужой кожи, вместо того чтобы захлопнуть дверь. Всё остальное: шрамы на её шее, зверь у её ног и эти алеквитовые когти – его не касалось. Не должно было касаться. — Сколько вы за них хотите? Рекорди поставила ложку для плавления над свечой и бросила в неё капсулы: — Я хочу, чтобы вы поспособствовали исключению Блэквиджа из школы. Снейп замер. Требование прозвучало так буднично, словно она просила передать ей нож для конвертов. Итан Блэквидж. Студент его собственного факультета. — Блэквидж? — он выдавил из себя сухую усмешку, — Ваше чувство справедливости, Рекорди, поражает своим размахом. Вы предлагаете мне избавиться от студента Слизерина, пусть и прискорбно обделенного зачатками разума, в обмен на горсть семян? Он сделал шаг ближе, глядя на то, как в ложке начинает плавиться серебристая капсула. Политическая ситуация в школе году была тонким льдом, и семья Блэквидж обладала достаточным весом. Но мысль о том, что Рекорди решила вцепиться в горло именно этому недоноску, вызвала у него новый приступ ядовитого любопытства. — Вы осознаете, о чем просите декана Слизерина? Исключение – это приговор. Что в поведении этого идиота так сильно задело ваши... моральные принципы? Рекорди снова взяла печать, продолжая наносить на неё руны: — Я говорила с Кэти Корвин. Снейп позволил себе демонстративно закатить глаза: — Неужели? Представьте себе, я тоже говорил с мисс Корвин. И даже с Элизабет Дрейкотт и Кристин Алодией. В истории с Блэквиджем нет никаких объективных причин для исключения, Рекорди. Максимум – лишение всех баллов до конца года и серия унизительных отработок в моих лабораториях. — Они рассказали вам не всё. Он почувствовал, как к горлу подступает раздражение. Эта женщина имела наглость намекать на его некомпетентность в вопросах собственного факультета? — О, да? А вам они, разумеется, излили душу? Рассказали больше, чем своему декану? — Верно. — Верно? С какой стати три напуганные девицы решили довериться вам, которую они видят третью неделю, проигнорировав того, кто защищает их интересы семь лет? — Вы мужчина. Снейп замер на полуслове, опешив. — Поразительная наблюдательность, Рекорди. И как именно этот неоспоримый биологический факт помешал мне узнать... то, что узнали вы? На что вы намекаете? — Мужчины не верят, что такое может происходить. Поэтому нет смысла говорить вам об этом. — Говорить о чем? — Снейп сжал руки в кулаки, чувствуя, как бессилие трансформируется в глухую ярость. Эта игра в загадки начинала его утомлять. Рекорди отложила в сторону незаконченную печать. Она медленно встала из-за стола и направилась к подоконнику, где всё ещё сидела жуткая птица. Взяв в руки небольшой поднос, накрытый темной тканью, она вернулась на свое место. Снейп впился взглядом в покрывало, чувствуя, как воздух в кабинете густеет от напряжения. — Кэти Корвин говорила вам, что Блэквидж порвал её пижаму? Снейп долго молчал. Тиканье часов в углу внезапно стало оглушительным, забивая пульс в ушах. Слово «нет» вытолкнулось из горла с трудом, колючее и сухое. Рекорди одним резким движением откинула ткань с подноса. На металлической поверхности тускло поблёскивало несколько обломков тёмно-синего иолита. Камни были залиты какой-то прозрачной субстанцией. — Говорила ли Кэти Корвин, что Блэквидж заблокировал двери в комнату и пытался снять с неё шорты? Снейп смотрел на иолит, чувствуя, как внутри всё леденеет. Он вспомнил лицо Корвин на допросе – её дрожащие руки и то, как она упорно смотрела в пол, когда он спрашивал о деталях «проникновения». Он списал это на девичий стыд перед строгим учителем. Идиот. — Нет, — повторил он. Яд его сарказма испарился, оставив после себя лишь горький привкус осознания. Он смотрел на камни, на поднос, на её изуродованные шрамами руки, и понимал, что двадцать грамм абиссии внезапно перестали быть единственной важной вещью в этой комнате. Рекорди потянулась к краю стола, ей пальцы сомкнулись на рукояти маленького стального молоточка. Она принялась методично дробить иолит, размякший от воздействия зелья. Каждое движение сопровождалось глухим хрустом, крошево камня осыпалось на поднос. — А как Элизабет Дрейкотт объяснила свою травму руки? — Она... сказала, что ударилась, когда колотила в дверь, пытаясь попасть в комнату мисс Корвин, — ответил он, и собственный голос показался ему надтреснутым. — Сказала ли она, почему хотела попасть туда? — Потому что слышала мужской голос и подумала, что кто-то забрался, чтобы обокрасть комнату. — И она не сказала, что слышала, как мисс Корвин кричала и звала на помощь? — Нет. — Почему? Снейп отвел взгляд, чувствуя, как по шее ползут мурашки. Он видел сотни напуганных подростков, но здесь была иная порода страха – системная, глухая, запирающая рты надежнее любого Силенцио. — Полагаю... — он с трудом сглотнул вязкий ком, — мисс Корвин попросила её солгать. Рекорди молчала так долго, что тишина в кабинете начала казаться Снейпу плотной, физически ощутимой массой, забивающей лёгкие. Она не спешила, ссыпая осколки иолита в глубокую каменную ступку. Костяной скрежет пестика о гранит разносился по комнате, точно дробление чьих-то надежд. С каждым круговым движением её тонкого запястья камень сдавался, превращаясь в однородный тёмно-синий порошок, напоминающий пыль из раздавленных звёзд. Снейп не шевелился. Он стоял, скованный молчанием, чувствуя, как внутри него всё туже затягивается узел из ярости на Блэквиджа и жгучего, унизительного стыда перед этой женщиной. Почему она молчала? Она вывалила на него правду об изнасиловании, которое едва не случилось под его носом, и теперь просто тёрла камни. Её безразличие бесило сильнее любого обвинения. Она высыпала порошок в небольшое блюдце. Затем, взяв ложку для плавления, вылила в синюю пыль тягучую, переливчатую субстанцию. Серебристая струя легла на порошок, мгновенно вступая в реакцию: воздух прошил резкий, металлический запах озона, смешанный со сладостью плавящейся смолы. Последним штрихом стала единственная капля экстракта шалфея. Она упала в центр смеси, и по кабинету поплыл густой травяной аромат. Смесь зашипела, меняя цвет на глубокий индиго. Он смотрел на её профиль, освещенный лишь мерцанием эфироскопа, и чувствовал, как его колотит мелкая, невидимая дрожь. — Вы собираетесь молчать до самого утра, Рекорди? — не выдержал он, — Или ваше красноречие закончилось на обвинении меня в половой принадлежности? Рекорди вскинула на него быстрый взгляд. Синева её глаз на мгновение вспыхнула под линзой эфироскопа и тут же погасла. Она взяла тончайшую кисть и, едва коснувшись густой смеси, принялась заполнять свежие борозды на печати. — Сядьте. Это не была просьба. Приказ прозвучал в манере полевого хирурга, командующего санитару. Снейп замер — гордость взвилась внутри раненой коброй, готовой к ответному удару. Он опустился на стул – нехотя, но сел. — Я сделаю всё от меня зависящее, чтобы Блэквидж покинул школу как можно скорее. Рекорди долго молчала, сосредоточенно втирая смесь в серебро. Руны медленно наливались хрупким полночным сиянием. — Семена абиссии не принесут вам никакой пользы. Шок был настолько сильным, что Снейп на мгновение лишился способности дышать. Возмущение вспыхнуло в груди, выжигая остатки недавней апатии: — Не принесут пользы? Вы имеете наглость заявлять это человеку, который положил десятилетия на алтарь высшего зельеварения? Семена абиссии – это ключ к стабилизации регенеративных составов. Это база для противоядий от проклятий высшего уровня, о которых Мальоне писала как о единственном способе остановить некроз тканей за считанные секунды! Я могу использовать их в с экстрактом корня мандрагоры и кровью дракона, чтобы создать состав, способный заживлять магические ожоги без образования рубцов! Вы предлагаете мне признать бесполезным ключ к разделу зельеварения, который стоит на пороге революции? Снейп не контролировал собственный голос. С чего он вообще начал распинаться перед этой дурой? Это было бессмысленно, жалко, унизительно, но он продолжал. Он захлебывался в словах, перечисляя температурные режимы экстракции и молекулярную решетку масла первоцвета, а она отрешённо выводила узоры на печати, будто его даже не было в комнате. — Но вы не сможете их посадить. — Не смогу? При чем здесь это, Рекорди? Пытаться вырастить абиссию в условиях шотландских подземелий – затея для клинических идиотов или безнадежных романтиков, к коим я себя не причисляю. Цветы этого растения практически невозможно добыть, и я не питаю ложных надежд на то, что когда-то смогу поработать с живым материалом. Семян достаточно. В них сконцентрирован весь биологический потенциал, необходимый для экстракции. Мне не нужны ваши сады и оранжереи. Мне нужен субстрат, химический код, который заперт внутри этих зерен. Вы собираетесь читать мне лекции по ботанике или всё же соизволите завершить сделку? Рекорди отложила кисть. Она достала из небольшой шкатулки сияющий ядовито-оранжевым камень, названия которого Снейп не знал, и поднесла его к печати. Под тёплым волшебным светом смесь в рунах мгновенно затвердела, схватываясь с серебром в единое целое. — Семена будут у вас, когда Блэквиджа официально исключат, — произнесла она, убирая инструмент. В груди вскипел протест, граничащий с физической болью. Приманка была слишком близко, чтобы позволить ей снова исчезнуть в тумане её условий. — Официально? Вы представляете себе бюрократический аппарат Министерства и упрямство попечительского совета? Процесс может занять месяцы. Вы требуете от меня невозможного терпения, Рекорди. — Значит, вы потерпите и получите семена через месяцы. Снейп резко встал, и Ризотто тут же напрягся. Под шерстью гончей перекатились стальные жгуты мышц, жёлтые глаза вспыхнули предупреждением, заставив воздух в кабинете наэлектризоваться. Снейп проигнорировал зверя, его взгляд был прикован к Рекорди, которая с той же невыносимой методичностью принялась расстегивать кожаные ремни на запястье. С тихим лязгом зажимы поддались. Она начала снимать потоковод, освобождая руку от инструмента. — Спокойной ночи, профессор. Снейп не ответил. Горло сдавило от клокочущей, черной ярости, которая требовала немедленного выхода. Он развернулся и вылетел из кабинета, едва не задев плечом дверной косяк. Гулкий топот его шагов эхом отдавался от каменных сводов. В голове набатом била единственная мысль: семян ему не видать. Рекорди обставила его с изяществом опытного дельца. Добиться официального исключения Итана Блэквиджа было задачей из разряда невыполнимых – политический вес его семьи был подобен гранитной скале, о которую разбивались любые дисциплинарные взыскания. Снейп знал это лучше любого другого: совет попечителей вцепится в это дело мертвой хваткой, выгораживая подонка ради сохранения репутации чистокровного клана. Она знала. Она всё знала, когда назначала цену. Эта женщина, чья апатия оказалась лишь ширмой для ледяного расчета, заставила его пообещать невозможное в обмен на мечту, которая теперь казалась такой же призрачной, как туман над Чёрным озером. Снейп летел по лестницам вниз, в спасительную тьму своих подземелий, чувствуя, как внутри выгорает всё, кроме ядовитого, зудящего желания стереть торжествующую уверенность с её лица.

