Глава 4. Приемлемое количество конечностей и глаз.

Снейп вошел в Большой зал ровно в восемь утра. Ночь превратилась в изнурительный марафон по обломкам собственной гордости. Первые три часа он потратил на то, чтобы вымарать из блокнота многолетние выкладки по абиссии. Чернила ложились поверх аккуратного почерка жирными, злыми кляксами, превращая стройные теории в макулатуру. После он сорвался – достал с полки тома Мальоне, вчитывался в знакомые до каждой запятой абзацы, пытаясь сквозь безжизненный ритм текста услышать лишенный эмоций голос Рекорди. Теперь, когда фантом обрел плоть, обветренные губы и шрам на переносице, каждое слово в книгах ощущалось как удар кованным сапогом под дых. В каждой букве чувствовалось присутствие женщины, которая в одиночку резала убуров в Дагестане. В зале стоял невыносимый гул. Звон вилок о фарфор и детский смех казались ударами молота по наковальне. Рекорди уже сидела на своем месте, на её лице не было и следа ночного бдения. Она совсем не выглядела уставшей. Снейп невольно отметил перемену в её одежде: темно-фиолетовый свитер и синие широкие джинсы. Это вызвало мимолетное замешательство – с самого начала года он видел ее исключительно в бесформенных рубашках и брюках, которые больше походили на азкабанскую робу, чем на одежду профессора. Снейп занял место возле неё, игнорируя удивлённые взгляды коллег и завтрак, к которому не собирался прикасаться. — Почему в шестом томе вы настаиваете на введении сока абиссии в основу на сороковой минуте кипения, если его эфирные связи распадаются уже при шестидесяти градусах Цельсия? Рекорди медленно подняла взгляд от тарелки с яичницей, уставившись на его плечо. Она не ответила сразу, словно его голос был сложным фоновым шумом, требующим времени на расшифровку. Подняв кубок, она сделала глоток тыквенного сока. — Подайте бекон, — произнесла она, поставив сосуд на место. — Что? — Бекон, — повторила она, — Пожалуйста. Снейп, точно в трансе, пододвинул к ней тарелку. Подцепив широкую полоску бекона, Рекорди намотала её на зубцы вилки и обмакнула в жидкий яичный желток. Снейп наблюдал за тем, как она жуёт, не понимая, что в нем сейчас сильнее – глухое недоумение или закипающее бешенство. Эта женщина уничтожала остатки его выдержки, игнорируя вопрос мирового значения ради куска жареного мяса. — Перечитайте сноску о денатурации. Там всё указано. Измените угол помешивания на три градуса против часовой стрелки. Это компенсирует потерю тепла. — Я перечитал эту сноску четырежды, — прошипел он, — Денатурация на сороковой минуте превратит состав в инертную взвесь. Реакция не запустится без катализатора, который вы «забыли» упомянуть. — Вы не слушаете. Катализатор не нужен. Достаточно температурного шока. Резкое охлаждение на сорок первой минуте закрепит распад. — Охлаждение? В рецепте четко прописан стабильный нагрев до полного выпаривания. Любое падение температуры приведет к кристаллизации осадка. — Кристаллизация и нужна. Вы получите микрокристаллы соли абиссии, которые растворятся в крови пациента. Это обеспечит пролонгированный эффект. — Это обеспечит закупорку сосудов и мгновенную смерть от эмболии! Магия не терпит таких грубых перепадов в жидкой среде. — Организм терпит. Кровь сама выступит растворителем. Вы слишком боитесь отойти от стандартов Мунго. — Я не боюсь, я следую логике безопасности. Вы предлагаете вводить в живую систему неочищенный осадок. — Ну тогда бросьте туда любой хладагент, хоть жабросли, если вам так страшно. Вы что, пещерный человек, профессор? Я же сказала: считайте углы. Три градуса против часовой стрелки – и кристаллы будут меньше эритроцитов. Очередное сравнение с неандертальцем, брошенное между делом, вонзилось под ребра глубже любого проклятия. Снейп подался вперед, накрывая стол своей тенью. — Ваша вера в то, что геометрия способна заменить здравомыслие, Рекорди, граничит с патологией. Возможно, там, где вы привыкли практиковать, труп – это лишь досадная погрешность в расчетах, но здесь, в цивилизованном мире, принято учитывать, что человеческая кровь – это не чернила в журнале. Ваша гордыня сотрет вас в порошок быстрее, чем неверно заточенный кварц, и я не намерен… — Эй, Северус, полегче на поворотах! Ты сейчас скатерть прожжешь своим ядом. Снейп покосился на Грейвса, который внезапно приземлился по правую руку от Рекорди, по-свойски закидывая руку на спинку её стула. От него веяло утренним холодом квиддичного поля и бодрящей самоуверенностью. Он широко улыбнулся, обнажая свои тошнотворно-идеальные зубы. — С добрым утром, Трис! — Сайлас заглянул ей в лицо с невыносимым радушием, от которого у Снейпа начинал дергаться глаз, — Оставь ты его, с утра пораньше спорить с Северусом – это как пытаться перекричать соплохвоста. Только горло сорвешь. Куда приятнее обсудить погоду. Сегодня идеальный ветер для маневров, не находишь? — Мы разговариваем, Грейвс, — процедил Снейп, и его взгляд впился в ладонь Сайласа, лежащую слишком близко к плечу Рекорди, — Если ваше восприятие не ограничивается лишь траекторией полета бладжера, вы должны были заметить, что мы заняты обсуждением профессиональных вопросов. Сайлас усмехнулся, переводя взгляд с перекошенного лица Снейпа на неподвижную Беатриче, которая, казалось, пыталась слиться со стеной:— Да? Что-то за всё это время я ни разу не видел, чтобы вы с профессором Рекорди вообще разговаривали дольше пяти секунд. Ты обычно смотришь на неё так, будто хочешь продезинфицировать всё пространство в радиусе мили. С чего это вы внезапно подружились? — Подружились? — Снейп издал короткий, язвительный смешок, — Между мной и профессором Рекорди нет никакой дружбы. Обсуждение научных тем не делает нас приятелями. Тот