Глава 5. Та ещё штучка.

Ливень колотил в высокие окна учительской, затягивая шотландские холмы мутной белесой пеленой. В помещении было прохладно, пробивающийся сквозь сизые облака свет делал лица коллег землистыми. Снейп сидел за своим столом, методично расправляясь с тестами четвертого курса Когтеврана. Работа Инары Скайлар удивила. Девчонка, обычно витавшая в облаках, на этот раз выдала на редкость точный расчет времени выдержки корня мандрагоры. Она не просто переписала учебник, а указала точку кипения, при которой сок начинает горчить и блокировать действие остальных ингредиентов. Снейп на секунду замешкался, глядя на ровные строчки, и размашисто вывел «Выше ожидаемого». Для Скайлар это был потолок. — Нет, это просто неслыханно! — Минерва швырнула на свой стол «Ежедневный пророк», едва не опрокинув чашку с чаем, — Итан Блэквидж раздает интервью направо и налево. В этой вшивой газетёнке он заявляет, что Хогвартс – «пыльное гетто», а его исключили из-за личной неприязни декана. Снейп даже не поднял головы. Он обмакнул перо в чернильницу и взял из стопки следующий пергамент. — У юного мистера Блэквиджа всегда была избирательная память, — процедил он, — Впрочем, пресса любит мучеников, особенно если те не обременены интеллектом. — Блэквиджа после того случая с Кэти Корвин не принимают ни в одно приличное заведение, — подала голос Изольда Фрост, не поднимая головы от своего журнала и продолжая выводить безупречно ровные цифры, напоминающие строй солдат, — Моя знакомая из Шармбатона писала, что всё семейство в полном составе заявлялось к их новому директору. Привезли какой-то вызывающе дорогой подарок, пытались купить место, но получили от ворот поворот. Месье Бельроуз, при всех его особенностях, мусор в стенах своей школы не терпит. Снейп вытащил из стопки пергамент Крессиды Вайлдвуд. От этой девицы он ждал если не блеска, то хотя бы отсутствия глупых ошибок – её фамилия обычно гарантировала определенный уровень прилежания. Но, пробежав глазами по первым строкам, он ощутил только раздражение. Крессида запуталась в элементарных свойствах толченых змеиных зубов, превратив потенциально сильное зелье в бесполезную жижу. Он рассчитывал, что она хотя бы попытается проанализировать реакцию осадка, но Вайлдвуд просто процитировала методичку, причем с ошибкой в пропорциях. Разочарование. Снейп коротким движением поставил «У», чуть не порвав бумагу. — Блэквиджам стоит потратить эти деньги на адвокатов, а не на взятки, — добавил он, отбрасывая работу Вайлдвуд в сторону, — Если Итан продолжит в том же духе, интервью он будет давать уже из Азкабана. Там его талант выставлять себя жертвой оценят по достоинству. — Разве в Шармбатоне новый директор? — Офелия Торнфилд замерла с расчёской в руках, заправляя пышный локон за козье ухо. — Да, Флориан Бельроуз. Занял должность в начале этого года, — Минерва отложила газету, потирая переносицу. — Почему же ушла мадам Максим? — Не знаю подробностей, милая. Кажется, французское министерство предложило ей какой-то важный пост. — Международный корпус по связям с магическими расами, — вклинилась Фрост, — Ей предложили его возглавить. Официальное назначение было в прошлом месяце. — Из-за её родства с великанами? — переспросила Торнфилд с нескрываемым любопытством. — Думаю, да. В нынешних обстоятельствах министерству выгоднее иметь на этом посту кого-то, кто знает предмет изнутри, а не теоретика из кабинета. К тому же, Бельроуз – блестящий администратор, Шармбатону давно была нужна твердая рука, а не... широкие жесты. — Впервые слышу об этом Бельроузе... — Он один из создателей Поющего Розария, — раздался голос Харгроува из угла. Колдомедик сидел, откинув голову на спинку кресла и прикрыв глаза, — Бельроуз выстроил там акустическую систему на резонирующих кристаллах. Сад поет, когда через него проходит ветер. В Шармбатоне теперь будет много музыки... — О, неужели? Значит, он из этих... эстетов-перфекционистов? Снейп скривился, выводя на полях работы Персиваля Дагона «Тролль». Эстетика французских садов интересовала его в последнюю очередь. Он оторвался от пергаментов и поднял взгляд на стол напротив. Беатриче сидела в своей привычной позе, подтянув ногу к груди и положив подбородок на колено. На ней был мохеровый свитер глубокого малахитового цвета, в котором раньше он её не видел. Она наконец убрала волосы: верхние пряди были собраны на затылке и проткнуты карандашом. Прическа была небрежной, явно сделанной на бегу, но всё равно шла ей больше, чем распущенные пакли – открылась шея, острые скулы и точёная челюсть, и, хотя рваная челка все еще лезла в глаза, это выглядело на удивление симпатично. Аметистовые чётки лениво перекатывались в её руке, скользя между пальцев и по запястью. Дверь в учительскую распахнулась, впуская Грейвса, а вместе с ним запах мокрой травы и холодный сквозняк. Сайлас выглядел так, будто только что вынырнул из Черного озера; с его тренировочной мантии ручьями стекала вода, оставляя на полу маленькие лужицы. — Добрый день! — пробасил он, — Если кто-то из вас планировал прогулку, советую захватить лодку. Там наверху не дождь, а сплошная стена воды, бладжера не видно на расстоянии вытянутой руки! Он принялся на ходу стягивать перчатки, расплескивая вокруг себя капли. — Сайлас, вы зальете мне все нумерологические таблицы, — поморщилась Фрост, демонстративно отодвигая бумаги от края стола, — Неужели нельзя было оставить это снаряжение в раздевалке? — Бросьте, профессор, пара капель никого не убьет, — Грейвс ослепительно улыбнулся и, проходя мимо Торнфилд, легонько подтолкнул её плечом, — Офелия, твои когтевранцы сегодня чуть не смылись в водостоки, пришлось вылавливать их чарами левитации. — О... они в порядке? Никто не простудился? — Живы-здоровы, только злы как черти, — Грейвс хохотнул, встряхивая головой, будто отряхивающаяся от воды собака. Брызги полетели в сторону Снейпа, и он цокнул языком, сгребая стопку с проверенными работами ближе к себе: — Ваше присутствие в этой комнате уже само по себе является природным бедствием, не нужно дополнять его наводнением. Грейвс замер, глядя на него так, будто Снейп был сложной головоломкой, ответ на которую вертелся на кончике языка. Секунда, вторая – и лицо Грейвса просияло привычной улыбкой. — Северус, дружище, ты-то мне и нужен! — Брысь от моего стола. Если от вашего энтузиазма промокнут контрольные работы, я натравлю на вас толпу когтевранцев. И будете лично объяснять каждому, почему у них нет итоговой оценки за раздел из-за чьей-то неспособности вовремя сменить аммуницию. — Мне нужен кто-то в пару для дуэльного клуба вечером, — Грейвс по-хозяйски оперся кулаками на его стол, — Только для демонстрации, Северус, мы просто... — Чёрта с два, — перебил Снейп, — Ищите другого бедолагу. У меня нет ни малейшего желания тратить вечер на то, чтобы уворачиваться от ваших выпадов на потеху первокурсникам. Грейвс не обиделся. Он стоял перед ним ещё несколько секунд, разглядывая кляксу на пергаменте, затем в три широких шага пересек комнату, направляясь к Рекорди. Бесцеремонно привалившись бедрами к краю её стола и совсем не заботясь о личном пространстве, он наклонился, заглядывая ей в лицо. — Поможешь, Трис? Беатриче несколько секунд неподвижно смотрела в пустоту перед собой, затем медленно опустила глаза на его руку: — Нужно будет использовать палочку? — Конечно, а как иначе? Это же дуэльный клуб, Трис. Покажем им классику. Она тут же отвернулась, возвращаясь к изучению серого пейзажа за окном: — Тогда без меня. Грейвс осекся, улыбка на мгновение сползла с его лица. На мгновение он озадаченно замолчал. — Хотя, ты знаешь... — он снова улыбнулся, — Думаю, студентам будет полезно понаблюдать и за беспалочковой магией. Даже очень полезно! Это же высший пилотаж, разве нет? — Ладно, — бросила она, не глядя на него, — Когда? Губы Грейвса растянулись в такой широкой улыбке, словно он только что поймал снитч в финале чемпионата мира по квиддичу: — Перед ужином, часиков в пять! В Большом зале, я уже договорился с Филчем, чтобы он расчистил помост. — Хорошо. Грейвс, довольный собой, подмигнул растерянной Минерве и направился к выходу, оставляя за собой мокрые следы. Снейп влепил Стиву Орлоку «Тролля», не читая его работу. Она согласилась. Согласилась на этот цирк с Грейвсом, на глазах у всей школы, зная, что тот будет лезть из кожи вон, чтобы произвести впечатление. Он мельком мазнул взглядом по её силуэту. Она всё ещё смотрела в окно, перебирая чётки. Клац-клац-клац. Пять часов вечера теперь маячили в его графике как катастрофа, которую он, разумеется, не собирался пропускать.