***

Официальный документ об исключении Итана Блэквиджа из Хогвартса был у Снейпа на руках к концу недели. Повторный допрос Кэти Корвин оставил в памяти несмываемое ощущение собственной профессиональной несостоятельности. В этот раз он не стал возвышаться над ней грозовой тучей. Он сел напротив, в то самое кресло, где обычно принимал Люциуса, и запер дверь кабинета на три оборота, отсекая подземелья от остального мира. Кэти выглядела так, словно её уже начали посыпать землей: бледная, застывшая, с пустым взглядом, прикованным к ковру. Когда она заговорила, это было похоже на вскрытие застарелого нарыва. Снейп слушал её сбивчивый, тихий рассказ о том, как Итан зажал её в углу спальни, как магия Блэквиджа впивалась в её собственные щиты, пока те не рассыпались в пыль. Она описывала треск рвущейся ткани и холод запертой двери, которую не смогла пробить Элизабет Дрейкотт, с той же отстраненностью, с какой Рекорди дробила иолит. Снейп смотрел на тонкую струйку серебристого вещества, вытекавшую из виска девочки в подставленный флакон, и чувствовал, как внутри него что-то безвозвратно ломается. Его Слизерин, его оплот хитрости и амбиций, в руках таких, как Блэквидж, превращался в выгребную яму. Унизительный визит к Поттеру в Министерство два дня спустя стал закономерным итогом этой катастрофы. Наблюдать за тем, как гриффиндорское негодование раздувает ноздри «национального героя», было почти приятно. Поттер в пафосной аврорской мантии выглядел раздражающе праведным, а Грейнджер, оказавшаяся рядом почти по случайности, впилась в предоставленные воспоминания с дотошностью голодного книжного червя. — Этого достаточно для полной изоляции и исключения без права восстановления, профессор, — таков был её вердикт. Снейп лишь криво усмехнулся, глядя в окно на серый Лондон. Ему было плевать на правосудие Министерства. Его заботил только тот факт, что Рекорди оказалась права. И теперь, сжимая в кармане пергамент с печатью об исключении, он чувствовал себя не победителем, а человеком, который слишком поздно открыл глаза. Сейчас он шёл к ней. Октябрь в этом году выдался дряным: стены Хогвартса пропитались сыростью, а сквозняки в переходах пахли прелой листвой и застоявшейся в подземельях водой. Приказ об исключении, скрепленный тяжелой министерской печатью, жёг кожу через ткань сюртука, точно кусок раскаленного угля. На повороте к кабинету ЗоТИ пространство внезапно сузилось. Ризотто не возник из ниоткуда – он просто был там, заняв собой весь проход. Огромный черный кобель сидел неподвижно, и в дрожащем свете факелов его шерсть отливала холодным блеском вороненой стали. Зверь не рычал. Он вообще не издавал ни звука, но тишина вокруг него казалась густой и липкой, как деготь. Снейп замер. В нос ударил резкий запах псины, смешанный с ароматом чего-то смолистого. Глаза пса, не мигая, впились в его лицо. В этом взгляде не было животной ярости, только ледяное, почти человеческое осознание. — Снова ты, — процедил он, не шевелясь, — Надеюсь, твоя хозяйка не забыла проинструктировать тебя, что деканы факультетов не входят в перечень разрешенных закусок. Прошло несколько секунд. Ризотто будто размышлял, стоит ли оставлять гостя в живых, а затем бесшумно поднялся и отошел к стене. Он не спускал со Снейпа глаз, когда тот проходил мимо. Взгляд колол затылок, точно кончик острого алеквитового когтя. Он обнаружил её у самой двери. Рекорди стояла к нему спиной, и в тишине коридора отчетливо слышался скрежет ключа в замочной скважине. Засов вошел в паз с тяжёлым щелчком. На мгновение ему показалось, что она просто закончила дела и уходит к себе, но на плечах у неё висел плотный дорожный плащ. Тяжелая ткань скрывала фигуру, глубокий капюшон был откинут на спину. Беатриче не выглядела как человек, решивший отойти ко сну. — Рекорди, — позвал он. Не поворачиваясь, она вытащила ключ, и металл звякнул, исчезая в кармане её плаща: — М? — Ваше чудовище, Рекорди, только что едва не оттяпало мне ногу. Я требую объяснений: с каких пор коридоры школы превратились в вольер для бесконтрольного выгула хищников? Если вы полагаете, что статус преподавателя дает вам право... Рекорди даже не замедлила шаг, чтобы вставить ответное слово или хотя бы послушать его. Просто качнула плечом, проскальзывая мимо, точно привидение, и быстро пошла прочь по коридору. Подол её плаща мазнул по его ботинкам. Снейп осекся на полуслове, глядя в её удаляющуюся спину. Она уходила стремительно, не оборачиваясь. Он стоял посреди пустого перехода с открытым ртом, чувствуя себя глупо со своим невысказанным выговором, пока звук её шагов не начал затихать в глубине галереи. Снейп рванул следом. Сдерживаться больше не получалось – гнев пузырился в груди, как передержанное на огне зелье. Он нагнал её в два широких шага и почти выкрикнул в спину: — Вы издеваетесь? Мне нужно с вами поговорить! Рекорди не обернулась, только прибавила ходу.: — Простите, я тороплюсь. Снейп почти задыхался от её манеры ускользать, не давая зацепиться даже за край разговора. Он чувствовал себя мальчишкой, который пытается остановить идущий на таран поезд. Унизительно. — И куда же? — Туманы ушли. Она произнесла это так, будто всё объяснила. Будто уход тумана был веским поводом игнорировать декана факультета посреди ночи. Она уже сворачивала к лестницам, ведущим к выходу из замка, и Снейп видел, как капюшон плаща подскакивает в такт её быстрым, пружинистым шагам. Он едва не споткнулся, перескакивая через ступеньку. Ботинки с грохотом топтали камень, пока он пытался нагнать её: — Раз они ушли, нет смысла торопиться за ними! Рекорди обернулась на ходу, и в полумраке лестничного пролета её лицо на миг озарилось лунным светом – белое, острое, с лихорадочным блеском в глазах: — Туманы ушли, а мгляки нет. Вы что, пещерный человек? Снейп замер. Подошва зависла в воздухе, прежде чем со стуком опуститься на холодный край ступеньки. Шок был таким резким, словно ему в лицо плеснули ледяной водой. «Пещерный человек?» Мысли в голове столкнулись и рассыпались. Северус Снейп, человек, чья библиотека по зельеварению и защитной магии могла бы заполнить небольшое крыло замка, мастер, знающий повадки самых мерзких тварей Британии, только что был назван невежественным дикарем. И кем? Женщиной, которую студенты прозвали Горгульей. Он смотрел, как она удаляется, и в груди жгло от унижения. Мгляки. Разумеется. Существа, которые выходят с туманом, но прячутся в сырых нишах и расщелинах, когда воздух становится прозрачным. Это была база. Элементарная логика полевого исследователя, которую он, запертый в стерильных лабораториях и кабинетных интригах, напрочь выкинул из головы. Пока он полировал свои саркастичные тирады перед зеркалом, Горгулья высчитывала плотность воздуха и время жизни магического паразита. Снейп почувствовал себя идиотом, разряженным в тяжелый бархат, который пытается читать нотации солдату в окопе. Ризотто пронесся мимо, обдав Снейпа запахом шерсти. Пёс преодолел половину лестничного пролета одним мощным прыжком, почти не касаясь ступеней, и исчез в тени внизу. Снейп сорвался с места. Шок от ее словесных изяществ не ушёл, но азарт охотника перевесил обиду. Он летел за ней по пятам, чувствуя, как пергамент в кармане бьет по бедру при каждом шаге. Воздух в вестибюле уже пах ночной прохладой и сырой землей. — Блэквидж исключен! — крикнул он в спину тёмному силуэту. Голос гулко ударился о своды, раскатившись по пустому холлу. Снейп ждал чего угодно: что она остановится, что обернется с победной усмешкой или хотя бы замедлит свой сумасшедший бег. — Хорошо, — бросила она, даже не повернув головы. Ни тени признательности, ни малейшего интереса к тому, какой ценой он вырвал этот приказ у министерских крыс. Она просто приняла информацию к сведению, словно он сообщил ей о начале дождя, и продолжила свой путь к тяжелым дубовым дверям, ведущим наружу. Снейп стиснул зубы. Вся его недельная работа, все унижения перед Поттером и Грейнджер только что были оценены коротким, равнодушным словом. Он чувствовал, как внутри закипает нечто покрепче обычного раздражения – это было физическое желание заставить её остановиться и признать его заслуги. Снейп вылетел из замка вслед за ней, и ночной воздух немедленно ударил в лицо. Хогвартс казался высеченным из цельного куска обсидиана: громады башен вонзались в небо, подпирая тяжелое полотно. Звезды над головой горели ровным, безжизненным светом, точно россыпь битого хрусталя на дне глубокого колодца. Туман действительно ушёл, оставив после себя лишь влажный блеск на камнях и тяжелый запах прелой хвои, тянувшийся со стороны Запретного леса. Пространство вокруг замка дышало сыростью и холодом, который мгновенно пробрался под сукно мантии. Ризотто, оказавшись на свободе, преобразился. Всю его сдержанность сорвало, точно ветхую чеку. Огромный пес зашелся в диком, бесшумном беге, носясь по склону безумными кругами. В темноте он казался лишь стремительным сгустком мрака, который то пропадал из виду, то вновь возникал, взрывая влажный дерн мощными лапами. Было слышно лишь его частое, хриплое дыхание и сухой хруст веток под тяжелым телом. Рекорди шла вперед, не сбавляя темпа. Её плащ метался за спиной, точно крылья гигантской летучей мыши. В залитом лунным светом пейзаже она выглядела до странного органично – тонкая, тёмная фигура, уверенно разрезающая ночь. Под ногами пружинила влажная земля. Замок за его спиной со всеми своими интригами и министерскими приказами внезапно стал казаться тесным и ненастоящим по сравнению с этой неуютной, ледяной пустотой, в которую его так бесцеремонно вытащили. Он нагнал её на полпути к лесу, где воздух стал густым от запаха хвои и мха. — Семена абиссии, Рекорди, — процедил он, хватая её за локоть. Беатриче остановилась, но не обернулась. Просто стояла, вдыхая ночной воздух полными легкими. — Завтра. Она выдернула руку из