факт, что приходится тратить время на объяснение ей элементарных вещей, лишь часть работы декана. Сайлас только хохотнул, ничуть не задетый этой тирадой: — Ну вот, Трис, видишь? — он снова повернулся к Беатриче, игнорируя багровеющее лицо Северуса, — Наш декан Слизерина в своём репертуаре. Рабочие моменты у него, надо же. Северус, ты скоро сам захлебнешься собственными прилагательными. Расслабься, съешь тост. Кстати, Трис... — он бесцеремонно окинул взглядом её свитер, и в его тоне промелькнуло нескрываемое мужское одобрение, — Тебе к лицу этот цвет. — Спасибо, профессор, — отозвалась Рекорди. Снейп подавил желание скривиться. Обращение «профессор» применительно к Грейвсу звучало как изощренное оскорбление всей академической системы Хогвартса. Этот загорелый верзила больше напоминал вышибалу из портового кабака, чем преподавателя. — Отрадно видеть, Грейвс, что ваш кругозор расширился дальше кожаных щитков и метлы, — процедил Снейп, вонзая вилку в яичницу с такой силой, будто на тарелке вместо неё лежала голова Сайласа, — Полагаю, следующим этапом вашего интеллектуального восхождения станет осознание того, что лесть – крайне дешевый инструмент для привлечения внимания коллеги, чей разум занят вещами поважнее облачности. — Брось, Северус, ты сегодня колючий, как куст иглопуха, — Сайлас добродушно отмахнулся, едва не задев локтем кубок Рекорди, который та тут же убрала подальше, — Просто утро хорошее. А ты сидишь тут, шипишь, как недожаренная сосиска. Трис, он всегда такой по утрам, или сегодня какой-то особенный выброс желчи? — Желчь – необходимый компонент для переваривания избыточной глупости, — парировал Снейп, — Но боюсь, в вашем случае, Сайлас, даже моих запасов не хватит, чтобы нейтрализовать этот фонтан неуёмной жизнерадостности. Вы не в раздевалке, и профессор Рекорди – не ваш загонщик, которому нужно поднимать боевой дух перед матчем. Грейвс лишь весело фыркнул, выхватывая с общей тарелки сырную палочку и обмакивая её в желток, почему-то из порции Рекорди: — Ты слишком много думаешь, друг. В этом твоя проблема. Иногда свитер – это просто свитер, а доброе слово – не заговор. — он с хрустом откусил половину палочки и продолжил с набитым ртом, — Расслабься, а то превратишься в камень, и нам придется вызывать Беатрис, чтобы она тебя расколдовала. — Профессор Рекорди, Сайлас. Ре-кор-ди, — Снейп выделил каждый слог, словно вбивал их Грейвсу прямо в черепушку, — Понимаю, что ваша фонетическая гибкость остановилась на уровне команд для загонщиков, но попытки превратить итальянское имя в это плоское «Беатрис» звучат ужасно. «Трис»? Вы серьезно? — Да ладно тебе, Северус, язык сломаешь об это ваше «че», — Грейвс беспечно махнул рукой, закидывая в рот вторую половину сырной палочки, — Ей, по-моему, вообще фиолетово, как я её называю. Она девушка простая, без этих ваших слизеринских церемоний. Правда же, Трис? Грейвс обернулся к ней, ожидая поддержки, но наткнулся взглядом лишь на пустой стул и недоеденный бекон. Снейп тоже осекся на полуслове. Рекорди исчезла. Они так увлеклись словесной дуэлью – один извергал пассивно-агрессивный яд, другой отбивался добродушным смехом, – что совершенно не заметили, как Рекорди, бесшумно, точно тень, выскользнула из-за стола. Сейчас её фигура уже почти скрылась за массивными дверями Большого зала. Она шла, ни разу не оглянувшись на спорящих коллег, словно их присутствие было для неё не более значимым, чем жужжание мухи в пустом кабинете. Снейп проводил её хмурым взглядом. Она ушла, оставив его наедине с этим жизнерадостным идиотом, и – что было гораздо хуже – унесла с собой ту искру напряжения, которая была единственным важным событием этого утра. — Удрала. Вечно она так делает, — Грейвс ничуть не расстроился. С самым будничным видом он пододвинул к себе оставленную тарелку и принялся доедать её бекон, словно это было вполне естественным продолжением их несостоявшегося разговора. Снейп, не скрывая брезгливого раздражения, закатил глаза. Вид Грейвса, с аппетитом поглощающего чужие объедки, стал последней каплей. Не проронив ни слова, он резко встал, взметнув полы черной мантии, и стремительно направился к выходу. Он вылетел в коридор, надеясь настичь темно-фиолетовое пятно её свитера. Рекорди была далеко впереди. Она двигалась быстро, ныряя в пролёты между готическими арками. Снейп почти перешел на бег, не заботясь о том, насколько нелепо выглядит его преследование со стороны. Дейдра Гримвейл выросла перед ним как из-под земли. Она едва не врезалась в него, тяжело дыша и вцепившись в ремешок своей сумки. — Сэр! — выпалила она, преграждая путь. — Кто-то умер? — Снейп даже не замедлил шаг, едва не сбив её с ног. — Нет, сэр, но на третьем этаже... — Потом, Гримвейл. Всё потом. Он отпихнул её с дороги, не глядя. Сейчас его горизонт сузился до одного-единственного фиолетового пятна. Снейп взлетел на лестницу Южной башни, где ступени закручивались крутой спиралью. Здесь эхо его шагов смешивалось с другим звуком – тихим шуршанием ботинок Беатриче. — Рекорди! — выкрикнул он. Она даже не замедлила темп, лишь бросила через плечо, не оборачиваясь: — У меня урок. — Но есть нюанс с осадком... — он рванулся вперед, преодолевая две ступени за раз, пытаясь ухватиться хотя бы за обрывок её внимания. — Я не справочник, профессор, — отрезала Беатриче. Она достигла площадки третьего этажа и на мгновение замерла в дверном проеме, вполоборота к нему, и на секунду в её глазах мелькнуло что-то, похожее на пренебрежение, — Вы же умный. Думайте. Она шагнула в тень коридора, и тяжелая дубовая дверь захлопнулась прямо перед его носом. Снейп замер на верхней ступени, сжимая перила до побеления костяшек. «Думайте.» Ну блеск.