***

К пяти часам Большой зал забился до отказа. Гул сотен голосов, запертый в каменном мешке стен, бил по ушам не хуже оглушающего заклятия. Студенты облепили столы, вытягивая шеи; гриффиндорцы сгрудились у самого края помоста, образуя живое кольцо из черных мантий. Снейп стоял ближе всех, скрестив руки на груди. Дождь за окнами все еще не унимался. Сайлас уже занял центр помоста. Он успел сменить промокшую одежду на сухую тренировочную экипировку: кожаный жилет поверх серой рубашки с закатанными рукавами. Он выглядел чересчур бодрым, расхаживая по доскам и вертя в пальцах палочку. — Внимание, разини! Сегодня вместо того, чтобы мучить вас теорией, мы покажем, как магия работает в поле. Никаких учебников и заученных пассов. Профессор Рекорди согласилась продемонстрировать вам прикладную защиту. Раздались аплодисменты и восторженный свист – толпа старшекурсников приветствовала любимого преподавателя большинства студентов. Он ослепительно улыбнулся, принимая это как должное. — Северус, — Грейвс обернулся, выискивая Снейпа взглядом, — Присмотришь за нами? Полагаю, твои комментарии будут полезны, если мы решим увлечься и разнести тут пару столов. Снейп лишь хмыкнул. Весь этот балаган напоминал дешевое шоу для туристов, где вместо серьезной дисциплины студентам скармливали эффектные позы и бодрые выкрики. Грейвс с упоением разыгрывал роль народного любимца, превращая дуэль в ярмарочное представление, и одна мысль о том, что в этот цирк втянут Рекорди, заставляла Снейпа до боли сжимать зубы. Выставлять женщину с её прошлым на потеху толпе недорослей было верхом скудоумия, и он едва сдерживался, чтобы не высказать Грейвсу всё, что он думает о его педагогических талантах и неуёмном артистизме. — Сэр! — выкрикнул кто-то из пуффендуйцев, перевешиваясь через край помоста, — А правда, что профессор Рекорди может обезоружить без палочки? — Она может обезоружить тебя одним взглядом, приятель, так что постарайся не моргать, — усмехнулся Грейвс, покрутив палочку на пальце. — Профессор Грейвс, — подала голос Дейдра Гримвейл, старательно пробиваясь к первому ряду, — Насколько это безопасно? Ведь беспалочковая магия гораздо менее стабильна в условиях дуэли... — О, мисс Гримвейл, стабильность – это последнее, о чем стоит беспокоиться, — Грейвс подмигнул ей, ничуть не смутившись, — Главное – не подходите слишком быстро, если не хотите провести остаток недели в лазарете. — А вы её победите? — азартно спросил загонщик Гриффиндора. — Скажем так: я постараюсь не ударить в грязь лицом перед своими студентами. Но на вашем месте я бы поставил пару сиклей на то, что вечер будет... громким. Тяжелые створки дверей разошлись с протестующим скрипом, и по толпе мгновенно пробежала волна шепота. Беатриче замерла в дверном проеме, словно наткнулась на невидимую стену. Ожидала ли она увидеть здесь полтысячи жадных до зрелищ глаз? Вряд ли. — Надеюсь, я не помешала чему-то важному? — Напротив, профессор, вы – самое важное, что здесь сегодня произойдет, — подмигнул Грейвс. Студенты хлынули в стороны, освобождая путь, словно перед ними двигалась не преподавательница, а бомба с подожжённым фитилем и неизвестным временем взрыва. Беатриче прошла через живой коридор, не удостоив никого даже мимолетным взглядом. Она поднялась на помост, вставая напротив Грейвса, и стянула с себя свитер через голову, оставаясь в чёрной обтягивающей майке. Зал выдохнул. Сотни студентов уставились на профессора так, будто она только что сняла кожу, а не одежду. — Мы деремся по-настоящему или просто притворяемся? — бросила она, сворачивая свитер. Грейвс рассмеялся: — Разумеется, профессор Рекорди. В полную силу. Нам ведь не нужны театральные постановки? Беатриче не ответила. Она подала свой свитер какой-то девушке в толпе, шагнула к краю, к Снейпу, и наклонилась, протягивая руку. Рассеянно замерев на секунду, он протянул руку в ответ, и она вложила в его ладонь свои чётки. Нахмурившись, он спрятал их в карман мантии, словно краденое сокровище. Она развернулась к Сайласу, но смотрела на учеников, которые буквально дышали им в ноги: — Тут слишком тесно. Студентам нужно отойти. Если не хотите, чтобы кого-то из них размазало по стенке. Снейп подтвердил её приказ одним ледяным взглядом, и толпа в панике хлынула назад, с грохотом отодвигая скамьи. Вокруг помоста образовалась пустая зона. Северус остался единственным, кто не отступил. Взмахом палочки он отсек помост от зала. Воздух вокруг пошел рябью, воздвигая невидимый барьер. Убедившись, что студенты в безопасности, Снейп отошел к стене, скрываясь в глубокой тени гобеленов. Они сошлись в центре. На фоне медвежьих пропорций Грейвса Беатриче казалась блёклым карандашным наброском, который оппонент мог запросто смять одной рукой. Грейвс поклонился. Беатриче ответила скупым кивком. Они развернулись. Десять шагов в разные стороны, и оба замерли напротив друг друга. Ещё мгновение ничего не происходило. Грейвс атаковал без предупреждения. Он вскинул палочку, выстреливая каскадом из трех Ступефаев. Красные вспышки пронзили воздух одна за другой, целясь точно в грудь Беатриче. Она быстро подняла руку, и воздух перед ней завибрировал. Это был не щит. Не встретив жесткой преграды, магия Грейвса плавно соскользнула в стороны. Заклинания обтекли её фигуру по дуге, не задев, и бесполезно разбились о камни стены далеко позади. Она тут же сорвалась с места, стремительным шагом приближаясь к Грейвсу. — Инкарцеро! — крикнул Грейвс, из кончика его палочки змеей выпрыгнул толстый канат, со свистом прорезая воздух и готовясь затянуться на шее удавкой. Не останавливаясь, Беатриче резко опустила руку и тут же с натугом вскинула её вверх, словно вырывая из-под досок невидимый клин. Из щелей помоста с бешеным воем взметнулась древесная труха и пыль. В долю секунды порошину закрутило в плотную черную воронку. Смерч взревел, всасывая в себя заклятие Грейвса: канаты беспомощно запутались в круговороте, их рвало и перемалывало внутри вихря. Она тяжело вытянула руку вперёд, будто толкая что-то тяжёлое. Черный вьющийся столб с гулом двинулся к Грейвсу, пожирая расстояние между дуэлянтами. Грейвс выпустил Протего. Зал захлебнулся коллективным вздохом, голоса слились в единый гул, когда вихрь ударил в защиту. Грейвс едва устоял, его ботинки со скрипом проехали по доскам, оставляя чёрные борозды. Он не стал ждать, пока его засыплет щепками, тут же совершая резкий выпад. — Инсендио! Ослепительный огненный поток вырвался из его палочки, стремясь поглотить фигуру Беатриче. Жар был таким сильным, что Снейп почувствовал его кожей даже в углу. Отступив на пару шагов, Беатриче повела рукой в сторону, описывая в воздухе круг. Разъяренное пламя вдруг потеряло свой разрушительный напор. Огонь послушно скользнул вслед за её ладонью, вытягиваясь, уплотняясь и закручиваясь в гибкую спираль, будто змея под мелодию флейты невидимого заклинателя. Огонь обвил Грейвса, замыкаясь в пылающее кольцо. Он оказался заперт в ловушке собственного заклятия, в центре золотисто-алого колодца, который сужался с каждым движением пальцев Беатриче. — Сферум Импульсо! — взревел Грейвс. Пламя, только что покорно вившееся вокруг него, взорвалось изнутри мощным ударом. Огненная волна, смешанная с плотным магическим фронтом, ударила во все стороны сразу. Защитный барьер, воздвигнутый им, опасно прогнулся и зазвенел, как перетянутая струна, принимая на себя основной жар. Беатриче не успела перестроиться. Импульс отшвырнул её назад, точно тряпичную куклу. Она пролетела несколько футов и рухнула на спину у самого края помоста, едва не соскользнув на пол. Десятки студентов одновременно вскочили с мест. Зал наполнился испуганным визгом, кто-то из первых рядов Гриффиндора в панике отшатнулся от гудящего барьера. — ТИХО! — рявкнул Снейп, и толпа мгновенно примолкла. Грейвс не дал ей времени отдышаться. Он рванул вперед, сокращая дистанцию, и выкринкул: «Флагелло!», взмахнув палочкой. Из кончика вырвался гибкий хлыст, полностью состоящий из ядовито-зелёного сияния. Он занес руку, и гудящая плеть уже начала свой полет, готовая ударить противника поперек живота. Всё ещё лёжа на спине, Беатриче подняла руку и обрушила кулак на помост. По поверхности помоста, точно под кожей живого существа, пробежала крутая волна. Воздух под ногами Грейвса вздыбился в тот самый момент, когда он перенес вес для