его хватки и продолжила свой путь, растворяясь в тенях деревьев. Он смотрел ей вслед, чувствуя, как внутри всё сжимается в тугой, холодный комок. «Завтра». Очередная отсрочка, очередной плевок в его сторону. Яд закипал в гортани. Он развернулся, намереваясь вернуться в замок. Там его ждали тишина кабинета, тепло камина и бутылка огневиски – единственное, что могло заглушить жжение в мозгу. Ноги уже сделали первый шаг к ярким огням Хогвартса, но затем что-то внутри щелкнуло. Не голос разума, нет. Что-то иное. То самое чувство, которое он испытывал, когда гнался за редкими ингредиентами или выслеживал предателей. «К черту замок», — пронеслось в голове. Снейп резко поменял направление и пошел за ней. Он шел не за семенами. Он шел за тайной, которая двигалась впереди него, за этой странной женщиной, что знала цену мглякам и плевала на его авторитет. Снейп нагнал её, когда они уже углубились в тени деревьев. Тяжелое дыхание сбивало ритм, а колючие ветки так и норовили зацепиться за полы мантии. — Зачем вам мгляки? — Слизь, которую мгляки оставляют на камнях, обладает свойством «связывать» газ. Её добавляют в газообразные яды или целебные пары, чтобы они не рассеивались слишком быст... — Я прекрасно знаю, чем полезны мгляки, Рекорди. Я спросил, зачем они вам? — Пригодятся. В горле начала вскипать очередная порция яда, но в этот момент почва под ногами предательски ушла в сторону. Он споткнулся о выступающие корень вековой ели и едва не полетел в прелую листву. Выругавшись сквозь зубы, Снейп рывком восстановил равновесие. Пальцы инстинктивно нырнули в рукав, выхватывая палочку. — Люмос. На кончике вспыхнул холодный, пронзительный огонек. Тьма неохотно отступила, съежившись за стволами деревьев, и свет выхватил из темноты подол плаща Рекорди. Она даже не обернулась на его заминку, продолжая идти вперед с уверенностью человека, знающего здесь каждый камень. Снейп прибавил шагу и поравнялся с ней, едва не задевая плечом. В луче Люмоса под полами её плаща что-то остро блеснуло, отозвавшись металлическим перезвоном. Не дожидаясь разрешения, он резко затормозил, преграждая Рекорди путь, и бесцеремонно раздвинул края плаща. На груди, поверх черной облегающей водолазки, красовалась сложная, почти ювелирная конструкция. Два широких кожаных ремня перекрещивались на груди и у основания шеи, сходясь в массивном центральном кольце. От него, точно паутина, расходились прозрачные, едва видимые в магическом свете цепи, крепившиеся к ремням в районе подмышек. К ним на тонких серебряных нитях были подвешены крупные янтарные бусины. Снейп, забыв о приличиях, протянул руку и взял одну из них в пальцы. Бусина оказалась теплой, почти живой. Внутри золотистой застывшей смолы покоилось прозрачное, испещренное тончайшими прожилками крылышко какого-то насекомого. От центрального кольца вниз по груди спускалась еще одна цепочка с целой россыпью таких же бусин разного размера, а в самом конце, точно запекшаяся капля крови, болтался крупный красновато-коричневый альмандин. — Что это за кустарное рукоделие, Рекорди? — спросил он, поднося бусину ближе к свету палочки. Янтарь вспыхнул изнутри медовым огнем. В его голове зашелестели страницы редких гримуаров. Он никогда не был азом в артефакторике, его привлекали другие области магической науки, но базовые понятия он помнил ещё со школьной скамьи. Янтарные ловушки для органики, серебро как проводник, альмандин в качестве заземления для ментальной энергии... Эта вещь дышала сырой, прикладной магией, предназначенной для чего-то узкоспециализированного и крайне опасного. Он крутил бусину, пытаясь понять: это детектор магических колебаний или защита от тех самых мгляков, за которыми они шли? Он поднял взгляд на Беатриче. Она стояла неподвижно, позволяя ему препарировать глазами странный предмет на своем теле, и в круге света её лицо казалось еще более бледным и непроницаемым. — Альмандин и крылья насекомых в янтаре, — Снейп разжал пальцы, и бусина вернулась на место, — Вы либо собрались ловить духов леса на живца, либо это единственный способ сохранить ваш рассудок в неприкосновенности. Зачем вам это? Рекорди не ответила на колкость. Она стояла неподвижно, глядя куда-то в область его шеи: — В янтаре крылья тасманских пикси. Цепочка серебряная, с напылением из жемчужного порошка, чтобы проводить магию в альмандин. Это нужно, чтобы... чувствовать лей-линии. Снейп медленно убрал руку, но ощущение теплого камня на подушечках пальцев осталось. Он перевел взгляд с застывшего в янтаре крылышка на лицо женщины. Использование пикси для настройки на природные токи – метод варварский, почти забытый, требующий от артефактора неимоверной чувствительности. — Лей-линии? — он вскинул бровь, и в его интонации смешались недоверие и невольный интерес исследователя, — Вы ориентируетесь в лесу по ним? — Да. Снейп осторожно коснулся пальцами прозрачного звена, ожидая почувствовать холод камня, но цепь под его рукой едва ощутимо вибрировала: — А это – хрусталь? — он прищурился, пытаясь разглядеть структуру материала, — Хрусталь и янтарь... Полярные проводники. Он разве не вступает в конфликт с энергией смолы? Это должно ощущаться как постоянный разряд тока на коже. Рекорди даже не шелохнулась, пока его рука находилась в опасной близости от её ключиц: — Да. Зато он усиливает чувствительность альмандина. Хрусталь вымочен в лунной воде с лавандой, чтобы снизить чувствительность к энергии янтаря. Снейп наклонился, чтобы лучше разглядеть диковинный прибор. Рецепт был диким, но в нем прослеживалась безупречная логика. Лаванда и лунная вода как демпфер для магического шума – это было так просто и вместе с тем настолько гениально. Эта конструкция, собранная из крыльев насекомых и полевых трав, была настроена точнее, чем любой министерский инструмент. Рекорди, по сути, добровольно превратила себя в живой громоотвод, гася побочные эффекты этой связи через самодельные фильтры. Снейп не заметил, как его голос утратил привычную ядовитую остроту, сменившись завороженным, почти благоговейным шепотом: — Где вы научились этому методу? — спросил он, и вопрос этот был адресован уже не странной коллеге, а тому неведомому мастеру, что сумел приручить хаотичную энергию янтаря лавандовой водой. — Нигде. Сама догадалась. — Сами? Снейп медленно поднял палочку, направляя луч Люмоса выше. Ему нужно было увидеть её реакцию, найти хоть малейший след хвастовства или лжи, но свет наткнулся на абсолютную, непроницаемую неподвижность. Точно он светил на античную статую, забытую в лесной чаще. Ни одна мышца не дрогнула под резким магическим сиянием, даже её ресницы замерли. Глаза, огромные синие озера, не отражали блик палочки. Напротив, казалось, что они жадно поглощали свет, затягивали его в свою бездонную глубину, не возвращая ни единой искры. Это было похоже на то, как если бы мощный прожектор направили в толщу чистейшей озерной воды в безлунную ночь: луч уходит в бесконечность, растворяясь в плотной, ледяной синеве, так и не достигнув дна. — Не светите в лицо. Фраза подействовала на Снейпа как пощёчина. Он резко отпрянул, и магический свет качнулся, размазывая тени по стволам деревьев. Транс, в который он впал, рассматривая структуру её амулета, лопнул с позорным треском. Только сейчас до него дошло, как именно он выглядел последние несколько минут: он стоял вплотную к женщине посреди ночного леса, беспардонно распахнув полы её плаща, и пялился на её грудь с дотошностью одержимого. Пальцы, всё еще хранившие ощущение вибрирующего хрусталя, неприятно покалывало. Снейп поспешно отвел палочку в сторону, направляя луч под ноги. Жар опалил шею – редкое, забытое чувство стыда смешалось с остаточным исследовательским восторгом. Он попытался вернуть лицу маску ледяного безразличия, но в темноте это не имело смысла. Рекорди не стала дожидаться извинений или язвительных оправданий. Она просто запахнула плащ, скрывая под тяжелой тканью и янтарь, и серебро, и свой альмандин, после чего молча зашагала дальше. Снейп двинулся следом, стараясь держать дистанцию. Гулкие удары собственного сердца мешали сосредоточиться на тишине леса. Он смотрел в её спину и понимал, что эта самоучка только что разрушила в его голове ещё одну стену. Он пришел сюда, чтобы забрать семена, но вместо этого наткнулся на человека, который разговаривал с миром на языке, недоступном даже признанным мастерам. Тихий шорох слева заставил кровь в жилах застыть. Снейп резко развернулся на звук, вскидывая палочку. Луч уперся в корявую ветку ели. Там, вцепившись в кору когтистыми лапами, сидел Гаспачо. В лесной тени птица казалась ещё более уродливой: его серые перья топорщились, как сухая чешуя, а косые рога отбрасывали на ствол ломаную, дерганую тень. Птица уставилась на него и начала медленно раздувать зоб. Снейп слишком хорошо помнил каменеющий след на мантии, чтобы ждать продолжения. Он поспешно опустил палочку и прибавил шагу. — Почему из всех птиц вы выбрали именно это? — спросил он, стараясь, чтобы голос не слишком сильно выдавал его поспешное бегство, — Существуют совы, голуби, орлы... В конце концов, даже попугаи, если вам так претит классика. Но это? Это рогатое недоразумение выглядит так, словно его вывели в подвалах Нурменгарда. — Я не выбирала его. Он сам меня нашёл. Снейп скептически изогнул бровь, глядя в темноту, где в последний раз видел рогатый силуэт. Представить, что это существо способно на добровольную привязанность, было так же сложно, как вообразить лаву, ласкающуюся к рукам. — Что это вообще за вид такой? В официальных реестрах магозоологов Британии нет ничего, что обладало бы столь... специфическим набором дефектов. — Рогатый сквернокрыл. Название прозвучало чужеродно, как удар камня о лед. Снейп на секунду замедлил ход, пытаясь отыскать в памяти хотя бы обрывок упоминания о подобном виде. — Где вы его вообще взяли? — В