***

Вечер в подземельях загустел до состояния кофейной гущи. Снейп сидел за столом, подперев голову рукой; в слабом свете единственной свечи сфера с семенами абиссии казалась вырванным глазом какого-то глубоководного существа. Голубоватые зерна продолжали свой ленивый, мертвый танец в вакууме стазиса. Он смотрел на них уже второй час, но так и не решился вскрыть сосуд. Блокнот на столе мозолил глаза. Страницы, исчерканные злыми, размашистыми линиями, хранили следы его ночного поражения. Снейп перевернул лист, возвращаясь к последней записи. Его собственный почерк, обычно каллиграфически четкий, острый, как скальпель, здесь выглядел рваным и неуверенным. Он вчитывался в формулы, которые еще вчера казались ему венцом зельеварческой мысли. Теперь же, после утреннего разговора в Большом зале, за каждой цифрой ему мерещилась тень Рекорди. «Думайте», — эхом отозвалось в голове. Снейп скрипнул зубами. Каждая его попытка обосновать стандартный температурный режим разбивалась о её теорию «контролируемой денатурации». Взгляд снова соскользнул на расчеты осадка. Если Рекорди права, и кристаллизация – это не побочный эффект, а цель, то вся его логика безопасности была не более чем трусостью пещерного человека, боящегося огня. Он перечитал абзац о введении сока абиссии на сороковой минуте. В пустом кабинете, пропахшем сушеными травами и старым деревом, Снейп чувствовал себя запертым внутри одного из её артефактов. Он знал, что ответ лежит на поверхности, зашифрованный в тех самых трех градусах против часовой стрелки, но признать это означало окончательно капитулировать перед разумом женщины, которая сегодня за завтраком предпочла его гениальности кусок жареного бекона. Сфера на столе продолжала мерцать, безмолвно издеваясь над его нерешительностью. Снейп резко отодвинул кресло, и скрежет ножек о камень в тишине подземелья рубанул по ушам. Он начал мерить кабинет шагами, стремительно разрезая душный воздух. В голове, точно шестерни в механизме Рекорди, проворачивались обрывки её фраз. Если абиссия – это спящая ярость, то сороковая минута – это момент её пробуждения через агонию. Он представил, как эфирные связи цветка лопаются под ударом температуры, точно струны, высвобождая не просто сок, а чистый импульс регенерации. Денатурация белка основы была не порчей состава, а созданием каркаса, на который эта ярость должна осесть. Без этого каркаса магия абиссии просто выжжет ткани пациента, не найдя опоры. Он понял: три градуса против часовой стрелки создавали вихревой поток, который дробил кристаллы в момент их рождения, не давая им слипнуться. Это было изящно. Он внезапно замер, ударил ладонью по столешнице и метнулся к креслу. Перо заскрипело по бумаге с яростной скоростью, высекая острые, ломаные буквы. Снейп выписывал формулу за формулой. Всё это перестало казаться ошибкой и превратилось в систему, в которой жизнь рождалась из контролируемого хаоса распада. Снейп поднял взгляд на часы над дверью. Семь часов вечера. В груди жгло от осознания того, что он собирается сделать. Это было за пределами его гордости, за границами всего, что он выстраивал десятилетиями. Он схватил блокнот и вылетел в коридор. Путь к кабинету Рекорди казался бесконечным подъемом на эшафот. Каждый шаг по каменным плитам отдавался в висках гулким «унизительно». Подниматься из прохладного мрака подземелий, чтобы признать правоту несуразной дикарки, было пыткой. Но жгучая необходимость бросить эти расчеты к её ногам, заставить её увидеть, что он понял, перевешивала любой позор. Он шел к ней, сжимая в руках доказательство того, что «пещерный человек» наконец-то отбросил палку-копалку и заглянул в самое сердце пламени.

***

Снейп дернул за массивную бронзовую ручку, но та не поддалась – замок ответил сопротивлением. По всему телу прокатилась волна сдавленного разочарования. Он точно знал расписание: уроков у Рекорди в семь вечера быть не могло, а её кабинет сейчас казался пустым склепом. В учительской её тоже не оказалось. Новалин Старбриз, завидев его, испуганно втянула голову в плечи и что-то пролепетала о «вечернем воздухе», но Северус даже не ответил, захлопнув дверь. Пойти прямо к её жилым покоям – значит признать поражение, расписаться в собственной одержимости и нарушить все мыслимые границы профессиональной дистанции. Это было не просто унизительно, это было сродни тому, как если бы он добровольно вложил свои руки в тиски, позволяя затянуть их до хруста костей ради единственного одобрительного взгляда. Проклиная себя, свою слабость и этот чертов «температурный шок», Снейп завернул за угол. Коридор, ведущий к комнатам профессора ЗоТИ, тонул в тенях. Он остановился перед дверью, чувствуя, как пульс бьет в ушах. Один короткий удар в дерево – и пути назад не будет. Он больше не сможет делать вид, что Рекорди – просто коллега со странностями. Собрав остатки воли в кулак, Снейп грубо постучал в дверь её комнаты, надеясь, что звук заглушит его собственное бешеное сердцебиение. Несколько секунд за дверью царила тишина. Затем замок щелкнул, и створка отворилась сама по себе, словно приглашая войти. Снейп замер на пороге, наткнувшись на Ризотто. Гончая стояла прямо в проеме, махая тяжелым хвостом с неуместным в этой ситуации гостеприимством. Снейп сделал шаг внутрь, и в тот же миг воздух рассек резкий, свистящий звук. Прямо в центр его груди, в идеально чистую ткань сюртука, прилетел тяжелый, горячий плевок. Снейп пошатнулся, едва не выронив блокнот. Гаспачо сидел на огромной, корявой ветке, вмонтированной прямо в каменную кладку стены. Сквернокрыл расправил крылья, громко клёкоча, будто смеялся над ним. Секрет мгновенно начал застывать на ткани, превращаясь в липкую смолу. — Прекрасно, — процедил Снейп сквозь зубы, глядя на пятно, — Вижу, манеры ваших домочадцев, Рекорди, эволюционируют параллельно вашим педагогическим успехам. Он поднял взгляд, выискивая в полумраке комнаты силуэт Рекорди, в то время как Ризотто продолжал дружелюбно тыкаться мокрым носом в его ладонь. Её голос послышался из спальни: — Гаспачо не жалует незваных гостей. Снейп, брезгливо дернув плечом, все же опустил ладонь на голову Ризотто. Шерсть гончей была жесткой, как проволока, тёплой и густой. Пес глухо заурчал, принимая ласку, пока Снейп, продолжая возмущенно шипеть под нос про «невоспитанных бестий» и «испорченную одежду», шел на звук голоса. Он замер в дверном проеме спальни, и заготовленный желчный монолог застрял в горле. Рекорди была там, но не в кресле и не за столом. Она лежала на спине прямо на журнальном столике, используя его узкую поверхность как жёсткий помост. На ней не было ни мантии, огромной рубашки, ни нового свитера – только короткие серые шорты и белый трикотажный топ. В руках она удерживала тяжелый металлический гриф с нанизанными по бокам дисками, медленно опуская его к своей груди, где ключицы выпирали, как обломки костей, а затем выталкивала его вверх. Мышцы на её руках перекатывались под кожей тонкими канатами. Она казалась