удара. Хлыст полоснул по пустому пространству, а сам Грейвс, подброшенный импульсом, на долю секунды завис в воздухе и с грохотом рухнул плашмя. Беатриче перехватила край магического хлыста голой рукой. Послышалось шипение прижигаемой плоти – зеленая энергия вгрызлась в ладонь, поджаривая кожу, но на лице Рекорди не дрогнул ни один мускул. Её пальцы почернели, но хватка не ослабла. Она села и резко дёрнулась назад, натягивая гудящую плеть всем весом своего тела. Рывок был такой силы, что Грейвса, который едва успел приподняться на локте, протащило по помосту, точно рыбу на крючке. — Серпенсортиа! — прорычал Грейвс. Зеленый хлыст в руке Беатриче мгновенно мутировал. Магия загустела, покрываясь чешуей, и прямо в её кулаке материализовалась громадная гадюка. Тварь извернулась и впилась зубами в окровавленную ладонь. Снейп невольно сделал шаг к помосту, но остановился, вспомнив о барьере. Магический ожог и змеиный укус – это было уже слишком для учебной дуэли. Беатриче рывком поднялась на ноги. Грейвс вскочил одновременно с ней, вскидывая палочку, но она оказалась быстрее. Сжав хвост гадюки второй рукой, она сорвала её со своей ладони и швырнула её в лицо противнику. В полете чешуйчатое тело мгновенно окаменело и вытянулось, трансформируясь в острый кристаллический шип. Грейвс в последний момент дернул головой, и кристалл пролетел мимо, оцарапав ему ухо. Он не стал медлить, направляя палочку вниз. — Фризио!  Голубой огонёк заклинания ударил в доски, и пышущая инеем и холодом ледяная волна пронеслась по помосту с оглушительным треском, мгновенно сковывая дерево. Беатриче не успела отступить, волшебный лёд захлестнул её ступни и за доли секунды поднялся до самых щиколоток, намертво приморозив её к помосту. Она дернулась, но лед держал крепко, превращая её в неподвижную мишень. Грейвс шагнул вперед, сокращая дистанцию до минимума, и вскинул палочку, готовясь выкрикнуть финальное заклятие, но Беатриче резко протянула руку к потолку, хватая воздух, а затем с силой рванула кулак вниз. По залу прокатилось надрывное металлическое дребезжание, за ним послышался звонкий рвущийся лязг. Цепи, удерживавшие кованую люстру, лопнули, как дешёвая леска. Грузная конструкция, утыканная сотнями горящих свечей, сорвалась с потолка и понеслась прямо на голову Грейвса. Его глаза расширились от ужаса – секундная заминка стоила бы ему раздавленного черепа. — Вингардиум Левиоса!  Железный остов люстры замер в футе от его лица, обдав всё вокруг жаром, запахом воска и копотью. Грейвс стоял, дрожа от колоссального напряжения, удерживая магией нависшую над ним смерть. Вены на его руках вздулись, палочка дрожала, почти тряслась. Воспользовавшись его заминкой, Беатриче закрыла глаза и глубоко вдохнула. Ледяные оковы на помосте лопнули. Тысячи острых, как бритва, осколков взмыли вверх, образовав вокруг неё мерцающую, полупрозрачную стену. Она тряхнула рукой, и ледяной шквал полетел на Грейвса. Выставить полноценный щит, удерживая над собой люстру, было бы невозможно. Грейвс застыл изваянием на долю секунды, затем яростным рывком отшвырнул многотонную железную махину Беатриче за спину, освобождая палочку. — Бомбарда! — взревел он, целясь не в Беатриче, а в летящую ей за голову конструкцию. Взрыв разодрал люстру в клочья. В то же мгновение ледяные иглы Беатриче достигли цели: Грейвс вскрикнул, когда они располосовали ему плечо и бедро, окрашивая рубашку в багровый. Но его расчет оправдался. Ударная волна разнесла остатки люстры в щепки, град из рваного железа и горящего дерева обрушился на Беатриче сзади. Она успела поднять руку, создавая щит, но пара острых стальных зазубрин впились ей в правое плечо, тяжелая деревянная щепа глубоко полоснула по лопатке, разрывая черную майку. Беатриче пошатнулась, но не упала. Несколько секунд они просто стояли друг напротив друга, разделенные грудой искореженного железа и лужами талой воды. Грейвс первым пришел в себя. Он сделал шаг вперед, поднимая палочку для решающей атаки, но Беатриче не дала ему закончить движение, потянувшись к собственному плечу. Она вцепилась в торчащий железный ошметок люстры и одним рывком, не меняясь в лице, выдрала его из раны, в ту же секунду метнув в Грейвса. Осколок на лету начал менять форму, вытягиваясь в тот же смертоносный кристаллический шип. — Протего!  Кристалл ударился о преграду, разлетаясь на тысячи безобидных искр. Грейвс устоял, но инерция заставила его пошатнуться. По спине Беатриче потекла густая багровая струя, пропитывая разорванную майку. Она двинулась на Грейвса, на ходу сплёвывая кровь, — Эверте Статум! — рявкнул Грейвс, направляя палочку. Беатриче поглотила сияющая вспышка. Её тело подбросило и перевернуло в воздухе, как тряпичную куклу, но она не попыталась даже сгруппироваться. Прямо в полете, вниз головой, она выбросила руку к помосту и яростно дернула пальцами вверх, будто цепляясь за невидимые нити. В ту же секунду вся груда мусора – стальные ошметки люстры, щепки дуба, ледяная крошка – сорвалась с досок, поднимаясь вслед за ней. Беатриче приземлилась на одно колено, и в это же мгновение поднятая ею лавина обрушилась на Грейвса. Он едва успел выставить щит, закрываясь от смертоносного града. Пока осколки с грохотом отскакивали от Протего, застилая ему обзор, Беатриче приблизилась и махнула рукой. Магия, точно невидимая коса, подсекла Грейвсу голеностоп. Потеряв опору, он рухнул на спину. Беатриче не дала ему и секунды: она вскинула ладонь над его грудью, и воздух в зале стал плотнее. Незримый груз прижал Грейвса к земле, и перед глазами у Снейпа промелькнула картина месячной давности: кабинет ЗоТИ, Рекорди, оболочник. Грейвс дернулся, пытаясь поднять палочку, но рука была словно вмурована в камень. Беатриче замерла над поверженным противником. Несколько секунд в зале не было слышно ничего, кроме её тяжёлого дыхания. Она стояла неподвижно, и кровь из раны на лопатке продолжала пропитывать майку, превращая её в липкий панцирь. Затем она медленно вытянула руку. Палочка Грейвса, повинуясь безмолвному зову, сама вырвалась из его хватки и, преодолев расстояние, нырнула прямо в ладонь Беатриче. Она подняла палочку и уставилась на неё с таким видом, будто держала в руках кость вымершего животного – с холодным, почти брезгливым любопытством. Тишина, висевшая над Большим залом, продержалась еще мгновение, прежде чем лопнуть в одну секунду. — ДА! — выкрикнул кто-то из сборной Гриффиндора, вскакивая на стол. Весь гриффиндорский стол взорвался восторженным ревом; за ними, подхваченные волной первобытного азарта, начали орать когтевранцы и пуффендуйцы. Слизеринцы, обычно сдержанные, тоже повскакивали с мест, неистово аплодируя. Зал наполнился нестройным грохотом: студенты чокались кубками, топали и свистели. Беатриче лишь привычным жестом зачесала грязные от пота и пыли волосы назад, открывая вид на свежие синяки на лице. Она сделала шаг к Грейвсу и, не говоря ни слова, протянула ему руку. Ладонь, перепачканная кровью и гарью, замерла перед его лицом. Грейвс несколько секунд смотрел на неё снизу вверх, моргая и пытаясь сбросить оцепенение, а затем вдруг запрокинул голову и искренне рассмеялся. Он ухватился за её руку, и Беатриче помогла ему подняться на ноги. Грейвс встал, пошатываясь и тяжело опираясь на её плечо, но на его лице уже сияла та самая широкая, бесшабашная улыбка, которая так раздражала Снейпа. — Профессор Рекорди... — выдохнул он, утирая кровь с разбитой губы и забирая свою палочку, — Вы та ещё штучка. Грейвс спрыгнул с помоста первым и, не дожидаясь, пока Беатриче спустится сама, подхватил её под локоть, помогая сойти на пол. Снейп дёрнул палочкой, снимая защитный барьер, и тут же стремительно двинулся на коллег. Его мантия вздымалась за спиной тяжелой черной волной, распугивая студентов. Когда он оказался рядом, Грейвс уже вовсю трепался, сияя своей невыносимой улыбкой, несмотря на размазанную по щеке кровь. — Найти себе достойного спарринг-партнера в этом болоте практически невозможно, а тут вы! — он продолжал удерживать её за локоть, заглядывая в лицо, — Я свой шанс не упущу, нам определенно стоит тренироваться вместе! Каждую среду, что скажете? Я еще не видел, чтобы кто-то так работал с... — Если вы закончили этот балаган, Грейвс, я бы советовал вам закрыть рот до того, как из него вылетит еще какая-нибудь глупость, — голос Снейпа