Сибири. Снейп остановился как вкопанный: — Да быть того не может, — выплюнул он, и яд в его голосе снова обрел привычную остроту, — Рекорди, вы думаете, я идиот? Сибирские сквернокрылы считаются вымершими со времен восстания гоблинов восемнадцатого века. Единственное их описание – это пара сомнительных гравюр в архивах Колдовстворца и байки пьяных охотников за пушниной. Вы бы еще сказали, что держите в спальне живого нунду и кормите его сливками. И вы утверждаете, что это ископаемое недоразумение просто «нашло вас» в глуши, где даже магия замерзает в воздухе? Либо ваше понимание зоологии граничит с безумием, либо вы считаете, что я не способен отличить редчайший исчезнувший вид от неудачного результата трансфигурации. — Ну, значит, это другой вид. Он едва не поперхнулся воздухом: — То есть вы даже не знаете, к какому виду принадлежит ваша птица? — выцедил он, нагоняя её и светя палочкой прямо под ноги, чтобы в порыве гнева не влететь в очередной овраг, — Вы держите в кабинете чёрти что с рогами и утверждаете, что его классификация – вопрос второстепенный? — Когда я нашла его и пыталась понять это, только признаки сибирского сквернокрыла подошли, — бросила она, не сбавляя шага. Её логика была убийственно простой и лишенной всякого благоговения перед наукой. Он не мог понять этого. Для него мир был системой, где у каждого когтя и пера было латинское имя, а для неё Гаспачо был просто существом, которое однажды решило лететь рядом. — Нашли его? Где нашли? — В Сибири. — Вы издеваетесь, Рекорди, — в его голосе смешались недоверие и жгучее любопытство, — Вы повторяете это слово так, будто речь идет о прогулке по парку. Сибирь – это тысячи миль мертвой земли и стихийной магии, которая выжигает легкие. Что именно вы там искали? Или вы хотите сказать, что прогуливались мимо заброшенных гулагов и случайно подобрали вымершую тварь, решив, что она станет отличным дополнением к вашему гардеробу? — Я была на задании. Снейп криво усмехнулся. Лаконичность её ответов начинала напоминать ему допрос в застенках Министерства, где каждое слово приходится вырывать клещами. — Задании от Гильдии? — уточнил он. Слово «Гильдия» всегда пахло кровью, нелегальными порталами и едким дымом костров, на которых сгорали улики вместе с их владельцами. Мир наемников был грязным зеркалом официальной магии, и Рекорди вписывалась в него слишком безупречно. — Да. В Тайге. Там и нашла его. Снейп попытался представить эту костлявую женщину посреди бескрайнего океана обмороженных елей. В магическом мире Тайга была не просто географическим названием; это означало аномальные зоны, где пространство корежится от холода, а древние духи не жалуют чужаков. — Что за задание в Тайге? — он прибавил шагу, почти дыша ей в затылок. Любопытство, острое и колючее, гнало его вперед сильнее, чем жажда получить семена. — Охрана. Всего одно слово. Сухое, как хруст кости. Снейп почувствовал, как зубы сводит от раздражения. Она явно не собиралась потчевать его байками у костра.  — Надеюсь, Рекорди, оплата от Гильдии стоила того, чтобы рисковать своей шкурой в этой обмороженной дыре. Любопытно узнать ваш тариф: сколько стоит месяц жизни в обществе медведей и вечной мерзлоты? Достаточно ли это высокая цена за сомнительное право обладания дефектным пернатым, который даже не в состоянии отличить… — Замолчите. Снейп захлопнул рот так резко, что зубы клацнули. В её голосе не было ни гнева, ни раздражения, только чёрствая властность человека, который уловил в шелесте ночного леса нечто, недоступное уху обычного профессора. Ризотто, до этого бесшумно круживший поодаль, мгновенно застыл, превратившись в изваяние. Даже рогатая тень Гаспачо в вышине перестала хлопать крыльями. Всё вокруг затихло, пропитываясь запахом затаившейся в чащобе угрозы. Его сарказм, его обиды, его министерский приказ в кармане – всё это разом превратилось в ненужный, гремящий хлам. В лесу, лишенном стен и факелов, Рекорди больше не была коллегой со странностями. Её приказ молчать ощущался холодным лезвием у горла. Рекорди двинулась вперед, и Снейп последовал за ней, стараясь ступать след в след. Впереди, в пятне лунного света, пробившегося сквозь лапы старых елей, возникла сфера. Она висела на уровне его глаз, подвешенная к нижней ветке на незаметной леске. Снейп замер, рассматривая тончайшую, почти паутинную конструкцию из посеребренной проволоки. Свет его палочки дробился на изящных изгибах металла, внутри которых, точно сердце застывшего механизма, был закреплен крупный кусок голубого кварца. Вокруг камня по кругу носились четыре мгляка. В темноте они казались лишь белесыми, полупрозрачными завихрениями дыма, но Снейп видел их истинную суть – хаотичных паразитов, которые сейчас были подчинены строгой геометрии артефакта. Они вращались с бешеной скоростью, и от сферы исходило едва слышное, высокое гудение, от которого ныли зубы. Это был капкан, созданный с той же извращенной точностью, что и Соллейский венец. Снейп непроизвольно подался вперед, чувствуя, как в груди снова разгорается исследовательский пыл. Серебро связывало магию, кварц служил приманкой, а форма сферы заставляла существ бесконечно преследовать собственный хвост. Это было красиво. Это было настолько эффективно и чисто исполнено, что он на мгновение забыл о своем желании язвить. Рекорди подошла к дереву и протянула руку. Движения её были медленными, почти ласковыми, какими снимают с ветки созревший плод. Снейп не сводил глаз с её рук: она не достала палочку, не произнесла ни слова. Лишь короткий, едва заметный жест, и сфера начала стремительно сжиматься, пока не превратилась в крошечную блестящую бусину. Она спрятала капкан в кожаную сумку на поясе и затянула крепление. Воздух над их головами разрезал свист крыльев. Гаспачо камнем рухнул вниз и вцепился когтями в ту самую ветку, на которой мгновение назад висела ловушка. Сквернокрыл вытянул шею и, раздув зоб, плюнул на кору. Снейп невольно поморщился. Птица уже принялась за дело, быстро разравнивая клювом клейкий секрет по дереву, точно орудуя шпателем. Он действовал с какой-то странной, почти ритуальной сосредоточенностью, затирая место, где находилась магия, и Снейп с изумлением понял, что это не просто физиологическая потребность. Птица стирала следы их присутствия, маскируя запах кварца и человеческого вмешательства естественным для леса слоем смолы. Рекорди зашагала дальше, не сбавляя темпа, и её плащ мерно шуршал по сухой хвое. Снейп двинулся следом, краем глаза замечая, как Гаспачо взлетел и снова растворился в темноте между кронами. — Сколько капканов вы расставили в этом лесу, Рекорди? — спросил он, стараясь, чтобы вопрос звучал как обычный интерес, а не как признание её превосходства. — Восемь. Снейп прикинул в уме время и усилия. Работа над одной такой сферой требовала часов кропотливого плетения серебра и настройки кварца. — И каждый из них вы изготовили вручную? — Да. — Позвольте спросить – зачем такая расточительность? — он замолк на мгновение, перешагивая через поваленный ствол, — Можно было создать один эталонный образец и просто размножить его заклинанием копирования. Это сэкономило бы вам недели жизни. Она слегка повернула голову, свет Люмоса выхватил её острый профиль. — Магические копии ненадёжны. Снейп задумался. Рекорди, чёрт бы её побрал, снова была права. Магическое эхо вместо оригинала, хрупкая структура, которая может рассыпаться в самый неподходящий момент, если нагрузка превысит допустимый предел. Она не доверяла легким путям. Для неё артефакт был живым, только если в каждом его звене оставался след физического усилия, а не просто взмах палочки. — Вы перфекционистка до мозга костей, Рекорди, — пробормотал он, скорее себе, чем ей, — Или же вы просто слишком долго жили там, где от прочности одного кольца зависела сохранность вашей головы. Лес обступил их, сомкнувшись за спинами плотной стеной обросших лишайником стволов. Осенняя ночь дышала сыростью и терпким, до боли в носоглотке, ароматом перегноя и замершей смолы. Здесь, вдали от замка, тишина не была пустой – она состояла из бесконечного количества мелких, вкрадчивых звуков: сухого треска коры, сонного шороха копошащихся под опавшей хвоей насекомых и далекого, тоскливого уханья совы где-то у границ леса. Воздух сделался плотным, почти ощутимым на вкус, пропитанным холодом и невидимой пыльцой грибов-дождевиков. Гаспачо то и дело возникал то там, то тут. Он бесшумно перелетал с ветки на ветку, напоминая заплатку из серой ветоши, брошенную в темноту. Птица не спускала глаз со Снейпа, но теперь в этом взгляде не было прежней агрессии – скорее наблюдение за неуклюжим существом, нарушившим тишину её владений. Ризотто носился по окрестностям, то и дело возникая рядом. Время от времени Снейп чувствовал, как массивная, горячая туша пса мажет по его бедру, обдавая запахом псины и лесного ветра. В движениях зверя не осталось и следа от недавнего напряжения. Ризотто подбегал ближе, заглядывал Снейпу в лицо своими желтыми глазами, в которых теперь читалось нечто вроде дружелюбного любопытства. Снейп вздрагивал каждый раз, когда бок гончей касался его ноги, но не отшатывался. В момент, когда она одним мановением руки заставила крупный валун откатиться с дороги, вопрос сорвался с его губ сам собой: — Где ваша палочка, Рекорди? Он направил луч Люмоса чуть в сторону, выхватывая из тьмы её пустые ладони и складки плаща, в которых не угадывалось очертаний привычного древка. — Я не брала её с собой, — ответила она, на ходу почёсывая за ухом подбежавшего Ризотто. Снейп умолк на мгновение, едва не потеряв равновесие на скользком склоне. Для него, привыкшего ощущать палочку как продолжение рук, её ответ звучал как нелепая шутка. Выйти в Запретный лес ночью, имея в арсенале лишь пару капканов и сомнительного телохранителя, было равносильно самоубийству. — Вы совсем ей не пользуетесь? — Лишь