каким-то странным механизмом, занятым бессмысленным и изнуряющим самоистязанием. Снейп наблюдал за её ритмом – подъем, фиксация, спуск – и чувствовал, как испаряются все его прорывные мысли одна за одной. — Вы решили превратить свои покои в пыточную камеру, Рекорди? — наконец хрипло выдавил он. Она не ответила, сосредоточенно совершая ещё один толчок. Снейп сглотнул, не в силах отвести взгляда от этого зрелища. Она была совсем не такой, какой он привык её видеть под ворохом безразмерных рубах и тяжёлой шерстью свитеров, но и не такой, какой видел её в обтягивающей водолазке в лесу. Хотя он, разумеется, никогда не позволял себе строить предположений на этот счёт, реальность ударила под дых. Её тело напоминало анатомический атлас, высеченный из белого мрамора и закалённый в огне. Тощий силуэт оказался обманчивым: под бледной кожей отчётливо виднелись крепкие мышцы. Живот, плоский и твёрдый, при каждом выдохе обнаруживал спартанский рельеф пресса, результат бесконечных марш-бросков и выживания на пределе. Шрамы, которые он видел на её лице, здесь процветали буйным цветом: рваные полосы на рёбрах, бледные пятна на плечах – летопись боли, превращённая в броню. Взгляд Снейпа соскользнул ниже, к талии, и зацепился за инородный блеск. В центре живота и чуть ниже, по бокам, в саму плоть были вживлены крошечные синие камни. Они мерцали при каждом её движении, точно искры абиссии, решившей прорасти сквозь человеческую кожу. Эти капли застывшего неба на фоне мертвенно-бледной, влажной от пота кожи выглядели варварски и вызывающе. Они приковывали внимание к тонкому шраму, уходящему под резинку шорт. Снейп с трудом протолкнул слова сквозь пересохшее горло: — Зачем вам магловский спорт, Рекорди? Она не остановилась. Гриф продолжал свой путь вверх и вниз, как маятник. Мышцы на её животе напрягались, заставляя синие камни дрожать. Лишь на очередном выдохе, когда сталь замерла в верхней точке, она ответила – коротко, не сбивая ритма: — Вы пришли сюда, чтобы спросить об этом? Взгляд Снейпа против воли зацепился за каплю пота, что медленно прочерчивала путь от впадины между её ключиц к самому краю белого топа. — Нет, — выдавил он. — Тогда что вы хотите? Ризотто проскользнул мимо Снейпа в спальню. Пес подошел к импровизированному помосту и потерся боком об обнаженное колено Беатриче, не обращая внимания на ходивший вверх-вниз металл, а затем пружинистым прыжком взлетел на кровать, по-хозяйски сминая покрывало. Снейп заставил себя отвести взгляд от блестящей кожи её шеи: — Я понял. Рекорди выполнила последний толчок, с грохотом бросила штангу на пол и медленно села. Её дыхание было частым, глубоким, белый топ промок и лип к ребрам, обнажая каждый изгиб тела. — Что поняли? — Угол, — Снейп шагнул в комнату, — Вы используете вращение потока не для смешивания, а для дробления. Шоковый распад на сороковой минуте... Он... Вы создаете в котле центрифугу, которая перемалывает структуру абиссии до состояния нано-кристаллов. Они не оседают, потому что их масса становится ничтожной по сравнению с поверхностным натяжением белка. То есть вы как бы... вы заставляете кровь пациента доваривать зелье внутри сосудов. Поэтому всё остальное неважно. Поэтому перегрев... перегрев невозможен. Рекорди протянула руку, и Ризотто пулей сорвался с кровати. Стянув зубами полотенце со спинки стула, он подбежал к хозяйке и вложил его прямо ей в ладонь. Она обтёрла шею и лицо, затем запустила пятерню в волосы, грубо зачесывая их назад. Открывшийся лоб со странным полукруглым шрамом сделал её лицо еще более резким, почти хищным. — Разве не то же самое я сказала вам утром? — спросила она, закидывая полотенце на плечо. — Вы говорили загадками, — ответил Снейп, пытаясь игнорировать, как от усталой хрипотцы в её голосе по позвоночнику пробежали мурашки. Ризотто уже снова был рядом, на этот раз с зажатой в челюстях флягой. Беатриче взяла её, сделала жадный глоток и вытерла рот тыльной стороной ладони, не заботясь о том, насколько грубо это выглядит. Влага осталась на её тонких, искусанных губах, поблескивая в свете ламп. — Мне казалось, я изъясняюсь весьма однозначно. — Да, но ваш метод полностью исключает стадию стабилизации. В классической школе это считается самоубийством. Обычно в таких составах используется хотя бы лунный камень, но... я пересчитал. Если заменить пассивное охлаждение на принудительную циркуляцию, можно не просто сократить время кристаллизации, можно... управлять вектором роста нано-частиц. Змеевик из красной меди может подойти. Вы понимаете? Регенерация перестанет быть хаотичным латанием дыр. Мы сможем задавать направление восстановлению тканей еще в котле. Антидот сможет... думать. Пока он торопливо вываливал на нее теории, родившиеся в бреду последних часов, Рекорди поднялась. Без видимых усилий, одной рукой, она перехватила край тяжелого журнального столика. Он с протяжным скрипом проехал по паркету, пока она оттаскивала его к окну. Снейп на мгновение осекся, наблюдая, как она рывком ставит массивную мебель на ребро, прислоняя к стене, чтобы освободить центр комнаты.  — Медь создаст токсичный налёт на кристаллах, — отрезала она, шагая к тяжёлому грифу на полу. Крепко ухватив его, она оторвала снаряд от пола и начала медленно сгибать руки в локтях, подтягивая штангу к плечам и плавно опуская её обратно. — Налёт можно растворить, если ввести в состав на стадии фильтрации слабый раствор лимонной кислоты или вытяжку из корня хрена, — Снейп заговорил быстрее, почти не осознавая, что взгляд намертво приклеен к тому, как проступают вены на её руках при каждом подъёме, — Если удержать всё как надо, медь останется инертной, а её магнитный след всё равно позволит направлять поток. Мы получим чистейший состав, понимаете? Без побочных реакций, без риска эмболии. Мы сможем восстанавливать нервные узлы за считанные часы. Это будет прорыв, Рекорди. Прямая стимуляция через медный резонанс исключит вероятность отторжения. Рекорди ничего не ответила, сосредоточенно двигаясь и глядя в пустоту перед собой. — Если использовать змеевик с золотым напылением, — продолжал он, сокращая дистанцию, — мы вообще избежим окисления, сохранив проводимость. Но медь дешевле и стабильнее в агрессивной среде. Вы сами писали в пятом томе о важности доступности ингредиентов. Так почему вы отрицаете металлы сейчас? Она продолжала поднимать и опускать штангу в полной тишине. — Вы молчите, потому что я прав? — Снейп почти перешел на шепот, — Или потому, что вы уже пробовали это и у вас не хватило чистоты реагентов? — Я молчу, потому что думаю, — отрезала она, не сбавляя темпа. Металл продолжал взлетать к её плечам и опускаться вниз. Снейп замолк, чувствуя себя нашкодившим щенком, которого оттащила за шкирку взрослая гончая. Прошло еще несколько минут, наполненных только тяжелым дыханием Беатриче и лязгом дисков на грифе. — Это имеет смысл, — наконец произнесла она, удерживая штангу в нижней точке на секунду, прежде чем снова согнуть руки, — Но вместо