ударил, как хлыст, заставляя Сайласа осечься. Снейп встал между ними, буквально протискиваясь и заставляя Грейвса отпустить её руку. — Посмотрите вокруг, — он обвел рукой разгромленный Большой зал: искореженную люстру, выбитые щепы помоста и лужи талой воды, — Вы превратили место для приема пищи в зону боевых действий. Что, по-вашему, я должен сказать директору, когда она сюда явится? Что вы устроили здесь гладиаторские бои из-за избытка тестостерона и полного отсутствия педагогической этики? — он перевел горящий взгляд на Беатриче, которая стояла неподвижно, даже не пытаясь стереть кровь с лица, — А вы, Рекорди? Полагал, ваш интеллект выше желания демонстрировать свои таланты перед толпой сопливых подростков. Вместо того чтобы заниматься своей работой, вы решили помериться силой с этим орангутангом. Теперь половина школы будет воображать, что дуэль – это повод для членовредительства и разрушения частной собственности. Беатриче не проронила ни слова. Она стояла, глядя куда-то сквозь Снейпа, и казалось, мыслями была вообще не здесь. — Полно тебе, Северус, — Грейвс сделал шаг вперед, примирительно подняв ладони, будто пытался успокоить разъяренного гиппогрифа, — Остынь. Это ведь я уговорил профессора на демонстрацию. Она вообще не хотела выходить. Так что незачем её оскорблять, весь спрос с меня. Мы просто немного... увлеклись. — «Увлеклись»? — прошипел Снейп, подаваясь к Грейвсу так близко, что тот невольно отшатнулся, — Вы втянули коллегу в бойню, заставили её подставляться на потеху публике, а теперь имеете наглость строить из себя её защитничка? А вы, Рекорди, очевидно, считаете, что ваша роль в этой школе – быть ассистенткой в цирке этого недоумка? Посмотрите на себя! — он ткнул пальцем в её окровавленное плечо, — Вы позволили себе опуститься до уровня уличного бойца. Полагаю, следующим этапом вашей блестящей карьеры станут прыжки через горящий обруч? Планируете и дальше позволять профессору Грейвсу распоряжаться вашим временем и вашим здоровьем ради десяти минут гриффиндорских аплодисментов? Грейвс внезапно перестал улыбаться. Он шагнул вперед, заслоняя собой Беатриче от взгляда Снейпа. — Так, Северус, хватит, ты перегибаешь палку. Ей сейчас меньше всего нужны твои ядовитые нотации. — Не смейте указывать мне, Грейвс, в какой форме выражать мнение о вашей халатности! Отойдите в сторону, пока я не заставил вас это сделать силой. — Мерлин, да что ты сделаешь? Наложишь на меня взыскание? Ей нужна помощь, а не твоё тявканье. Ведешь себя как старый стервятник. — Я веду себя как разумный человек! В отличие от некоторых, я вижу разницу между обучением и публичным самобичеванием. Вы выставили её на убой! — Я выставил её как мастера! Студенты в восторге, они впервые увидели что-то стоящее! — Они увидели её кровь и ваш непомерно раздутый эгоцентризм, Грейвс! Вы рисковали её жизнью ради собственной популярности среди подростков! — Да ты просто бесишься, потому что не ты был там, на помосте! Ты всегда ненавидишь тех, кто ярче тебя, Северус! — Я ненавижу идиотов, которые не знают меры! Вы превратили её в аттракцион! — Замолчи и послушай! Ей нужно к Харгроуву, а ты только... Грейвс осекся на полуслове и быстро обернулся через плечо. Снейп замер, уже готовый сорвать с языка очередное оскорбление, но слова застряли у него в горле. За спиной Сайласа, где секунду назад стояла Беатриче, было пусто. Только на полу, рядом с обломками люстры, темнела небольшая лужица талой воды, смешанной с кровью. Снейп мазнул взглядом по залу, в надежде выцепить её вороную макушку в толпе студентов, но не сумел. Её не было в Большом зале. — К Харгроуву. Живо, — выплюнул Снейп, даже не глядя на Грейвса, и вылетел из зала. В голове набатом била одна мысль: она ранена и истощена. В кармане его мантии аметистовые чётки тихо бряцали о бедро, напоминая о том, что он держит в руках её стабильность, пока она, истекая кровью, пытается скрыться в тенях замка. Он не сомневался, куда она направилась. Она не пошла бы к Харгроуву, в больничное крыло, и не стала бы просить помощи у Минервы. Беатриче Рекорди всегда возвращалась в свою нору, туда, где были её звери и её тишина. Снейп мчался по коридорам, пытаясь подавить пустую ярость на Грейвса, на студентов и, прежде всего, на самого себя – за то, что потратил драгоценные минуты на бестолковую перебранку, когда ей нужна была не его желчь, а помощь.

***

Дверь в её покои оказалась незапертой, будто она забыла её толкнуть, или сознательно оставила защелку не повернутой, предвосхищая визит. Снейп ввалился внутрь, всем своим видом излучая ненависть, и тут же получил в левое плечо тяжёлый плевок. Гаспачо, сидевший на верхушке книжного шкафа, злобно щелкнул клювом. Снейп лишь отмахнулся, смахивая с мантии липкую субстанцию, и шагнул вглубь комнаты. В покоях играла музыка. Не звуки арф или флейт, не бормотание радио «Волшебного вещания», а нечто странное, механическое и при этом пронзительно живое. В углу работал виниловый проигрыватель. Женский голос парил высоко, почти на грани срыва – неоперный, лишенный академической чистоты. Он тек поверх клавишных, вплетаясь в чужеродную мелодию. Это была песня не из его мира. Магловская музыка? — Рекорди? — рявкнул он, перекрикивая песню. — Да? — её голос донёсся из-за полуоткрытой двери, ведущей в кухню. Спокойный, ровный, будто ничего не произошло. Будто не было ни дуэли, ни люстры, ни его публичной ярости. Снейп двинулся на звук, но остановился, наступив на что-то мягкое и скользкое. Взгляд, опустившись, встретился с бесформенным комком ткани. Чёрная майка, порванная от плеча до низа, была пропитана до состояния половой тряпки Филча. На полу под ней алело ржавое пятно. Раздражённым пинком он отшвырнул её под тумбу, оставив на полу мазок, похожий на след раздавленного насекомого. На кухне царил скупой полумрак. Беатриче стояла полубоком к двери у узкой столешницы, над которой висели пучки сухих трав, похожие на повешенных. На ней был только простой чёрный бюстгальтер с узкими лямками и те же запылённые брюки, что и на дуэли. Но ткань брюк на правом бедре была не просто пыльной – она была тёмной, тяжелой от впитавшейся крови, которая уже успела загустеть и почернеть по краям. Правая сторона её тела, от нижних рёбер до талии, представляла собой сплошной багровый наплыв. Подсыхающая кровь покрывала кожу, смешиваясь с пылью и потом. Хуже было лицо. Нижняя часть – подбородок, губы, складка между ртом и носом – была измазана запекшейся, более свежей краснотой. Кровь натекла из носа, размазалась по щеке, когда она отплёвывалась или вытирала её тыльной стороной руки, и теперь засохла тонкой коркой, напоминающей треснувшую глину. Она не обернулась. Её руки, покрытые тонкими царапинами и синяками, упорно замешивали что-то в керамической миске. В груди что-то болезненно сжалось, как будто невидимый кулак схватил его сердце и диафрагму и дёрнул на себя. Дыхание перехватило, во рту мгновенно стало горько и сухо, язык прилип к нёбу. Он шагнул вперёд, его руки взметнулись вверх, хватая её за обнажённые плечи и рывком разворачивая к себе. Спереди картина была ещё отвратительнее. Синяк цвел на рёбрах, расползаясь сине-багровым пятном. Свежая кровь сочилась из разодранного куска кожи на боку, смешиваясь с грязью и потом. — Великолепно, Рекорди! Просто потрясающее зрелище! Вы не только устроили первоклассное представление для всей школы, вы ещё и довели его до зрелищного кровавого финала! Я надеюсь, аплодисменты Грейвса стоили того, чтобы теперь мне пришлось объяснять Попечительскому совету, почему новый преподаватель размазывает по стенам свою кровь вперемешку с соплями! Или, может, вы решили на личном опыте проверить раздел о внутренних кровотечениях из своей же книги? Гениально! Особенно учитывая, что любая первокурсница с зачатками мозгов знает: когда изо рта идёт кровь – это не признак победы, а сигнал о том, что пора бежать к Помфри, а не месить эту... грязь в миске! Она моргнула, медленно, будто через силу: — Грейвс сказал, нужно драться по-настоящему, — её голос был тихим, хриплым, без интонации, — Откуда я знала, что «по-настоящему» не до конца? — А Грейвс вам кто, хозяин? Мало того, что вы превратили учебный процесс в кровавый фарс, так вы ещё и, судя по всему, намерены довести себя до заражения крови! — прошипел он, не ослабляя хватки, — Вы думаете, Макгонагалл