изредка. — Отчего так? — Снейп прибавил шагу, поравнявшись с ней. Собственная палочка в правой руке на секунду показалась ему тяжелой и неуклюжей, точно он тащил громоздкий антикварный костыль, пока она шла налегке. — Она плохо меня слушается. Она продолжала идти вперед, ведомая своим альмандином и невидимыми лей-линиями, а Снейп поймал себя на мысли, что эта женщина – самое аномальное существо, которое он когда-либо видел. Маг, добровольно отказавшийся от проводника, потому что его собственная кровь была слишком горячей для сухого дерева. В памяти мгновенно всплыли газетные заголовки и та самая статья из «Пророка». Родовая магия Мэравельозо – старая, душная, выпестованная в инцестуозных браках – вероятно, была слишком тяжелой и неповоротливой для стандартной палочки. Он представил, как необузданная сила пытается протиснуться сквозь узкий канал из сердечной жилы дракона или волоса единорога, и палочка просто захлебывается, не в силах её структурировать. Спрашивать он не стал; правда о её семье была слишком зловонной, чтобы ворошить её под чистым ночным небом. Они вышли к краю неглубокого оврага. Заросшее молодым малинником и колючим кустарником дно терялось в густой тени. Рекорди, не колеблясь, начала спускаться вниз, ловко цепляясь за корни и камни. Снейп остался наверху, подсвечивая ей путь. Он видел лишь колыхание её плаща внизу и слышал сухой треск веток, пока она проверяла очередной капкан. Когда она начала карабкаться обратно, опираясь на рыхлый край склона, Снейп шагнул к обрыву. Неожиданно для самого себя и вопреки собственной привычке не касаться людей без крайней необходимости, он протянул ей руку. Её ладонь, сухая и жесткая от мозолей, на мгновение утонула в его руке. Пальцы Беатриче были ледяными, но хватка железной. Снейп рывком вытянул её на ровную землю. На секунду они оказались слишком близко, зажатые в узком круге света палочки: он почувствовал запах холодной земли, лаванды и едва уловимый аромат озона, сопровождающий её магию. Он разжал пальцы не сразу. Они кружили по лесу долго, забираясь в самую глушь, где вековые ели стояли так плотно, что казались единой стеной. Рекорди двигалась в этом лабиринте с уверенностью хирурга в собственной операционной. Два капкана она извлекла из самого сердца непролазного бурелома, где приходилось буквально продираться сквозь острые пальцы валежника, норовившие ухватить за рукав или насадить на себя глаз, как маршмеллоу на шпажку. Ещё одну сферу она достала из мшистой, хлюпающей низины, окутанной запахом застойной воды и торфа. Тишина, установившаяся между ними, больше не была натянутой. Она стала плотной и удобной, как старая тёплая мантия, оберегающая от ночного холода. В ней не было нужды в словах. Было достаточно жеста или взгляда. Снейп обнаружил, что испытывает странное удовольствие от того, как уверенно она вела их сквозь чащу. Он, привыкший к абсолютному доминированию в подземельях, теперь с необъяснимым упоением подчинялся её коротким, рубленым командам. Когда она вскидывала руку, приказывая замереть, он послушно врастал в землю, прислушиваясь к шелесту крон. Когда она сухо бросала «Тихо» или «Свет ближе», он выполнял это мгновенно. Её компания неожиданно оказалась приятнее, чем он думал. В этой женщине не было ни грамма лишнего: ни лишних слов, ни лишних эмоций – только ледяная воля и мастерство. Это заслуживало уважения. Со временем усталость навалилась на плечи тяжелым, пыльным мешком. Он давно не был молодым магом, способным сутками не смыкать глаз в засаде; годы кабинетной жизни в сырых подземельях и сотни часов, проведенных в сгорбленном состоянии над котлами, брали свое. Каждый шаг по неровному лесному дерну отдавался тупой болью в коленях. Хуже всего было старое напоминание о войне – шрам на шее, оставленный клыками Нагайны, начал зудеть и пульсировать. Тянущая боль растекалась по плечу, заставляя Снейпа непроизвольно морщиться и поправлять воротник мантии. Он пытался взять под контроль дыхание, ставшее рваным и хриплым, но выходило плохо. Рекорди свернула и вывела его на небольшую поляну, со всех сторон зажатую плотными рядами елей. Выйдя в центр, она отстегнула поясную сумку и бросила её не землю. — Ризотто, дрова. Гончая, до этого бесшумно кружившая по прогалине, сорвалась с места мгновенно. Черная молния мелькнула в луче палочки и скрылась в чаще. Снейп слышал только треск ломающихся сучьев где-то в темноте и тяжелое сопение зверя. Рекорди опустилась на корточки, копаясь в сумке и выуживая из её недр какие-то свертки. Снейп медленно подошел ближе, чувствуя, как ноет спина при каждом движении. — Привал? — спросил он тихо. — Надо подкрепиться, — бросила она, не поднимая головы. Она извлекла небольшой, туго набитый мешочек из грубой ткани. Вещь, подчиняясь беспалочковой магии, начала стремительно расти, пока не приземлилась на примятую траву, обретя свой настоящий вес и объем. В ту же секунду из темноты между деревьями вырвался Ризотто. Гончая двигалась тяжело, с натужным хрипом: пес волок в зубах массивный, выкорчеванный с корнем старый пень. Сухая древесина скрежетала по земле, ломая подлесок. Ризотто дотащил свою добычу до края поляны и с коротким рокочущим выдохом разжал челюсти. Пень рухнул, подняв облако пыли и трухи, а пес, довольно встряхнувшись, уставился на хозяйку в ожидании следующей команды. — Лагерь, — скомандовала Рекорди. Пёс исчез в чаще раньше, чем она договорила. Снейп услышал только треск папоротника и сухих веток. Беатриче выпрямилась. Короткий взмах кисти – и пень разлетелся на куски с оглушительным хрустом. В воздухе повисла едкая пыльца трухи, едва не заставив Снейпа закашляться. С ночного неба плавно спикировал Гаспачо, принимаясь стаскивать щепу и обломки корня в центр поляны. Беатриче принимала их, выстраивая высокий костёр-колодец. Ризотто вернулся, таща в зубах поваленный ствол ольхи. Пес тяжело упирался лапами в рыхлую почву, оставляя в ней глубокие борозды. Бросив бревно у кострища, он прилёг рядом с Рекорди, тяжко дыша. Гаспачо устроился на вершине добытого ствола, топорща пепельные перья и чистя их клювом. Снейп направил палочку в центр поленьев. Вспыхнуло ровное, жаркое пламя, мгновенно прогнавшее сырость. Пока огонь обживал дрова, Беатриче занялась ольховым стволом. Под её невидимым нажимом дерево с треском разошлось вдоль волокон, разделившись на две ровные половины. Она уложила их по обе стороны от костра, соорудив подобие скамей. Из бездонной сумки появилась подстилка из овчины. Грубо выделанная шкура была всего одна – она явно не планировала брать в лес спутников. Она молча протянула её Снейпу. Северус помедлил. Вместо того чтобы принять подношение, он коснулся меха кончиком палочки. Воздух едва заметно дрогнул, и на траву легла точная копия подстилки, пахнущая той же соленой шерстью и теплом. Он вернул оригинал Беатриче, кивнув на свободное место у огня. Овчина легла на дерево, обещая передышку его изнывающей спине. Снейп опустился на мех, чувствуя, как жар костра наконец начинает вытягивать холод из костей. Беатриче выудила из сумки уменьшенный походный чайник, возвращая его к естественному размеру. Наполнив его из фляги, она установила над самым огнем и бросила в воду щепотку черного чая. Горьковатый аромат поплыл над поляной, смешиваясь с дымом. — Профессор? — Да? — Вы бы исключили Блэквиджа, если бы у меня не было семян абиссии? Если бы я просто рассказала правду о той ситуации? Вы бы сделали это? Он опустил взгляд на огонь: — Да. Сделал бы. Беатриче молча бросила в кипяток горсть сушеных листьев. Над костром поплыл дух малины и смородины, к которому тут же примешался землистый аромат бадана. Затем в ход пошла пригоршня черники. Ягоды лопались в воде, окрашивая пар в багровый цвет. Туда же посыпались сморщенные плоды шиповника и маслянистая, ярко-оранжевая облепиха. Последней она достала странную ягоду. Темно-красная, сложная, похожая на мелкий драгоценный камень, она упала в воду, и воздух тут же прошила новая нота – острая, лесная, ни на что не похожая. — Что это? — Снейп подался вперед, вглядываясь в бурлящий вар. — Княженика. — Никогда не слышал, — он прищурился, пытаясь отыскать в памяти хоть одну иллюстрацию в травниках, но в голове была пустота. — Она растет в России. — Привезли из Сибири? — Да. Беатриче молча поднялась и отошла к самому краю поляны, растворяясь в густой тени деревьев. Снейп остался один на один с костром и гончей. Ризотто не шевелился; он лежал по ту сторону пламени, и в его желтых глазах отражались оранжевые искры. — И что ты пялишься? — не выдержал Снейп. Собственный голос в лесной пустоте показался ему неуместно резким. Ризотто на мгновение замер, а затем вскинул голову. В этом движении не было угрозы, только искреннее звериное любопытство. В следующую секунду пес рывком вскочил на лапы и одним прыжком преодолел расстояние, разделявшее их. Снейп инстинктивно вжался спиной в дерево, но гончая лишь шумно выдохнула и рухнула прямо у его ног. Ризотто прижался животом к земле, положив тяжелую морду на лапы. Он замер, глядя на Снейпа снизу вверх с тем самым видом, с каким преданные псы ждут, что хозяин вот-вот бросит им кость или почешет за ухом. За спиной послышались тихие шаги, и Снейп, не оборачиваясь, спросил: — Что ваша животина от меня хочет? Он поднял глаза и осекся. Беатриче стояла у костра уже без плаща. Вероятно, она сбросила его давно, пока он был занят изучением искр и тяжелым взглядом пса. В тусклом рыжем свете она выглядела иначе. Обтягивающая черная водолазка и штаны, заправленные в высокие ботинки, не оставляли места для фантазий. Снейп невольно скользнул взглядом по её фигуре. Чахлость, которую он приписал ей в первую встречу, теперь казалась лишь обманом зрения, порожденным мешковатой одеждой и его собственной предвзятостью. Рекорди не была тощей. Она была поджарой, как породистая борзая – сухая, жилистая, состоящая