того, чтобы перегонять состав через змеевики и разбираться с налётом, можно просто отказаться от котла. Снейп моргнул. Мир зельеварения, стоявший на фундаменте из чугуна, меди и открытого огня, качнулся под его ногами. — От котла? — переспросил он, думая, не послышалось ли ему, — В каком смысле отказаться? — В самом прямом. Котёл дает грубый равномерный прогрев и давление стенок. В нашем случае нужна стерильная среда и прямой резонанс, — она опустила гриф, и на её бледном лбу выступила крупная капля пота. Снейп молчал. В голове с оглушительным звоном рушились многолетние надстройки из академических правил. Он открыл блокнот, глядя на свои записи, которые секунду назад казались вершиной его мастерства, а теперь выглядели как чертежи телеги рядом с портальным узлом. — Думаю, я откатываюсь обратно в стадию пещерного человека, Рекорди, — глухо произнес он, опуская блокнот. Беатриче плавно наклонилась, контролируя каждое движение, и беззвучно положила стальной гриф на пол. Она выпрямилась, попятилась к окну и села на подоконник, прислоняясь спиной к холодному стеклу. Сделав долгий глоток из фляги, она вытерла губы и посмотрела на дверной косяк рядом с лицом Снейпа. — Котёл будет нас ограничивать. Мы можем пойти вашим путём: использовать змеевики, медь, вводить лимонную кислоту для нейтрализации окислов. Но тогда мы получим многослойную реакцию. Каждое новое вещество в системе – это переменная, которая может выдать ошибку при контакте с кровью пациента. Вы хотите стабильности, но вводите в уравнение десяток катализаторов. Это нерационально, — она опустила взгляд на флягу в руке, наблюдая за игрой света на её стенке, — Имеет смысл отказаться от нагрева вовсе. Абиссия реагирует на давление и звук, а не на дрова под днищем. Если мы поместим основу непосредственно в инкубатор, в шкатулку, которую я вам дала, и создадим внутри резонансный контур... — она сделала короткую паузу, чертя пальцем по колену невидимую схему, — Мы можем вырастить структуру кристалла прямо внутри артефакта. Это будет чистый синтез, — она подняла голову и впервые открыто встретилась с ним взглядом, — Смотрите сами: в котле вы боретесь с гравитацией, которая тянет осадок вниз. В шкатулке за счёт мориона и оникса мы можем создать зону нулевой плотности. Кристаллы будут расти не как попало, а вдоль силовых линий серебряных нитей. Понимаете? Серебро будет направлять. Мы заменим медь серебром, потому что оно уже встроено в систему и не дает токсичных солей. Нам не нужно растворять налёт, потому что его не будет. Мы можем сделать так, чтобы структура абиссии сама впитывала в себя белок основы, превращаясь в живую ткань ещё до того, как попадёт в организм. Это исключит шок, исключит эмболию. Мы не будем варить зелье. Мы будем... создавать его в ингредиенте. Грубо говоря. Значит, можно попробовать соединить вашу теорию магнитного вектора с моей системой вакуумного роста. Но для этого вам придётся перестать думать, как зельевар и начать думать, как создатель среды. Снейп не чувствовал пола под своими ногами. Его сознание лихорадочно фиксировало каждое слово Беатриче, но за сухими техническими терминами он видел нечто пугающее и ослепительное. Она не вспоминала заученные параграфы и не цитировала собственные труды. Она строила эту безумную архитектуру прямо сейчас, на его глазах, выхватывая его сырые, неуклюжие, зыбкие предположения и переплавляя их в безупречные конструкции из логики и мастерства. В груди что-то оборвалось и рухнуло вниз, разливаясь по телу горячим восторгом, который он не испытывал с юности. Это было почти постыдное, щенячье упоение – слышать её «мы». Брошенное между делом местоимение связывало их крепче любых клятв. «Мы можем попробовать», «в нашем случае» – эти слова в её устах звучали как признание в любви к его разуму, как приглашение в запретную зону, где два бога решают, по каким законам завтра будет работать жизнь. Его пальцы, сжимающие блокнот, побелели; он ощущал, как каждый нерв оголяется, превращаясь в чувствительную антенну, ловящую только её голос, и то, как восхитительно она смотрела ему в глаза. Впервые за всё время их знакомства, не в шею, не на пуговицу, не за плечо – прямо в глаза! — Значит, я уже не пещерный человек? — хрипло спросил он, не узнавая собственный голос. Беатриче не ответила сразу. Она легко спрыгнула с подоконника и направилась к выходу из спальни, намеренно или случайно задев его плечом. Короткий контакт через тонкую ткань рубашки прошиб всё тело. Ему казалось, будто его мозг перегрелся и искрит, грозясь вот-вот отключиться насовсем. — Стоит мне так подумать, как вы снова им становитесь, — бросила она через плечо, не замедляя шага, — Пока не знаю. Снейп остался стоять, пригвожденный к месту скользящим касанием, и смотрел ей вслед, пока она шла в сторону кухни. Мягкий приглушенный свет гостиной выхватил её спину. Вдоль позвоночника тянулся ряд вытатуированных знаков. Руны мокмианского цикла – древние символы, предназначенные для удержания запредельных объемов энергии – были вбиты в её кожу льдисто-лазурным цветом, при ходьбе переливающимся нежным жемчужным отблеском. Руны выходили из-под трикотажа белого топа и змеились вниз, исчезая под резинкой шорт в районе крестца. Снейп двинулся следом за ней и вошел на кухню – тесную, неожиданно теплую комнату с угловым гарнитуром, где запах озона сменялся ароматом сушёных ягод и хлеба. — Что у вас на спине? — вопрос сорвался с губ прежде, чем он успел вернуть себе маску профессионального бесстрастия. Рекорди стояла спиной к нему, набирая воду в чайник. Снейп остановился в дверях. Помещение дышало нелепым уютом, который никак не получалось срастить с образом покрытой шрамами гениальной наёмницы, тягающей штангу на журнальном столике. В центре стоял круглый стол, накрытый вязаной скатертью – по-девичьи романтичная, самодельная вязка с аккуратными петлями. На ней стояла салфетница с тремя розовощекими котятами – настолько слащавая и милая, что он едва не скривился. Рядом возвышалась керамическая тарелка, выполненная в виде пышного розового цветка, на которой горой были навалены спелые яблоки. — Предохранители, — бросила она, ставя чайник на плиту, — Мэравельозо пытались манипулировать моей магией. Они заливали её в меня, как в пустой сосуд, пока я не начала лопаться. Эти знаки удерживают позвоночник. Без них мой собственный резонанс раздробил бы мне кости. Она открыла шкаф и извлекла оттуда разделочную доску в виде пузатого, улыбающегося медвежонка. Положив нелепый кусок дерева на вязаную скатерть, она достала нож. Снейп медленно опустился на стул, стараясь не задеть салфетницу с котятами. — Где вы набили её? — спросил он, — Сложно найти мага, способного работать с мокмианскими рунами без ошибок. Беатриче взяла одно яблоко из розовой миски-цветка, с хрустом разделяя плод пополам и принимаясь вырезать сердцевину. — В Мокме. Снейп нахмурился. Мокма — затерянное плато на границе Индии и Тибета, место, о котором в Европе ходили лишь смутные легенды как о территории, где магия всё ещё остаётся первичной, неразбавленной силой.  — Как вас занесло в Мокму? Беатриче начала нарезать половинку яблока. Ломтики выходили тонкими, ложась на улыбающуюся морду медвежонка ровным веером. — Я была в Индии на задании, — голос ее звучал монотонно, — Познакомилась с танцовщицей, беженкой из Мокмы. Она познакомила меня со своим братом. Он помог пересечь границу. Она отложила нож и сгребла нарезанные дольки в сторону. Взяв оставшуюся целой половину, она откусила большой кусок. Огрызок, мелкие коричневые семечки и обрезки кожуры она ссыпала на развернутую салфетку. Магия высокогорья, наемники и затерянные города в ее рассказе сплетались в нечто будничное, лишенное всякой романтики, и эта простота пугала его больше, чем если бы она начала описывать кровавые подробности. Она жила в мире, где границы пересекались ради выживания, а руны на позвоночнике были единственным, что не давало ей рассыпаться в пыль. — И какая она? — спросил Снейп, стараясь говорить как можно тише, будто слишком громкий звук мог разбить что-то тёплое и хрупкое, заполнившее пространство между ними. Беатриче отошла к шкафу, извлекая с полки фарфоровый чайник в виде крупного желудя, и поставила его на стол. Сняв крышку-плюску, она одним движением сгребла нарезанные дольки с доски-медвежонка внутрь. — Мокма? — она достала из баночки две палочки корицы и бросила их следом за яблоками, — Запашистая. С водопадами. Беатриче потянулась к плите и подцепила со столешницы увесистую жестяную банку. Крышка поддалась, высвобождая терпкий дух черного байхового листа. Она не пользовалась ложкой, просто запустила длинные пальцы внутрь, зачерпнула щепотку чая и небрежно бросила в зев керамического желудя. Следом распахнулся настенный шкафчик. Внутри, в тесном строю, висели полотняные мешочки, от которых веяло аптечным покоем и зноем сухих лугов. Беатриче действовала быстро: в чайник полетели две пружинистые веточки тимьяна, отозвавшиеся горьковатой свежестью, за ними – колючая звездочка гвоздики. Горсть сушеной липы, легкой и невесомой, рассыпалась по поверхности темных листьев, наполняя кухню медовым, тягучим ароматом лета. Чайник на плите зашелся в захлебывающемся, пронзительном свисте. Беатриче сняла его с огня, и свист оборвался, сменившись утробным клокотанием кипятка. Она наклонила носик, и струя кипятка с шумом ворвалась в желудь, заставляя травы и пряности пуститься в хоровод. Пар, плотный и душистый, мгновенно окутал её лицо, смягчая острые черты. Она накрыла чайник фарфоровой крышкой. Снейп перевёл взгляд с её лица на нелепую салфетницу. Реальность расходилась по швам: он ожидал увидеть здесь спартанскую аскезу, холодные казарменные стены, голые полки и запах разрушительных зелий, но наткнулся на вязаную скатерть, фарфоровый жёлудь и медвежат. Видеть Рану Мальоне, одну из величайших ведьм века, в окружении розовых котят было трудно; это вызывало в груди странный зуд. Беатриче взяла салфетку, на которой горой высились яблочные огрызки и семечки, и перенесла её на широкий подоконник, укрытый вязаным клетчатым пледом в разных оттенках зелёного. Она коротко прищёлкнула языком. Из глубины гостиной тут же донеслось тяжёлое хлопанье крыльев, а следом спешное цоканье когтей по полу. Гаспачо вошёл в кухню вразвалку, смешно покачиваясь, точно старый пират. Сделав пару шагов, сквернокрыл резко оттолкнулся от пола и взлетел на подоконник. Птица немедленно принялась за угощение, с жадным хрустом вскрывая яблочные косточки клювом. Беатриче ласково погладила его по всклокоченным перьям. Образ Беатриче Рекорди, который Снейп кое-как собрал в голове из тех жалких крупиц информации, что он знал о ней, снова трескался и грозил рассыпаться. Перед ним была женщина, способная выпотрошить монстра и тут же заварить чай с липой. Он не успел решить, какая из её ипостасей пугает его больше, когда сверху, прямо над дверным проемом, раздался отчетливый шорох когтей. Снейп вскинул голову. В густой тени под самым потолком колыхнулось нечто черное. Из угла на него смотрело существо, вышедшее из самых диких закоулков скандинавских легенд. Это была химера размером с откормленного мейн-куна, но на этом сходство с кошачьими заканчивалось. Густая смоляная шерсть стояла дыбом, три пары лап – шесть костистых конечностей с острыми, загнутыми когтями – позволяли ей висеть на вертикальной поверхности так же легко, как мухе. Взгляд наткнулся на её морду: вытянутая, хищная, увенчанная длинными ушами-локаторами. Но по-настоящему его пробрал холод, когда тварь по очереди моргнула всеми четырьмя глазами. Четыре ярко-желтых, светящихся изнутри линзы сфокусировались на нем, прожигая насквозь. Химера приоткрыла пасть, демонстрируя три ряда мелких и острых, как иглы, зубов, и издала низкий гул, от которого задрожал фарфоровый желудь на столе. Северус ощутил, как по загривку пробежала волна мурашек. Эринийская гончая поддавалась дрессировке, сквернокрыл мог разве что заплевать до смерти, но эта тварь не походила ни на одного из них. Содержать в жилых покоях шестиногую горную химеру – это было за гранью безумия, даже для Рекорди. — Вижу, ваша коллекция ошибок природы не ограничивается рогатым горлопаном и псом-переростком, — Снейп медленно отвел взгляд от потолка, впиваясь им в Беатриче, — Рекорди, вы превратили свои покои в паноптикум или планируете открыть филиал Лютного переулка прямо над моей головой? Вы вообще в курсе, что в приличном обществе шестиногих химер принято либо истреблять на месте, либо, по крайней мере, не приглашать их к чаепитию? Беатриче и бровью не повела. — Это Польпетта. Она сделала пару шагов к двери и просто протянула руки вверх. Химера, только что выглядевшая как порождение кошмара, мгновенно отцепилась от потолка и живым тяжелым комом рухнула вниз, прямо в её объятия. Все шесть лап с втянутыми когтями мягко обхватили Беатриче, а длинная морда уткнулась ей в шею. Существо зашлось в оглушительном мурлыканье, которое больше напоминало рокот небольшого двигателя. Тварь ластилась, извиваясь всем телом и зажмурив четыре желтых глаза от явного удовольствия, точно самый обыкновенный, крошечный котенок. — О, отлично... — процедил Снейп, кривя губы в усмешке, — Какое трогательное единение. Полагаю, следующим пунктом программы станет дрессированный мантикор, который будет приносить вам тапочки? Или вы коллекционируете исключительно тех тварей, чьё количество конечностей и глаз не укладывается в рамки школьного учебника? — Нет, — Беатриче погладила мурчащую Польпетту по спине, — ведь у вас количество конечностей и глаз вполне приемлемое. Улыбка тут же испарилась с его лица. Фраза, брошенная с абсолютной невозмутимостью и той самой убийственной прямотой, которую он знал по её трактатам, ударила под дых. Он уставился на неё, пытаясь найти в её лице хоть тень иронии или намёк на игру, но увидел лишь всё ту же маску отрешённости. Польпетта в её руках продолжала трястись от мурлыканья. "Хороша", — пронеслось в голове