будет в восторге от того, что её новый преподаватель, вместо того чтобы составлять планы уроков, занимается самолечением в состоянии, близком к... — Любой ущерб школе, — перебила она его ровным, безжизненным тоном, — который мы нанесли во время дуэли, я без проблем возмещу. Восстановлю. Отремонтирую. Её слова обрушились на него, как ушат ледяной воды. Всё его язвительное красноречие застряло в горле комом. Возместит. Восстановит. Какая чёртова школа?! Его взгляд метнулся от её залитого кровью бока к пустым глазам, и в груди что-то оборвалось, упав в бездонную пустоту. Дело было не в щитах, не в люстре, даже не в подмоченной репутации Хогвартса, будь она неладна. Дело было в ней, в этой дурной, гениальной, изуродованной женщине, которая смотрела на мир как на счёт, подлежащий оплате, а на собственную боль – как на досадную техническую неполадку. Прежде чем он сумел выдавить из себя хоть слово – крик, ругань, что угодно – она произнесла снова, тихо и чётко: — Отпустите, пожалуйста. Снейп отпустил. Она тут же вернулась к процессу, от которого он её отвлёк, поворачиваясь к нему спиной. Глубокая колотая рана от железного обломка люстры оказалась прямо перед его лицом, и Снейп поспешил отвести взгляд на столешницу, всеми силами игнорируя подступившую к горлу тошноту. Столешница была в беспорядке. Справа у самого края стояла банка из затемнённого стекла с толстыми стенками, сквозь которые виднелся порошок цвета окислившейся меди и заплесневевшей сырости, того оттенка, что бывает под корой погибшего дерева. Снейп узнал в нём костецвет – смесь истёртых в пыль хитиновых крыльев богомола и лепестков амаранта. Рядом валялся полупустой льняной мешочек, из которого на дерево высыпалась тонкая струйка серебристой пыльцы подлунника, способной усыпить самую жгучую боль. Рядом на грубой обёрточной бумаге лежал крупный гриб-трупоплодник. Его разрезали пополам вдоль, обнажив болезненно-багровую, с фиолетовыми прожилками мякоть, точно синяк на внутренних органах. Из среза сочилась густая болотистая жидкость. Над всем этим возвышалась вместительная бутыль с полупрозрачным соком небесного цвета, слабо светящимся в полутьме кухни. Это было сравнимо с сиянием глубоководной медузы. Холодный свет падал на стол, отбрасывая призрачно-синеватые тени. Сок абиссии. В голове что-то щёлкнуло: «тибетский первоцвет», седьмая глава, трансдермальные аппликации, страница сто двенадцать. Заживляющая мазь с мгновенным эффектом. Беатриче взяла половинку гриба, занося её над миской, и смяла в руке – из раздавленной мякоти брызнула струйка тёмного сока, похожего на натуральный свежесваренный кофе. Вместе с напряжением из колотой раны на лопатке выступила свежая алая капля и медленно поползла по позвоночнику, смешиваясь с уже застывшей грязью. — Без слёз, право, не взглянешь, — буркнул Снейп, осторожно отталкивая Беатриче в сторону. Он вырвал склизкий гриб из её пальцев и грубо сжал, выдавливая остатки сока. Швырнув мякоть на бумагу, он проделал то же самое со второй половинкой. Его пальцы потянулись к манжетам, закатывая чёрную ткань вверх по предплечьям, обнажая бледную кожу и белый ожог на том месте, где была метка. — Отойдите. И не прислоняйтесь к грязному столу, вы уже наполовину состоите из пыли, — проворчал он, оттесняя её локтем в сторону, — Подлунник берётся не щепоткой, а на кончике ножа, иначе вы усыпите не боль, а всю регенерацию на корню. Теперь молчите и не дышите мне в затылок, — он вцепился в пестик, принимаясь растирать состав с таким яростным усердием, будто пытался стереть в порошок саму память об этом вечере. Беатриче сделала шаг назад и тихо, задумчиво произнесла: — Я не понимаю, почему вы злитесь. У него задёргался глаз. Она ещё спрашивает. Гений, способный читать лей-линии и перестраивать магию на уровне атомов, но неспособный проследить простейшую причинно-следственную связь между публичным мордобоем и его небольшим раздражением. Возможно, ей нужно схематическое изображение, с диаграммами. Он бросил пестик в миску с таким звоном, что Гаспачо в соседней комнате встревоженно гаркнул. — А я должен вас с Грейвсом расцеловать, что ли? За блестящую идею устроить петушиные бои в столовой? За живописный фон из люстры и студенческих воплей? Может, мне послать вам благодарственную сову? — Мы не сделали ничего плохого, — её голос оставался плоским, как поверхность пруда в безветрие, — Студенты были в безопасности. Границы поля были стабильны. Школе я всё возмещу, это не... — Не в счётных книгах дело, Рекорди! — выдохнул он, резко оборачиваясь, — Хотя да, простите, конечно. Вы же всё можете возместить. Кости срастутся, кровь отмоют, стены отштукатурят. Всё учтено, всё по плану. Безупречно. — Не кричите, — произнесла она, хмурясь. Её неожиданно уязвимый, почти по-детски обиженный тон накрыл его, как снег костёр, не погасив, но на мгновение засыпав, и под холодным пеплом что-то неприятно зашевелилось. Что-то жгучее и знакомое, что он яростно от себя отторгал уже почти два десятка лет. Стыд. Он резко отвернулся, склонившись над миской, растирая почти готовую субстанцию так яростно, будто пытался стереть собственное отражение в её огромных глазах. Стыд? Перед ней? Перед этой ходячей катастрофой, которая даже не понимает, за что на неё кричат? Это не стыд. Это раздражение. Профессиональное отвращение к неадекватности. Мазь под пестиком приобрела однородную консистенцию цвета запекшейся крови, подсвеченной изнутри синеватым свечением абиссии. Не оборачиваясь, он процедил сквозь зубы: — Умойтесь наконец. Ещё несколько секунд она стояла у него за спиной. Затем ощущение её присутствия пропало. Вода зажурчала за стеной. Шаг, скрип двери, тихий плеск. Тишина, внезапно обрушившаяся на кухню, оказалась громче любого крика. Снейп замер, его пальцы всё ещё сжимали края миски. Шум воды смешался с песней, которую пел винил. Он закрыл глаза, но вместо темноты увидел её спину, покрытую запёкшейся кровью и пылью, и то колотое звёздчатое отверстие на лопатке. Увидел, как она, не моргнув, соглашалась на дуэль. Увидел, как она месила эту адскую мазь, будто чинила сломанную табуретку, а не своё собственное тело. «Наверное, сегодня я снова пещерный человек.» Блестяще. Северус Снейп, мастер окклюменции, чей разум был крепостью, опять позволил кипящему вареву из эмоций вырваться наружу. Заорал. Толкнул. Размахивал руками, как Грейвс. А под слепящей яростью шевелилось что-то иное, липкое и беспокойное. Что-то, что заставляло его ещё до дуэли следить за каждым её движением в учительской. Что-то, что сейчас, сквозь стену, прислушивалось не к звукам умывания, а к возможному глухому стуку о пол или тихому стону. Острое, живое, абсолютно иррациональное волнение за эту упрямую, гениальную, абсолютно не умеющую себя беречь… Он мысленно отшвырнул это чувство, как отшвырнул её окровавленную майку. Это не волнение. Это раздражение на некомпетентность. На её неумение оценить риск. На то, что из-за её безрассудства ему придётся… что? Объясняться с Макгонагалл? Нет. Не в том дело. Стыд накатил новой, более холодной волной. Он кричал на неё не как декан на студентку, допустившую ошибку. Он кричал на неё так, как когда-то, давным-давно, кричал от бессилия на Альбуса Дамблдора, на Гарри Поттера, на себя. Снейп стоял посреди её кухни и пытался забраться обратно в знакомую уютную скорлупу цинизма и контроля. Но трещины уже пошли. А в трещинах сквозило жгучее, невыносимое осознание: она ранена, она где-то там, за стеной, одна, и он ничего не может с этим поделать. Кроме как доделать эту чёртову мазь. Звук приближающихся шагов заставил его снова напрячься. — Я умылась, — её голос донёсся с порога. — Грандиозное событие, — слова сорвались с языка прежде, чем он успел их обдумать, — Нужно не забыть обвести этот день красным в календаре. Заставлю студентов учить новую дату. «Зачем ты это сказал?» — пропищал мерзопакостный голосок в голове, но Снейп его проигнорировал. — Сядьте, — бросил он коротко. Она не спорила. Раздался скрежет ножек стула по полу, затем лёгкий стук. Он обернулся, держа в руках миску с готовой мазью. Она сидела, грудью упершись в деревянную спинку стула и положив на неё руки. Снейп молча подошёл и поставил миску на стол рядом. Он собрал влажные волосы с её шеи и закинул их через плечо вперёд, обнажив позвонки, выступающие под кожей, как галька на берегу. Его