из одних лишь мышц и нервов. — Он хочет с вами дружить, — сказала она, садясь на своё место и бросая в чайник несколько веточек пихты. — Дружить? — Снейп вздернул бровь, — При нашей первой встрече он собирался перегрызть мне горло. Его привязанности столь же переменчивы, как погода в нагорье? — Вы были шумным. А сейчас нет. Её голос звучал иначе. Холодные нотки, к которым он успел привыкнуть, растворились в темноте леса. Звук стал объемным, вибрировал в грудной клетке, точно эхо от удара в медный колокол. Снейп невольно замер, чувствуя, как этот новый тон вымывает из мыслей язвительные ответы. В нем больше не было льда, только тяжелая теплота, от которой по позвоночнику скользнула змея озноба. — Он не любит шумных? — Снейп покосился на пса, который уже тихо посапывал у его ног, — Совсем как вы, Рекорди? Решили, что раз я перестал сотрясать воздух нотациями, то стал пригоден для компании? Беатриче едва заметно качнула головой. Уголок её губ дрогнул, изображая бледное подобие улыбки. — Пожалуй. Металл звякнул в тишине – она извлекла из сумки две походные кружки и перехватила ручку чайника, поднимая его. Струя темной жидкости ударила в эмалированное дно с мелодичным журчанием, поднимая облако тёплого пара. Когда Снейп забирал свою порцию, случайно коснулся её ладони. — Где вы всё-таки взяли семена абиссии? — спросил он, прижимая кружку к груди, чтобы унять дрожь от ночной прохлады. — В Тибете. Снейп поднес напиток к лицу, вдыхая аромат. Сначала пробилась терпкая хвоя, следом – сладковатая нота бадана и смородинового листа. Он сделал глоток. Черника отозвалась мягкой кислинкой, облепиха оставила маслянистый след на губах. Диковинная княженика раскрылась последней, взрываясь вкусом мёда и малины с едва уловимым оттенком ананаса. Снейп опустил кружку, чувствуя, как по небу все еще разливается терпкий ягодный жар: — Понятно, что в Тибете. Но как именно вы их достали? Выкупили у кого-то? Или собрали вручную? Беатриче сделала глоток, прикрыв глаза. Пар окутал её лицо: — Странно, что вы не знаете. — Почему странно? — У вас ведь моя книга. Снейп нахмурился. В голове мгновенно выстроился ряд кожаных корешков на полке в его кабинете, но ни один из них не носил имени Рекорди. Он попытался припомнить, не оставляла ли она какой-нибудь фолиант на его столе по случайности, но эта мысль была абсурдной. И какое отношение это могло иметь к её похождениям в Тибете? — Какая еще книга? — Моя книга о тибетском первоцвете. Стоит у вас на полке. Я видела. У вас все мои книги. Снейп почувствовал, как по затылку пополз холод, не имеющий отношения к ночному лесу. Толстый том в лаконичном тёмно-зелёном кожаном переплёте попал ему в руки в сентябре девяносто пятого, считай, совершенно случайно. Золотистые буквы на обложке гласили: «Патогенез и терапия личиночного некроза у магических существ Амазонии». Ниже, буквами помельче, было вытиснено имя автора: Рана Мальоне. Снейп выудил эту книгу из завалов в лавке букиниста, рассчитывая на скучную монологическую сводку по паразитам. Его ожидания не оправдались. Мальоне писала так, словно вырезала каждое слово скальпелем по коже. В её выкладках не было кабинетной стерильности, от страниц веяло влажным жаром джунглей, гнилью и лихорадочным азартом человека, который ставит опыты на самом себе. В те дни Снейп искал любой способ отвлечься от липкого страха, пропитавшего коридоры замка после возвращения Тёмного Лорда. Текст Мальоне в этом помогал. Её логика была лишена изъянов, она не заигрывала с моралью и не тратила время на пустые вступления. Снейп проглатывал главу за главой, засиживаясь допоздна и вспоминая о том, что должен был выспаться, только под утро. «Абиссия кристальная. Рецептурный справочник на основе тибетского первоцвета» прогремела на весь магический мир в апреле девяносто восьмого. Каждое зельеварческое издание, от пафосных ежемесячников до узкоспециальных вестников, захлебывалось в восторгах. Мальоне совершила невозможное – ввела в научный оборот ингредиент, который веками считался лишь красивой легендой из тибетских мифов. Снейп вцепился в эту книгу мертвой хваткой. Хогвартс задыхался под гнетом Кэрроу, превращаясь в каменную мышеловку, а Тёмный Лорд висел над душой, как голодный дементор, одержимый загадкой Бузиной палочки. Жизнь превратилась в бесконечный бег по острию клинка. Любую крупицу свободного времени, вырванную у паранойи и интриг, Снейп тратил на изучение справочника. Рекорди сидела на своём месте, прихлебывая варево из кружки. Свободной рукой она рассеянно почесывала Гаспачо под клювом. Сквернокрыл довольно щурился и подставлял под ласки уродливую рогатую голову, издавая звуки, похожие на скрип несмазанных дверных петель. «У вас все мои книги». Это было так. «Бестиарий подземелий высокогорного Дагестана», «Исследование ментальной дестабилизации караков», «Каталог трансграничных зелий» в семи томах, «Подавление пеплокожной лихорадки через эксфолиацию и магическую седацию», «Регенерация оптических каналов после деструктивных проклятий высшего порядка», «Трактат о разграничении магических существ и жертв трансфигурационных проклятий». У него были они все. Занимали особое место в личной библиотеке. Отдельная полка была выделена под все тома «Каталога». Её слова продолжали гудеть в ушах, точно эхо в пустом колодце. Снейп моргнул, ожидая, что морок рассеется. Рана Мальоне была константой, незыблемой величиной, монументом из чистого интеллекта. Она не могла чесать за ухом плешивую птицу в шотландском лесу. Она не могла носить стоптанные ботинки и заваривать дикие ягоды в закопченном чайнике. Наверное, он просто не так понял. Трудности перевода, специфика её странного стиля речи или просто галлюцинация, вызванная переутомлением и ядовитым дыханием мгляков. Возможно, она имела в виду, что работала на Мальоне. Или украла эти книги. Или была её ассистенткой, подающей склянки. — Вы работали с Раной Мальоне? Редактировали её книги? — его голос прозвучал хрипло, будто в горло набился горячий песок. Беатриче бросила взгляд на кружку в его руке: — Вы задаете странные вопросы. Я не могла работать с самой собой. Я не пользуюсь магическими двойниками, они ненадёжны. На мгновение Снейп ощутил себя безнадежно, оглушительно тупым – никчемнее флоббер-червя и ограниченнее горного тролля в тысячу раз. Человек, который кичился своим проницательным умом и способностью видеть людей насквозь, оказался слеп как крот. Он годами препарировал каждое предложение в её книгах, ловил ритм её мыслей, восхищался безупречной архитектурой её формул и не узнал этот же почерк в самодельном артефакте на её груди. Следом за стыдом пришла спасительная злость. Это была ложь. Глупая, нелепая выходка, призванная окончательно выбить его из колеи. Она издевалась. Наемница из Гильдии, привыкшая к грязным играм, просто решила развлечься, глядя, как высокомерный профессор заглатывает наживку. Она увидела эти тома в его кабинете, когда заходила отдать шкуру бумсланга, а теперь смеялась, наслаждаясь его растерянным видом. — Вы издеваетесь, — процедил он, выплёскивая чай из кружки на траву под ногами, — Решили, что если я выказал вам толику уважения, то можно кормить меня сказками для первокурсников? Рана Мальоне – признанный мастер, чьё имя гремело ещё тогда, когда вы, вероятно, только учились завязывать шнурки на своих походных ботинках. Смелое заявление, Рекорди, но даже для вашего самомнения это перебор. — Моего самомнения? — Абсолютно верно! Вы надеялись, что я поверю, будто такой человек, как вы – импульсивный, колдующий руками и пренебрегающий элементарной теорией – способен додуматься затачивать хризолитовый кварц для сбора первоцвета ровно под углом в двадцать три градуса? Это ювелирная работа, а не... — Семнадцать градусов. Снейп замер: — Что? Пустая кружка внезапно вырвалась из его пальцев и плавно перелетела через костёр, приземляясь в руки Рекорди: — Для сбора абиссии лезвие из хризолитового кварца должно иметь угол заточки ровно семнадцать градусов. Если затачивать под двадцать три, грань вступает в резонанс с малейшим колебанием эфира. Кварц просто рассыплется в пыль через три минуты после контакта с абиссией. Только семнадцать градусов гасят вибрацию стебля, — она взяла чайник, наполняя его кружку снова, — Вы, должно быть, перепутали с методом плетения магических нитей для фиксации портальных узлов. Для правильной настройки портала нужно завязать ровно двадцать три микро-узла на одну нить эфирного волокна. В моих книгах много чисел, легко забыть и спутать. Она протянула кружку ему. Снейп нервно сглотнул, принимая её. Жар костра вдруг стал невыносимым, обжигая лицо, а во рту поселился привкус золы. В голове, точно страницы под порывом ветра, зашелестели главы из «Патогенеза». Двадцать три микро-узла. Он помнил эту сноску на полях, выделенную курсивом. Помнил, как сам бился над расчетами, пытаясь понять, почему именно это число обеспечивает стабильность перехода. — Вы... — он запнулся, чувствуя, как кружка в руках становится неподъемно тяжелой, — Это не может быть правдой. Рана Мальоне – это десятилетия опыта. Фундаментальный пласт знаний. А вы... Рекорди молча сделала глоток, и пар от чая на мгновение скрыл её лицо.  — Вы хоть понимаете? — он подался вперед, и его голос сорвался на шепот, — Я цитировал ваши работы на международных симпозиумах. Я защищал вашу теорию трансдермальной очистки перед идиотами из Мунго, когда те пытались признать её ересью. Она кивнула, не сводя глаз с углей: — Я знаю. Я читала протоколы. Вы пропустили аргумент о седатации, — в её голосе вдруг прорезалась едва заметная нотка профессиональной досады, — Если бы вы упомянули, что очистка через кожу требует предварительной блокировки нервных окончаний... Снейп почувствовал, как по лицу разливается жар, не имеющий отношения к костру. Она была там. Не физически, но её разум незримо присутствовал в зале, сдирая кожу с каждого его слова. Она видела его слабые места, его оговорки, его триумфы и промахи. Весь его многолетний пиетет перед «великим мастером» только что обернулся унизительным осознанием: он всё это время был учеником, который сдавал экзамен, даже не зная об этом. И, судя по её тону, сдал он его в лучшем случае на «удовлетворительно». — Я пропустил его, потому что он казался безумием! — Снейп почти выплюнул эти слова, чувствуя, как внутри всё клокочет от запоздалого, яростного протеста, — Самоэксперименты в полевых условиях... Это за гранью колдомедицины. Это чистое самоубийство. — Это была единственная доступная возможность. — И вы просто записывали это? — перед глазами всплыли те самые страницы из «Патогенеза», где шаг за шагом описывалось торжество некроза над живой тканью, — Пока у вас гнила кожа, пока личинки выедали плоть, вы просто сидели и измеряли температуру среды? — Да. На минуту повисла тишина. — Значит, Дагестан... те зачистки катакомб. Министерство считало, что там работала группа ликвидаторов. — Там была я и Ризотто. — Вы и собака, — в его голосе прорезалось недоверие, граничащее с ужасом, — Против десяти убуров. В замкнутом пространстве. Вы хоть понимаете, что это биологически невозможно? Убуры не знают страха, они быстрее любого заклинания... — Убуры боятся ультразвука. Достаточно было артефакта, настроенного на нужной частоте. — Но лимфа... — жар костра внезапно стал слишком плотным, лип к коже, заставлял воротник сюртука душить сильнее обычного, — Вы описали сбор лимфы в реальном времени. В активной фазе воспаления. — Ризотто держал. Я резала. Слова вонзились под ребра с силой кастета, парализуя волю и голос. Внизу живота натянулась тугая струна, отозвавшаяся горячим пульсом во всем теле. Воздух сделался неподвижным и осязаемым, будто пространство вокруг них заполнили невидимой ватой, превращая дыхание в попытки глотать густой кисель. Снейп смотрел на её горгулий профиль, на покрытые шрамами руки, и чувствовал, как внутри закипает тёмный, необъяснимый азарт. — Вы понимаете, что это звучит как бред сумасшедшего? — сердце замолотило изнутри так сильно, что казалось, будто рёбра вот-вот треснут, — Почему вы не обратились за помощью? К коллегам? В Гильдию? — Зачем? Они бы только шумели и мешали. Тишина на поляне стала плотной, как застывающая смола. Снейп медленно допивал чай. Терпкий сок ягод вязал язык, в голове царил оглушительный хаос. Вопросы теснились в горле, мешая друг другу. Ему хотелось спросить о стабилизации эфирных масел при отрицательных температурах, о том, как она выжила после Дагестана, о тех самых сносках в «Патогенезе», о разделке убура в высокой влажности пещер, о стабилизации ментальных зелий через звуковые колебания, о фиксации летучих эфиров... Но мысли путались, рассыпаясь в черепной коробке колючим крошевом. Весь его хваленый интеллект, всегда работавший как швейцарский хронометр, сейчас напоминал горсть ржавых шестерёнок под треснутым циферблатом. Костёр догорал. Снейп ощущал себя мальчишкой, которому внезапно позволили заглянуть в святая святых, не предупредив, что святость может лишить зрения. — Пора идти, — произнесла Рекорди, когда в чайнике не осталось ни капли.

***

В Хогвартс они вернулись ближе к пяти утра. Снейп чувствовал себя выпотрошенным: кости ныли от долгой ходьбы, а разум напоминал пепелище. Он развернулся к лестницам, ведущим в подземелья. Хотелось только одного – провалиться в сон, хотя бы на три часа, чтобы вытравить из головы запах лесного чая. — Куда вы, сэр? — голос Беатриче разрезал застоявшийся воздух холла. Снейп скривил губы в подобии привычной усмешки, хотя та вышла кривой и вымученной: — Иду в подземелья, Рекорди. Или вы полагаете, что декан Слизерина по ночам подпитывается исключительно звездным светом и вашими рассказами? — Семена вам уже не нужны? Снейп осекся. В хаосе откровений и признаний он совершенно забыл, зачем вообще потащился за ней в лес. Не проронив ни слова, он развернулся и пошел за ней. Ступени лестницы на третий этаж казались бесконечными, а каждый шаг отдавался гулом в висках. Ризотто тихо следовал за ними, едва слышно цокая когтями по камню. В его движениях сквозило ленивое удовлетворение – он явно остался доволен прогулкой и тем, что шумный человек затих. Они добрались до двери, и Рекорди вошла первой. Ризотто скользнул следом. Снейп переступил порог последним, чувствуя, как усталость давит на плечи. В голове уже выстраивалась красочная картина завтрашнего утра. Он наперед знал, какими именно изысканными проклятиями будет осыпать Рекорди, мироздание и – в особенности – собственное идиотское любопытство, затащившее его в чащу посреди ночи. Завтрашний день обещал стать изощренной пыткой. Сначала сдвоенное зельеварение у Слизерина и Гриффиндора – настоящий заповедник для дегенератов. Придется созерцать, как Фарлин Каспия с её вечно растерянным видом пытается не взорвать котел, а Элио Оберон превращает ценные ингредиенты в отвратную жижу. Сразу за этим праздником жизни следовал Дуэльный клуб – ещё пара часов наблюдения за тем, как стадо нескладных подростков пытается не выколоть друг другу глаза палочками. Рекорди дернула ящик стола. Дерево протестующе взвизгнуло. Из недр ящика на свет появилась сфера из мутного дымчатого стекла. Внутри, в вакуумном мешке стазиса, зависли семена абиссии. Мелкие, продолговатые, с тусклым синюшным отливом, они походили на личинок насекомых, застигнутых смертью в момент метаморфозы. Никакой гравитации, никакого движения – только герметичный кокон, в котором замерла концентрированная биологическая мощь, защищенная от гнили и распада. Снейп замер. Дыхание перехватило, горло сдавило сухим спазмом. Десять лет бесплодной грызни за этот ингредиент на черных рынках Азии и в сточных канавах Лютного переулка сейчас материализовались в этой сфере. Это была не сушеная шелуха, которую всучивали арабские перекупщики, а живой, подлинный первоцвет прямо из тибетской расщелины. Фундамент, на котором Рана Мальоне выстроила свою теорию регенерации. Взгляд Снейпа впился в лазурную россыпь зерен. Голубоватый отсвет превращал всё остальное в неразличимый фон. Каждое семя в этом сосуде стоило больше, чем вся его библиотека и содержимое подвальных складов. Ладони зудели от желания перехватить стекло, почувствовать его холодную тяжесть и убедиться, что это не очередная галлюцинация, порожденная паранойей и усталостью. Снейп принял сферу. Стекло оказалось неожиданно тяжелым и ледяным, будто сохранило в себе холод тибетских пещер. Он медленно повернул сосуд в пальцах, наблюдая, как зерна внутри плавно перекатываются в пустоте. — Спасибо... — выдохнул он надтреснутым шепотом. — Как я и говорила, они бесполезны, — Рекорди оборвала его на полуслове, — Вы не можете их посадить. — Чушь, — Снейп резко вскинул голову, крепче сжимая сферу, — Сок абиссии в сочетании с измельченным рогом двурога дает стабилизацию любой нестабильной эссенции. Даже в спящем состоянии семена сохраняют регенеративный потенциал. Я могу вытянуть из них эфир через триста ступеней дистилляции... — Вы получите мутную жижу. Регенерация первого порядка, не более. Пыль в глаза. Она шагнула вперед, и её пальцы мертвой хваткой вцепились в его рукав. Не дожидаясь ответа, она потащила его за собой, в сторону узкой двери подсобного помещения. Снейп, опешивший от такой наглости, едва успевал переставлять ноги, боясь выпустить драгоценный сосуд. — Дистилляция разрушит молекулярную сетку, — продолжала она, — Вы пытаетесь заставить океан течь через соломинку. Да, вы сварите антидот, и он будет работать. Но это – абиссия. Она способна восстанавливать утраченные конечности и сращивать раздробленный разум, а вы хотите пустить её на припарки от змеиных укусов. Это всё равно что топить камин рукописями двенадцатого века. Понимаете? Она толкнула дверь плечом. Подсобка встретила их запахом пыли, старой меди и какой-то едкой щелочи. — Вы рассуждаете как аптекарь, профессор, — Рекорди остановилась посреди тесного пространства, заваленного деталями разобранных артефактов и обрывками чертежей, — Вы видите ингредиент. Но я привезла с собой семена не в качестве ингредиента. Семена абиссии не должны умирать в вашем котле. Они должны прорасти. Но в Хогвартсе нет ни одного клочка земли, способного их прокормить. Вы посадите их в гумус, и они сгниют через час, потому что им не нужна вода. Им нужна горная магия в чистом, нефильтрованном виде. Она обернулась, и в тесноте подсобки её огромные глаза, похожие на два синих провала, оказались слишком близко. — Вы потратите их впустую. Просто потому, что привыкли всё убивать ради сомнительной пользы флакона. Это нерационально. Снейп остолбенел, сжимая сферу так сильно, что костяшки пальцев побелели. Каждое слово Рекорди ложилось сверху, как раскаленный пресс, расплющивая его десятилетний опыт, его выверенные теории и безупречную логику в мелкую серую пыль. Его стройная система доказательств, которую он выстраивал с методичностью палача, оказалась лишь детской поделкой из спичек перед лицом холодной истины. В груди стало тесно, воздух вокруг вдруг сделался невыносимо горячим и густым. Это было унизительно. Это было немыслимо – чувствовать, как собственная профессиональная значимость рассыпается в труху под взглядом этой женщины-птицы с её обкусанными губами и нелепой стрижкой. Он, мастер зелий, чей авторитет был непоколебим, сейчас стоял перед ней, словно первокурсник, перепутавший ступку с котлом. Но вместе с одуряющим чувством ничтожности по телу прошла тягучая волна. Внизу живота возникло тяжелое, пульсирующее напряжение, которое он не мог ни подавить, ни игнорировать. Дыхание стало сбивчивым, коротким, в горле пересохло, и он с трудом сглотнул, ощущая, как внутри всё натягивается, подобно струне, готовой лопнуть от малейшего прикосновения. Рекорди стояла слишком