Снейпа. Горькое, отравленное признание, которое он тут же подавил, возвращаясь к своему привычному амплуа. — Что это значит – Польпетта? Беатриче наклонилась, позволяя химере соскользнуть с её рук на пол, и направилась к настенному шкафчику, тут же его открывая. — Это значит... — она задумалась, подбирая подходящее английское слово, — «Тефтелька». Снейп издал звук, средний между смешком и кашлем: — Тефтелька? Рекорди, вы либо обладаете поистине извращенным чувством юмора, либо ваше воображение капитулировало перед первым же блюдом из итальянской поваренной книги. Называть шестиногое исчадие ада в честь мясного шарика... Удивительно, как эта «тефтелька» еще не откусила вам голову в знак протеста против столь вопиющей гастрономической фамильярности. Ничего не ответив, Беатриче поставила на стол две кружки, и даже они в этой комнате были издевательски-очаровательными. Для себя она взяла высокую кружку цвета весеннего неба, на стенках которой были вылеплены пухлые, сахарно-белые облака. Снейпу же она пододвинула кружку в форме свернувшейся клубом лисицы. Рельефная рыжая морда с хитрым прищуром смотрела прямо на него, а пушистый хвост, обогнув керамическое тело зверя, выгибался кольцом, формируя ручку. Беатриче подняла фарфоровый жёлудь и наклонила, каряя струйка чая полилась с тихим журчанием. Над столом поплыл аромат, густой и многослойный, способный вытеснить из памяти десятилетия запаха подвальной плесени. Это была бархатистая подложка черного чая, в которую вплелись дерзкие искры тимьяна и пряный, колючий дух гвоздики. Корица отдавала свое древесное тепло, но над всем этим доминировала липа – её медовая, солнечная сладость окутывала специи, превращая напиток в жидкое золото. Пар поднимался от лисьей морды и керамических облаков тяжелыми, душистыми клубами, в которых запах свежего яблока смешивался с ароматом костра в Запретном лесу и далеких, заснеженных гор Мокмы. Северус осторожно обхватил пальцами теплый лисий хвост и поднес кружку к лицу. Аромат липового цвета и терпкой корицы ударил в ноздри, и он едва было не улыбнулся, но одёрнул себя. — Где вы взяли её? — спросил он, ненавидя, как мягко прозвучал его голос. Беатриче отодвинула стул. Она села не напротив него, избегая прямого зрительного контакта, а чуть по диагонали. По-детски подтянув одну ногу к груди и обхватив колено рукой, она прижалась плечом к спинке стула. — Кого? — Польпетту. Беатриче сделала глоток, над краем керамики блеснули её огромные синие глаза. Она перевела взгляд на пол, где химера, свернувшись черным шелковистым жгутом, самозабвенно мурчала, скребя когтями по её щиколотке. — Она попалась в мой капкан для фазана, когда была совсем маленькой, — она произнесла это так тихо, будто выдавала государственную тайну, — Скандинавия, глухие леса. Я искала еду, а нашла её. Она так орала... — она на мгновение замолкла, и шрам на её губе дернулся, — Я забрала её к себе, потому что мне было стыдно. У неё была раздроблена лапа, третья слева. Химеры не прощают боли, но Польпетта... она просто не знала, что люди могут быть другими. Я лечила её два месяца. — Сколько ей лет? — Снейп невольно подался вперед, опираясь локтем на стол. — Пять, — ответила Беатриче. — Она еще подросток. В горах они живут до восьмидесяти, если их не находят магические браконьеры. Она снова отпила чай, и пар на мгновение скрыл её лицо. Польпетта в ответ на голос хозяйки приоткрыла все четыре желтых глаза. — А остальные? — его взгляд скользнул к выходу из кухни, где в тенях гостиной, у камина угадывался массивный силуэт гончей. Беатриче пожала плечами: — Ризотто я нашла во Франции, в лесу. Не знаю точно, как он там оказался, но неподалёку я видела лагерь каравана. Должно быть, удрал от торговцев. Он был ещё щенком. Лапы у него на каждом шагу заплетались. Торгаши не любят эринийских гончих: слишком сложно удержать в клетке. Она сделала еще один глоток. — А птица? — Северус невольно посмотрел на подоконник, где Гаспачо, вдоволь угостившись, втянул шею и закрыл глаза. — Я уже говорила. В Сибири. — она положила подбородок на колено, становясь еще более компактной и острой, — В деревне. Он запутался в сетях на чердаке заброшенного амбара. Верещал так, что распугал всех окрестных домовых. — Вы почти везде бывали... — Снейп медленно обвел взглядом кухню, словно пытаясь сопоставить географический масштаб её странствий с теснотой этого помещения, — Как вы общались с людьми? Или помимо зельеварения и артефакторики, вы ещё и гениальный полиглот? Беатриче поставила кружку на вязаную скатерть. — Нет. Она откинула волосы назад, открывая уши. В бледных хрящах, точно впаянные в плоть, тускло мерцали перламутровые серьги-шарики. Прежде чем Снейп успел спросить, что это за материал, Беатриче высунула язык. На розовой мышце влажно блеснул точно такой же маленький шар. Северус замер, не в силах отвести взгляда от инородного предмета. В тусклом свете кухни жемчужный блеск казался живым. — Мы общаемся с помощью этого. — Мы? — переспросил Снейп. — Гильдийцы. Она обхватила кружку двумя руками, грея ладони, и сделала глоток. Снейп смотрел на её профиль, на острый нос-клюв и шрам на губе, осознавая, что за каждой деталью её облика скрываются чары, о которых в Хогвартсе не слышали. — Никогда не слышал о подобном инструменте. — Гильдия не распространяется о своих инструментах. — Конечно. И это работает как переводчик? — Вроде того. Передает не слова, а концепции. Образы. Смыслы. — Как это называется? — Снейп наклонился ещё ближе, увлеченный новой деталью её анатомии. — Триада Мортейна. Но мы называем это «языколом». — Почему? — Когда только начинаешь использовать, он искрит. Прямо в нервные окончания. Замыкания при попытке мозга сопоставить чужой образ с родной фонетикой. Это больно. Первые полгода кажется, что ты жуешь раскаленную проволоку. «Даже на языке у неё шрамы», — эта мысль обожгла Снейпа, оставляя во рту привкус золы. Он опустил взгляд на её тонкие губы, пытаясь представить ту искрящую боль, которую она добровольно приняла ради возможности понимать чужаков. — А камни на вашем животе... — он запнулся, голос стал тише, — это тоже инструмент Гильдии? Беатриче покачала головой: — Нет. Это я сделала сама. — Для чего? — Азурит в пупке – чтобы впитывал магические разряды. По бокам гематиты – для ослабления боли. — Магические разряды от внешних атак? На случай нападения? — Нет. После ритуалов Мэравельозо у меня приступы. Во рту у него пересохло. — Какие приступы? Беатриче опустила голову, почёсывая за ухом Польпетту, положившую голову и переднюю пару лап на её колено: — Ожоги и шрамы болят. Кости ломит, словно их вырывают, — голос у неё был ровным и холодным, — Иногда так больно, что хочется череп об стену расколоть. Гематиты немного гасят этот шум. Азурит забирает излишки резонанса от рун на спине. Без них я бы давно выгорела. Снейп непроизвольно сжал пальцы на ручке кружки, вспоминая свои четыре месяца в больнице Святого Мунго. Чистенькая палата, стерильно-белые