пальцы нашли крошечные металлические крючки бюстгальтера на спине, расстёгивая. Он потянул за лямки, стягивая их с её плеч, и отбросил вещь в сторону, на тот же стол. Теперь перед ним была лишь её спина. Снейп выхватил палочку из рукава. Беззвучное заклинание пронеслось по воздуху, и с её кожи, будто стёртая ластиком помарка, исчезли запёкшиеся дорожки крови, пыль и пот. Под ними обнажилась белоснежная кожа с сеткой старых шрамов и рядом мерцающих рун вдоль позвоночника. — Почему вы злитесь на меня? — повторила она. — Что вы ко мне пристали? — отрезал он, окуная пальцы в холодную мазь, а затем круговыми движениями втирая её в кожу вокруг её раны. — Но это вы пошли за мной в мои покои. — Я пошёл за вами, — зашипел он, вдавливая мазь в саму рану, и та под его пальцами с жутковатым звуком начала стягиваться, обрастая перламутрово-розовой плёнкой новой кожи, — потому что любой на моём месте, увидев, как его коллегу превращают в решето на потеху толпе, посчитал бы своим долгом удостовериться, что идиотка не истекла кровью в одиночестве! Потому что, в отличие от некоторых, я не считаю нормальным превращать Большой зал в полигон для испытания боевых заклинаний! Потому что мне теперь предстоит выслушивать нытьё Макгонагалл, строчить объяснительные и наблюдать, как эта истеричная история обрастает сплетнями, которые будут ползти по коридорам до конца семестра! С каждым язвительным словом его пальцы продолжали свою работу. Мазь делала своё дело с пугающей скоростью. Багровые края раны светлели, смыкаясь. Глубокое колотое отверстие заполнялось мерцающей субстанцией, которая твердела на глазах, превращаясь в гладкий рубец. — Я не понимаю, — в её голосе проступили нотки искреннего недоумения, — Разве не в этом суть дуэльного клуба? Не в дуэлях? Этот вопрос, заданный так просто, обезоружил его на мгновение. Он оторвался от почти зажившей раны на лопатке, взглянул на рваную рану на её плече и, не говоря ни слова, подвинул к ней другой стул. Уселся сбоку, так близко, что коленом почти касался её бедра. Снова зачерпнул мази. — В дуэлях, — начал он, втирая холодную субстанцию в её горячую кожу, — а не в публичных побоищах с применением разрушительных заклинаний, Рекорди! Суть в демонстрации техники, в контроле, в изучении парирования! Не в том, чтобы вывалить на оппонента всё, что первым пришло в голову, включая архитектурные элементы зала! Вы что, думали, Грейвс хочет с вами поболтать о тонкостях щитовых заклятий? Он хотел потешить своё эго и показать всем, как новый преподаватель летит с табуретки! А вы… — он с силой провёл пальцем по краю синяка, заставляя его под мазью стремительно бледнеть, — вы решили ему в этом помочь, да ещё и с таким энтузиазмом, что чуть не разнесли пол зала! Это не дуэль! А цирковое представление с элементами вандализма! Беатриче молчала несколько секунд. Потом раздался звук, которого Снейп от неё никогда не слышал. Короткий, сдавленный выдох, перешедший в лёгкое хихиканье. Оно прозвучало приглушённо, спрятанное в сгибе её руки, но для него прогремело, как гром среди ясного неба. Его пальцы замерли на её плече, на котором от синяка осталась лишь бледная тень. Он застыл, уставившись на её затылок, на мокрые пряди волос, как будто из-под них только что выползло неведомое чудовище. Смех. Он никогда не видел, чтобы она даже улыбалась. Выражение её лица обычно варьировалось между пустым, усталым и сосредоточенно-холодным. Это было так же неожиданно, как если бы Ризотто вдруг заговорил гекзаметром. — Что… смешного? — выдавил он. — Вы, британцы, — произнесла она, и в её ровном тоне впервые пробилась едва уловимая, весёлая искорка, — такие неженки. Снейп просидел в полной тишине секунду, две, три, переваривая это. Неженки. Он, Северус Снейп, которого вся школа боялась, которого Пожиратели смерти уважали за беспощадность, которого сам Темный Лорд ценил за твёрдость, неженка. Абсурдность этого заявления была столь велика, что на мгновение отняла дар речи. — «Неженки», — наконец повторил он, — Вы, судя по всему, путаете элементарные правила безопасности и приличия с изнеженностью. То, что вы называете «неженством», большинство цивилизованных людей зовут «нежеланием устраивать бойню в учебном заведении»! Это называется здравый смысл, Рекорди, его, возможно, стоило бы приобрести в дополнение к вашим… экзотическим навыкам. — он ткнул её в бок двумя пальцами, — Повернитесь. Она послушно развернулась на стуле лицом к нему, здоровой спиной прислонившись к деревянной спинке. Он зачерпнул последнюю порцию мази и наклонился к рваной ране на её ребрах, чуть ниже изгиба груди. Кожа здесь была тоньше, рана – страшнее. Когда его пальцы аккуратно коснулись краёв разрыва, она снова издала то же сдавленное хихиканье. В этот раз чуть громче, чуть отчётливее. Будто что-то внутри неё не выдержало и лопнуло. — Что сейчас смешного?! — рявкнул он, продолжая работать, — Я что, щекочу вас?! Или процесс вашего собственного разложения вас так забавляет? Может, мне перестать это делать и дать вам вволю насладиться своим весёлым сепсисом? Она тихо рассмеялась каким-то причудливым, икающим смехом, и покачала головой: — Меня забавляете вы. Снейп поднял на неё взгляд и тут же застыл. Она улыбалась. На её лице, обычно застывшем и остром, расцвела улыбка. Слабые морщинки у глаз, чуть приподнятые уголки губ, всё ещё отмеченные следами крови, которую она не до конца отмыла. Это было настолько неожиданно, так радикально меняло всё её существо, что он почувствовал лёгкое головокружение, будто пол под ним качнулся. Снейп тут же опустил глаза на её почти зажившую рану, продолжая втирать в неё остатки мази. — Чрезвычайно лестно, — проворчал он, — Значит, мой педагогический кризис и головная боль от бумажной волокиты служат для вас источником развлечения. Восхитительно. Я рад, что смог скрасить ваш вечер, потраченный на самоувечье. Возможно, в следующий раз я устрою вам полноценное комедийное шоу с акробатикой и фокусами, раз уж вид моего праведного гневa вызывает у вас такой неподдельный восторг. Он поставил пустую миску на стол. Его взгляд упал на её ладонь, в центре которой цвело красно-чёрное пятно магического ожога, а чуть ниже, у основания большого пальца, зияли два крошечных, уже почерневших прокола от змеиных клыков. — У вас есть экстракт бадьяна? — В гостиной. В большой сумке на диване. Снейп кивнул, поднимаясь, и вышел из кухни. В гостиной звучал тот же навязчивый магловский напев. Женский голос взмывал и падал, странный инструмент на фоне гудел, как раненый шершень. На диване, рядом со свернувшимся калачиком Ризотто, валялась объёмная походная сумка из грубой ткани. Снейп быстро обыскал её, отшвыривая свёртки с травами, куски неопознанных минералов и свёрнутые в трубки пергаменты, пока не нащупал прохладный стеклянный флакон с тёмно-янтарной жидкостью. С флаконом в руке он вернулся на кухню. Музыка из гостиной настойчиво преследовала его, пробиваясь сквозь стену. Усевшись обратно, он взял её руку и положил её тыльной стороной к себе на колено. Другой рукой открыл пробку на флаконе. Комнату заполнил сладковато-пряный запах аниса. Пока он пропитывал экстрактом чистую тряпицу, его взгляд упёрся в её ладонь, и раздражение, подгоняемое абсурдностью всего вечера, снова вырвалось наружу. — И какой, позвольте спросить, чёрт дернул вас, вернувшись в таком виде, первым делом ставить эту… пластинку, — он ядовито выделил магловское слово, — вместо того чтобы заняться чем-то полезным? Или эти завывания – какая-то целебная мантра, от которой раны затягиваются сами собой? Магловский аналог эпидермического заклинания? Она не сопротивлялась, пока он прикладывал пропитанную ткань к ожогу. Жидкость шипела, вступая в реакцию с магическим повреждением. — Нет, — ответила она просто. — Это Кейт Буш. — Кто? — Магловская певица. Он только фыркнул, снова сосредоточившись на её руке. Конечно. Что ещё могло звучать в её логове после кровавой дуэли, как не завывания какой-то магловской певицы. — Тянет вас ко всему магловскому, — проворчал он, втирая экстракт в почерневшую кожу вокруг змеиных проколов. Жидкость пузырилась, вытягивая яд, — Магловский спорт, магловские песни... может, будете чай заваривать в каких-нибудь странных пакетиках и читать газеты без двигающихся картинок? — Маглы вырастили меня, — пожала она плечами. Снейп поднял на неё хмурый