близко. Его окутывал исходящий от неё запах – горький, резкий, лишенный всякой женственности. Он выбивал почву из-под ног эффективнее любого заклятия. Ладони стали влажными, будто он вдруг вернулся в тело пятикурсника, идущего на свой первый СОВ. Это было болезненное, острое удовольствие от осознания своего поражения, от того, как филигранно, безупречно, виртуозно его вскрыли и выпотрошили. По позвоночнику пробежала мелкая дрожь, колени ослабли, и позорное, скрытое под черной тканью брюк смятение было единственным, что он не мог каталогизировать и подчинить своей воле. Рекорди потянулась к верхней полке стеллажа. Рукав её водолазки задрался, обнажая тонкое костлявое запястье. Она сняла крупный тяжелый предмет, похожий на шкатулку из тёмно-синей древесины. По углам тянулась серебряная инкрустация, отдающая отблеск розового сияния, словно металл был пропитан свежей кровью. Соединяя крышку с бортиком, скалился замок из чистого серебра, усыпанный мелкими, колючими голубыми камнями. Но внимание Снейпа приковало другое. В древесину были вмонтированы ониксы, матовые гагаты и иссиня-черные морионы разного калибра. Камни были подогнаны друг к другу с пугающей точностью, образуя сложную геометрическую фигуру – меркабу. Граненые поверхности черных минералов жадно поглощали свет свечей, не отдавая ничего взамен. В самом центре крышки покоилась печать. Та самая, над которой Рекорди трудилась в его присутствии. — Шотландия не подходит, — произнесла она сухо, — Здесь слишком много света и магического шума. Абиссия реагирует на фон. Для основы я использовала лунный тиссовик. Он блокирует любое излучение. Пьезосинтез внутри семян требует полной изоляции, иначе цепная реакция сорвется. Тиссовик работает как шумоподавитель. Серебро не окисляется. Тиссовик антимагичен по своей структуре, он подпитывает эти нити. Меркаба на крышке – замкнутый контур. Ему не нужна внешняя подзарядка. Он будет работать, пока существует дерево. Тут единственная задача – обмануть семена. Внутри они не почувствуют разницы между этой коробкой и тибетской пещерой. Темнота, давление, отсутствие внешних сигналов. Только так оболочка раскроется. Для серебра я использовала пропитку. Сорбент на розовой воде с кунцитовым порошком и экстрактом черного тмина. Чистое серебро слишком агрессивно, оно дает «звон». Вода здесь как связующее, она гасит жесткое излучение. И она поддерживает гидратацию, состав внутри не пересыхает. Кунцит – предохранитель. Он ловит любые резкие всплески энергии и переводит их в мягкое свечение. Цветок не должен пугаться. Масло тмина фиксирует кунцит на металле, склеивает их. При контакте с серебром экстракт создает пленку. Это блокирует окисление. Еще тмин отвечает за заземление. Магические излишки при пьезосинтезе уходят через масло в структуру синего дерева. Серебро не фонит. Абиссия воспринимает нити не как металл, а как минеральные жилы родной скалы. Прохладные и стабильные. Снейп с трудом сглотнул, пытаясь вернуть голосу твердость: — Замок... Почему на нем нет пропитки? Металл открыт. Рекорди подняла взгляд с шкатулки на его шею: — Вы что, пещерный человек? Пропитка делает серебро проницаемым. Это нужно для мягкого контакта с внешней структурой. А замок – это барьер. Любая примесь в серебре здесь – брак. Она ослабила бы способность металла запирать магическое давление внутри. Нам не нужна проницаемость, нам нужна глухая стена. Вместо пропитки тут голубой кварц, работает как клапан. Он впитывает излишки энергии, которые просачиваются наружу. Камни преобразуют этот избыток в свечение. Замок не пропускает фон наружу и не дает давлению внутри упасть. Гагат на крышке принимает на себя внешние вибрации. Оникс зацикливает энергию. Если магия пробилась сквозь гагат, оникс заставляет её вращаться между своими слоями, пока она не потеряет силу. Морион полностью аннигилирует остаточную световую или хаотическую энергию. Вместе они создают внутри Меркабы зону абсолютного энергетического вакуума. Нам нужно имитировать давление бесконечной толщи тибетских скал. Снейп вгляделся в центр конструкции: — Гравировка солнечных рун на печати... Это безумие. Абиссия боится света, а вы наносите на инкубатор знаки солнца. — Это внешний отражатель. Руны солнечного цикла не излучают свет внутрь. Они демонстрируют свету его собственную природу. Внешняя солнечная магия... она как бы видит себя же, поэтому не пытается пробить защиту. Она обтекает шкатулку. По принципу подобия. — Остаточная энергия все равно может навредить абиссии. Принцип подобия не идеален, всегда есть утечки. — Так и есть. Но руны не просто начертаны. Каналы заполнены смесью из костяного сургуча, порошка иолита и экстракта шалфея. То есть, руны солнечного цикла «ослепляют» угрозу, создавая иллюзию солнечного пятна. Если энергия всё же проникает глубже, Меркаба всасывает остатки света, как черная дыра. Иолит внутри рун вступает в резонанс с морионом в крышке. Создается эффект «энергетического щипца»: иолит тянет энергию на поверхность, а морион – вглубь фильтра. Шалфей стабилизирует процесс, не давая системе перегреться. Рекорди надавила на печать. Раздался тихий щелчок, и крышка шкатулки плавно пошла вверх. Изнутри пахнуло разреженным, стерильным воздухом больших высот. Внутреннее пространство было выложено пластинами чёрного нефрита. Отполированные до зеркального блеска, они напоминали застывшую нефть; свет тонул в их маслянистой глубине, не рождая ни одного блика. Тончайшие срезы камня были подогнаны друг к другу без единого зазора, создавая монолитный панцирь, который должен был удерживать внутри холод. Нижний слой шкатулки был отделан кожей цилиня. Она казалась чешуйчатой и одновременно мягкой, как старый бархат, её поверхность переливалась тёмным жемчужным блеском. Она снова вцепилась в его рукав и дернула на себя, увлекая прочь из тесноты подсобки. Выйдя в кабинет, она отпустила ткань и, схватив со стола увесистый кожаный мешочек, протянула его Снейпу. — Смесь. Она заменит абиссии грунт. В обычную землю сажать нельзя, я говорила. Снейп принял мешок, взвешивая его на ладони: — Из чего? — Дроблёный обсидиан, иолитовый песок, сланцевая пыль... Крошка дымчатого кварца. Порошок чёрного турмалина. — она подняла глаза, глядя куда-то в районе его левой щеки, — После закладки в грунт шкатулку нельзя открывать. Ни при каких обстоятельствах. Ровно двадцать три недели. Если внутрь попадет хотя бы фотон света или случайное колебание воздуха до завершения цикла – семя мгновенно сдохнет. Это будет просто дорогой кусок гнили. — Я... я понял, — выдавил Снейп. Голос прозвучал сипло, как у человека, которому только что ударили под дых и заставили поблагодарить за это. Он стоял, прижимая к груди сферу с семенами, мешочек с минеральной пылью и громадную шкатулку, чувствуя себя так, словно его только что переехали караваном груженых верблюдов. Весь его многолетний план – выкрасть, выкупить или добыть крупицу легендарного сырья, чтобы торжественно превратить её в эликсир – выглядел теперь как жалкая попытка пятилетки сварить кашу из песка. Шок накатывал волнами. Он рассчитывал получить ингредиент, а получил полный набор юного садовода-экстремала и детальную лекцию по выживанию в условиях тибетского ада. Рекорди не просто отдала ему семена; она вывалила на него всю технологию магического взлома природы, заставив ощутить себя никчемным лаборантом, которому доверили запуск сложнейшего артефакта, не обучив даже азам управления. Это было позорно. Это было великолепно. Это было абсолютно нерационально, но он не мог отвести взгляда от обветренных губ женщины, которая только что стерла его зельеварческую спесь в мелкую сланцевую пыль. Воздух в кабинете словно превратился в раскаленный свинец, который с каждым вдохом все сильнее обжигал легкие. Теснота подсобки, близость этой женщины и резкий запах минеральной пыли сплелись в удушающий узел, затягивающийся где-то в районе солнечного сплетения. Воротник стал стальной удавкой, кожа под ним горела. Это было невыносимо – стоять вот так, барахтаясь в собственной профессиональной ничтожности под её пристальным взглядом. Рекорди развернулась и захлопнула дверь подсобки, отсекая запахи пыли и застарелой магии, и с лязгающим звуком повернула ключ в замке. Щелчок разорвал вязкую, перегретую тишину лаборатории, вырывая Снейпа из оцепенения. — Уже почти пять утра, сэр, — произнесла она, не оборачиваясь, — До первого урока осталось четыре часа. В предрассветных сумерках, которые едва разгоняло чадящее пламя догорающих свечей, её фигура казалась темным изломанным силуэтом, вырезанным из ночи. Рекорди скрестила руки на груди. — Лучше бы потратить это время на отдых, — добавила она, впиваясь в его челюсть немигающим совиным взглядом. Снейп продолжал стоять неподвижно. Он не мог шевельнуться, словно заземление в синем дереве шкатулки сработало и на него, пригвоздив к месту. Кровь всё ещё глухо стучала в ушах, а жар не желал уходить. Он смотрел на её обветренные губы, на рваные пряди угольных волос, и в голове не осталось ни одной язвительной фразы. Весь его мир, десятилетиями выстраиваемый на дисциплине и превосходстве, сейчас сузился до этой изломанной женщины, стоящей у двери подсобки. Рекорди склонила голову набок: — Спокойной ночи, профессор. Снейп коротко кивнул и, не оборачиваясь, вышел в пустой коридор. Тяжесть артефактов в руках казалась неестественно огромной, словно он нес не шкатулку и семена, а кусок самой тибетской скалы. Ледяной воздух коридоров не остужал кожу. Пока он спускался в подземелья, в голове, точно зацикленная ониксовая меркаба, крутились цифры, углы заточки и запах горького тмина. Перед глазами все еще стояли синие омуты-глаза женщины, которая только что выпотрошила его самолюбие и бросила потроха на съедение собакам. Миновав последний поворот к своим покоям, он замер перед дверью. «Наверное, я сошёл с ума.»