простыни, дружелюбные медсёстры, которые приносили ему обезболивающие отвары по первому требованию. Он вспомнил, как язвительно и мелочно жаловался на «унизительные» процедуры и бесконечные, раздражающие визиты Поттера с его шумной шайкой. На фоне Беатриче эта картина выглядела карикатурно. Пока он нежился на больничной койке, восстанавливая силы под присмотром лучших целителей Британии, эта женщина, вероятно, сидела в какой-нибудь продуваемой палатке посреди сырого леса. Одна. Без обезболивания и сочувствия. Он представил, как её длинные, искусанные пальцы, дрожа от боли, вгоняют камни в собственную плоть, чтобы хоть как-то заглушить крик изувеченных костей. Она сама себе была и хирургом, и палачом, и пациентом, вгрызаясь в жизнь зубами, пока он дискутировал с Грейнджер о качестве больничного питания. — Вы делали это сами, — не спросил, а констатировал он, — В полевых условиях. Беатриче лишь коротко кивнула, отпивая чай. В кухню вразвалку вошел Ризотто, держа в зубах нечто несуразное – вязаную игрушку в виде ягненка из ярко-бирюзовой пряжи. Пес замер, переводя тяжелый взгляд со Снейпа на Беатриче, словно оценивая обстановку. Убедившись, что угрозы нет, он с грузным вздохом обрушился на пол, по-хозяйски подмяв лапой бирюзовое тельце. Снейп завороженно смотрел, как страшные когти гончей утопают в мягких петлях самодельной вязки. — Полагаю, вы купили это в какой-нибудь лавке магических курьезов для эксцентричных владельцев псов? — выдавил он, пытаясь вернуть голосу привычную язвительность. — Нет, — Беатриче сделала глоток чая, наблюдая, как Ризотто поудобнее устраивает голову на ягненке, — Я связала его на прошлое Рождество. Но он с ним не играет. Только спит и никому не дает. Чуть не подрался с Польпеттой один раз, когда она попыталась затащить его на потолок. — Никогда бы не подумал, что вы вяжете, — произнес он, в воображении образ наемницы, вживляющей камни в живот, никак не желал склеиваться с женщиной, методично пересчитывающей петли бирюзовой шерсти. — Бабушка научила. Снейп невольно представил Олимпию Мэравельозо – монументальную и жестокую женщину, чей портрет он видел в "Пророке". Но образ высокомерной аристократки с ледяным взглядом рассыпался, не желая соединяться с бирюзовым ягнёнком и самодельной скатертью. Речь шла о другой женщине, точно. Северус промолчал. Он сам был не из тех, кто впускает посторонних в пыльные шкафы своего семейного прошлого, и уважал это право на тишину в других. Беатриче неподвижно смотрела, как Ризотто прикрыл глаза, уткнувшись носом в шерстяной бок игрушки. Внезапно она перевела взгляд на Снейпа. — Вы посадили абиссию? Вздохнув, Снейп потянулся к фарфоровому жёлудю и поднял его. Тонкая струйка чая, пахнущая липой и корицей, наполнила сперва облачную кружку Беатриче, затем его собственную, лисью. Он тянул время, слушая, как Гаспачо на подоконнике чистит клюв о камень. — Нет, — наконец признался он, опуская чайник на вязаную скатерть. Признание далось тяжело. В этом коротком слове была вся его суточная неуверенность, страх испортить идеальную систему, которую она ему доверила, и томительное возбуждение, которое не давало сосредоточиться на процессе. Он, мастер зелий, пасовал перед синим ящиком, словно мальчишка перед закрытой дверью в кабинет директора. — Почему? — Беатриче не сдвинулась с места, но Снейп почувствовал, как её взгляд стал тяжелее. Он молчал, глядя, как пар от чая оседает мелкими каплями на рыжей морде лисицы — Я не знаю, — наконец выдавил он, понимая, насколько жалко и фальшиво это звучит. — Думаю, знаете, — отрезала она. Снейп сделал глоток. Горячая жидкость, пропитанная медом и пряностями, обожгла язык, но не принесла облегчения. Он поставил кружку на стол и поднял голову. — Я не справлюсь с ней, — произнес он, глядя прямо в синие колодцы её глаз. — Вы так считаете? — Беатриче чуть наклонила голову, и прядь волос скользнула по её острой скуле, закрывая один из шрамов. — Да. — Почему? Он тяжело и раздражённо вздохнул: — Я пещерный человек. — И что с того? — Разве пещерный человек способен на такое? — он кивнул в сторону двери, за которой в его подземельях ждал синий ящик из лунного тиссовика, — Вы доверили мне систему, которая не прощает ни секунды замешательства. Один неверный вдох, одна ошибка в резонансе – и всё превратится в пыль. Я не привык работать с тем, что требует от меня... — он запнулся, подбирая слово, — веры в невозможное. Беатриче сделала еще один глоток чая. Облачная кружка скрыла её лицо, оставив только немигающий синий взгляд, направленный прямо ему в душу. — Вы способны, — отрезала она, когда фарфор вернулся на стол. В её голосе он не услышал ни поддержки, ни утешения. Это был сухой расчет. Она не уговаривала его, просто фиксировала потенциал инструмента, коим в данный момент считала Северуса Снейпа. Вероятно, для неё он был такой же частью системы, как оникс или серебряная нить. И это ледяное доверие, основанное не на симпатии, а на логике, было сильнее, чем любая лесть. К скулам прилил предательский, обжигающий жар, который невозможно было списать на пар от чая. Он резко отвел взгляд, уставившись на лисью морду своей кружки и судорожно сжимая ручку. Лишенное всяких экивоков признание его ценности ударило хлеще, чем Авада Кедавра. Внутри всё перепуталось и сжалось в тугой узел. Он вдруг ощутил себя до нелепого уязвимым, словно из-под его безупречной черной мантии внезапно выставили напоказ нечто глубоко личное и неокрепшее. Его движения стали скованными, почти неловкими; он поймал себя на том, что боится сделать лишний вдох или шевельнуть рукой, чтобы не разрушить хрупкую тишину кухни. Он сделал глоток, но не чувствовал вкуса чая. Это было постыдное, полузабытое смятение перед тем, как легко и просто она сократила между ними дистанцию, выставив его нагим перед его собственным сомнением. Он чувствовал, как его хваленая выдержка идет трещинами, а в груди расцветает нечто горячее и глупое, заставляя его сердце биться чаще. Как второкурсник, которому улыбнулась красивая девочка. Снейп сидел неподвижно, надеясь, что полумрак кухни скроет багрянец на его лице, и втайне молил, чтобы Беатриче не начала объяснять, на чем именно основана её вера в него. Они лишь сказала: — Посадите абиссию, когда вернётесь к себе. Снейп молча кивнул. Он не доверял своему голосу, опасаясь, что тот прозвучит слишком мягко или, наоборот, чересчур резко. Он сделал еще один глоток чая, позволяя горячей пряной жидкости унять дрожь в руках. Польпетта, издав утробный звук, отдалённо напоминающий мяуканье, подошла к Ризотто. Грозная гончая даже не открыла глаз, лишь едва заметно шевельнув ухом. Химера улеглась рядом, тесно прижавшись к нему, и со вздохом уложила голову ему на загривок. В кухне воцарилась тишина. Снейп смотрел на клубок из двух хищных тварей, на бирюзового ягненка, зажатого между ними, и на женщину, которая сидела напротив него с подтянутой к груди ногой. Он допивал свой чай, думая о шкатулке в подземельях. И эти мысли не пугали его.