взгляд, прокручивая в голове всё, что знал о её прошлом: Мэравельозо, плен, бега, исследования. Как во всё этом нашлось место маглам? — Каким образом? Она отвела взгляд, уставившись куда-то за его плечо, в пустоту кухни или, возможно, в далёкое прошлое: — Когда я родилась, меня посчитали сквибом. У матери был любовник магл. Она внушила ему, что он мой отец. На него меня и сбагрила. — Он вас вырастил? — Он и его мать. — В магловской Италии? — уточнил он, представляя солнечные улочки, далёкие от магических интриг. — Верно. Почернение на её ладони таяло, кожа возвращала себе прежнюю бледноту. — И там играла Кейт Буш? — Кейт Буш играла в машине у Бьянки. — Бьянки? — Моей подруги. Кейт Буш, Миетта, Аличе, Джуни Руссо, Мадонна… много кто. Снейп тихо усмехнулся: — Без понятия, кто все эти люди. Он вытер остатки липкого экстракта с её уже здоровой ладони и отпустил. Не сказав ни слова, Беатриче встала, задвинула свой стул и вышла из кухни. Шаги затихли в гостиной, из ванной донёсся визгливый скрип поворачиваемого крана и шум воды, хлынувшей в душевую кабину. На столе перед ним, на том же месте, куда он его бросил, лежал её бюстгальтер. Он валялся среди пузырьков, тряпок и крошек засохших трав. Его вдруг посетила мысль: какого чёрта? Какого чёрта он, Северус Снейп, мастер окклюменции и тёмных искусств, декан Слизерина, стоит в кухне какой-то полубезумной итальянской наёмницы, с руками, пропахшими бадьяном и гнилой плотью трупоплодника? Как он дошёл до жизни такой, что его главной заботой на сегодня стало не составление учебного плана или переписка с поставщиками ядов, а выковыривание осколков люстры из спины женщины, которая только что смеялась ему в лицо, называя неженкой? Снейп провёл рукой по лицу, устало выдыхая. Всё было шиворот-навыворот. Он кричал – она смеялась. Он пытался читать мораль – она отчитывала его за изнеженность. Он лечил её раны – она ушла под душ, оставив его наедине с грудой грязной посуды, дурацкой музыкой и своим нижним бельём. Отвернувшись от стола, Снейп подошёл к раковине и открыл кран, подставляя испачканные кровью, мазью и бадьяном руки под поток ледяной воды. Всё происходящее ощущалось как лихорадочный сон при высокой температуре. Музыка в гостиной затихла на мгновение, затем заиграла другая песня. Голос принадлежал женщине, но был ниже, чем предыдущий. Привычные английские слова сменились на итальянские, на припеве к вокалистке присоединился басистый мужской голос. Даже не зная языка можно было понять, что это очередная заунывная девичья баллада про вечную любовь. Выйдя из кухни, он едва не поскользнулся. На тёмном полу алел мазок запёкшейся крови, протянувшийся от кухонной двери к низкой деревянной тумбе – след от её окровавленной майки. Сжав зубы, Снейп наклонился, заглядывая под неё, и вытащил влажный комок. Майка была холодной, насквозь пропитанной, ткань в районе правого бока и плеча была разорвана, края лохматились, удерживаясь на нескольких нитках. Он вынул из рукава палочку и направил её на майку. — Репаро. Нитки ожили и, зашевелившись, как крошечные паразиты, потянулись друг к другу. Разрыв сросся, и любые следы крови растворились, оставляя майку целой, чистой и сухой. Он аккуратно сложил её и положил на тумбу, поверх высокой покосившейся стопки магловских журналов, обложки которых пестрели нелепыми фотографиями женщин в вязаной одежде и схемами для вязания. Рядом с ними стояла плетёная корзинка, набитая клубками пряжи разных размеров и цветов. Утыканные металлическими крючками и спицами, они напоминали цветастых шерстяных дикобразов. На краю корзины висело нечто недовязанное из крупной серой пряжи – рукав свитера, носок или просто отложенный на потом блин комом. Оторвав взгляд от тумбы, Снейп медленно обвёл глазами гостиную. В прошлый раз, в пылу спора об абиссии и котлах, он почти не разглядел ничего, кроме её зверинца За тумбой, в самом углу, высилась чудаковатая громадина. Конструкция напоминала кривую башню, собранную ребёнком-великаном: несколько ярусов в форме корявых облаков поддерживались толстыми неокоренными дубовыми ветками. У основания ютилось нечто вроде домика из грубо оструганных досок, «пол» которого был выстлан обрезанным куском толстой перины. Каждый ярус была обтянут чехлом из пушистой молочной пряжи. На самой верхней из вязаных «тучек» вальяжно развалилась Польпетта, обнажив мягкое чёрное брюшко и свесив пушистый хвост. Он сразу понял, что эту крепость для своего шестиногого скалолаза Рекорди смастерила сама: нашла ветки, обстругала доски, связала чехлы и сколотила. Его взгляд потянулся выше, к самому потолку, где в полумраке под балками висело нечто бесформенное – спутанный клубок из толстой пряжи, свитый в подобие гамака или, скорее, большого гнезда. Концы его были прихвачены к дереву грубыми узлами. Гнездо висело прямо над башней, как логичное продолжение её архитектуры. Для Польпетты, конечно. Для твари, карабкающейся по стенам, такой маленький потолочный форпост был бы идеален – тёплый, скрытый, с видом на все входы и выходы. Он представил, как чёрная шестиногая тень замирает, покачиваясь в своём уютном укрытии, четыре жёлтых глаза следят из темноты, не мигая. У дальней стены возвышался старый стеллаж, застланная скатанной овчиной верхняя полка была усеяна хламом – обломками веток, выпавшими перьями, скомканными шариками из фольги. На самом краю валялся одноухий плюшевый мышонок, из разорванного шва у него на боку торчала набивка. Вероятно, это местечко облюбовал себе Гаспачо. Вторую полку занимали три шкатулки, идентичные той, что Беатриче дала ему в ночь после их совместного похода в лес. А третья полка была заселена. Снейп подошёл ближе, разглядывая её вязаных обитателей: пятнистый оленёнок привалился плечом к мухомору с нелепой улыбкой и огромными глазами-пуговицами, розовоносый безрогий телёнок ютился рядом, чуть покосившись под весом чёрной кошки с несуразно-пышном белом платье, сшитом, судя по ткани, из старой жаккардовой занавески. Потрясающее соседство. Днем она перекраивает законы магии, а по вечерам шьёт платья для вязаного зверья. Не хватало только розового единорога с косоглазием. Видимо, приступы пагубно влияют на вкус: мухоморы с лицами дебилов – как раз то, что нужно для создания продуктивной атмосферы. Он протянул руку, прислоняя телёнка спиной к стенке стеллажа, чтобы тот не упал, и опустил взгляд. Нижние полки были забиты таким же мусором: игольница в виде кактуса (вязаная, чёрт бы её побрал), стопка виниловых пластинок в потёртых картонных обёртках, криво перемотанные скотчем коробки, надписи на которых он не разобрал – они были на итальянском. Между боковой стенкой стеллажа и спинкой дивана примостился маленький круглый столик, накрытый пурпурной скатертью. Снейп провел по ней пальцами, вспоминая собственные попытки создать стол для зачарования на шестом курсе – точно такую же скатерть, вытканную из лунногусеничного шёлка, пропитанную ивовым соком и инкрустированную крошкой резонансного кристалла он искал по всему Лютному, а найдя не смог позволить себе потратить на неё семьсот галеонов. Вращающаяся обсидиановая платформа в центре стола была пуста, и, судя по тонкому слою пыли, пользовались ею нечасто. Рядом из замызганного расстёгнутого пенала вывалились на стол иглы из закалённого мифрила, алмазные резцы и волшебные кисти. Снейп подавил улыбку. Только Беатриче могла хранить драгоценнейшие артефакторские инструменты в старом магловском пенале с потёртым звёздным принтом. Кварцевая, глиняная и медная чаши были составлены вверх дном друг на друга, к ним прислонялась связка чёрных тонких свечей. В гранённом стеклянном стакане, на стенке которого белел клеевой след от плохо оторванной этикетки, теснились самодельные благовония. Удивительная женщина. Окружила себя чудесами, которые стоят дороже половины этого замка, и даже не потрудилась отмыть стакан, в котором хранила важнейшие приспособления для окуривания рабочего места. Угловой диван, вопреки логике, стоял не в углу, а поперёк комнаты, лицевой стороной к камину. Параллельно ему располагалось абсолютно не вписывающееся антикварное кресло из резного красного дерева с бордовой гобеленовой обивкой. Совершенно по-дурацки на нём смотрелся перекинутый через спинку красно-белый вязаный плед с сердечками и плюшевая подушка в виде кошачьей головы. Два похожих пледа лежали на диване – белоснежный с несуразными вишенками свисал с сиденья, тёмно-синий с имитированными следами собачьих лап был скомкан под спящим Ризотто, морда которого прижималась к бирюзовому ягнёнку. И диван, и кресло были обращены к низкому журнальному столику – тому самому, который Беатриче использовала как опору для тренировки в его прошлый визит. Сейчас он был накрыт нелепой скатертью с цветочным узором и кружевной отделкой по краям, на нём лежала единственная книга в комнате – она служила подставкой под грязную медную турку, возле которой стояла кружка-снеговик в красном шарфе и шапке с недопитым остывшим кофе. Движимый неожиданным любопытством, Снейп взялся за ручку турки и поднял её, чтобы увидеть название книги. На толстом кожаном переплёте серебристые буквы гласили: «Каталог трансграничных зелий: яды и антидоты. Рана Мальоне.» Чёрное кольцо копоти от дна турки почти закрывало имя автора и несколько букв в слове «антидоты». Ему захотелось истерично рассмеяться. Его собственный экземпляр этого тома хранился в подземелье под пятью защитными заклятиями. А её впитывал грязь и конденсат от дна горячей посуды. Весь её гений, вся её боль, кропотливо упакованные в кожу и пергамент, служили ей подставкой. Для кофе. У него свело челюсть. Какое чудовищное, великолепное кощунство. Какое абсолютное, беспримесное пренебрежение к тому, что другие считали святыней. Что он считал святыней. Беатриче была варваром, равнодушным к храмам, которые сама же и воздвигла. Его взгляд медленно перетёк с книги на лежащий рядом раскрытый блокнот. Страницы пестрели мелкими итальянскими буквами и наскоро набросанными схемами. Снейп поставил турку обратно и сел на диван, поднимая блокнот. Пальцы почувствовали нечто пушистое и мягкое. Нахмурившись, он перевернул его и закатил глаза. Обложка была облеплена дешевым вырвиглазно-розовым искусственным мехом, на краю болтался пластиковый замочек в форме сердечка. Снейп снова перевернул блокнот страницами вверх, стараясь запомнить все язвительные комментарии по поводу этого сопливого розового безумия, и высказать их, когда Беатриче вернётся. Его внимание привлекли рисунки. В центре страницы простым карандашом была набросана удлинённая петля, напоминавшая в разрезе кровеносный сосуд. Внутри него десятки крошечных шестиконечных звёздочек, больше похожих на снежинки, были разбросаны по всей длине петли. От каждой звезды в разные стороны тянулись тонкие пунктирные линии – не как лучи, а как ростки, щупальца или корни. Они пронизывали стенку сосуда, переплетались между собой, образуя трёхмерную паутину прямо внутри нарисованного русла. Снаружи, параллельно сосуду две толстые и чёткие линии светились на бумаге слабым серебристым отблеском, явно от нанесённого металлического порошка. От этих «направляющих» к звездочкам-кристаллам тянулись стрелки. На полях, угловатым, торопливым почерком, было нацарапано: Non miscelazione. Simbiosi. Cristallo = seme. Sangue = terreno. Argento = guida. Ниже, уже не карандашом, а каким-то полузасохшим зелёным фломастером, приписано: Il paziente DEVE essere sveglio. Il dolore è il catalizzatore. Senza segnale nervoso, l'innesto non attecchisce. Снейп нахмурился, касаясь бледных итальянских слов большим пальцем, будто тактильное ощущение могло помочь ему понять. Идея выучить итальянский чтобы понимать сделанные в лихорадочном бреду хаотичные заметки придурковатой коллеги почему-то показалась здравой. Вздохнув, он снова уставился на рисунок. Звёздочки внутри сосуда, очевидно, имитировали твёрдые кристаллические структуры, вводимые, судя по всему, непосредственно в кровоток. Безумие. Единственный исход при таком подходе – мгновенная эмболия и смерть. Тончайшие пунктирные ростки от звёздочек были выведены так, словно врастали в ткань сосуда, сплетались между собой. Они... интегрировались? Будто организму имплантировали инородную структуру, заставляя принять её как свою. Две посеребрённые снаружи. Он вспомнил разговор в спальне Беатриче пару дней назад, вспомнил её слова о «направляющих» свойствах серебра. Но тогда они говорили об инкубаторе для абиссии. Она задумалась об этом после их беседы? Поразмыслила, что этот способ применим не только к дереву, но и к человеческой коже и костям? Что серебро заставит этот сад из кристаллов и щупалец расти в нужном направлении, формировать нужную структуру? Снейп снова присмотрелся к словам, вчитался повнимательнее. Окончания и формы отличались от привычных, но корни... корни были латинскими. Non miscelazione. Simbiosi. В голове мгновенно всплыли тысячи рецептов из латинских гримуаров, почти в каждом из которых постоянно возникало слово «misceo» – смешивать. Значит, «Non miscelazione» – «не смешивать»? «Simbiosi» – практически международное слово – симбиоз. Cristallo = seme. Кристалл... семя. Sangue = terreno. Кровь... почва. Argento = guida. Серебро... проводник. Il paziente DEVE essere sveglio. Пациент... должен... быть... бодрствующим? В сознании. Il dolore è il catalizzatore. Боль... катализатор. Senza segnale nervoso, l'innesto non attecchisce. Без... нервного сигнала... прививка? трансплантат... не... приживается. Значит, всё, что он знал о зельях – суспензии, эмульсии, растворы – здесь было неприменимо. Беатриче хотела превратить действия лекарства в эдакий взаимовыгодный паразитизм. Сосуществование. Его собственный восторг от её теории о серебряных нитях в шкатулке теперь обрёл новые глубины. Она действительно собиралась сажать кристаллы, как семена, в человеческую плоть. Использовать живую кровь как питательный бульон. Но почему боль – катализатор? Она писала об этом, как о базовом необходимом реагенте. Дело в переводе? Он ошибся? Или он в который раз упал до уровня пещерного человека перед её мыслью? Снейп сглотнул, чувствуя, будто его медленно, но верно погружают в кипяток – кожа горела, блокнот мелко задрожал в его руках, совсем как тогда, в её спальне, когда она, глядя ему прямо в глаза, препарировала его теории и доводы, повторяя «мы», «наше», «нам». Линии на бумаге ничего не говорили, они молчали, но он всё равно слышал её монотонный голос с едва заметной ноткой усталой хрипотцы. Каракули на итальянском, нарисованные звёздочки, частично стёршийся пунктир – всё это было её. Продолжением того разговора. И пока он был занят бессмысленными додумками, перечитыванием её «Каталога», проверкой бездарных работ – её разум породил это. И сейчас он держал его в руках – свежее, ещё тёплое от мысли доказательство её гения. Снейп захлопнул блокнот и бросил его на стол, проводя ладонью по лицу. Он был в ярости: на неё, за то, что не показала ему сразу, и сильнее на это слабое, глупое тело, которое отвечало на остроту её ума неадекватным повышением пульса и сухостью во рту. Он ненавидел это. Ненавидел, как его кровь отзывалась на холодную жестокость её логики. Ненавидел, как его пальцы помнили тепло её кожи под мазью. Это казалось до невозможности интимным – знать, что её мысль способна на такое, и понимать, что один человек в этом замке, кроме него, не имеет права на это знание. Это было только его. Только ему она дала шкатулку-инкубатор для абиссии, на изготовление которой потратила, наверняка, недели. Только ему она доверила свои размышления о кристаллах в крови. Ему она дала свои чётки перед дуэлью. Повинуясь необъяснимому порыву, Снейп полез в карман, вынимая их. Закольцованный ряд полированных ежевично-пурпурных бусин с бахромчатой кистью на конце. Он сжал их в кулаке, и в голове, поверх схем, всплыл другой образ: она, полуобнажённая и влажная от пота, с синими камнями в коже, поднимающая стальной гриф. Карандашные линии на бумаге были таким же упражнением, тренировкой для её разума. И его ощущение, будто все внутренности перекрутили в раскалённый узел, тоже было таким же. Снейп бросил чётки на стол, те едва слышно бряцнули о скатерть. Он откинулся на спинку дивана, вздыхая и прикрывая глаза. Карандашные схемы возникли из темноты, будто были выжжены на обратной стороне век. Пунктир, звёздочки, параллели... Снейп резко выпрямился и снова схватил блокнот, открывая его с такой силой, что чуть не вырвал пару листов. Его взгляд упёрся в рисунок, будто у того внезапно мог появиться рот и голос, чтобы всё ему объяснить. Он посмотрел на другую страницу. В верхней части листа был грубо набросан контур человеческого торса, прорезанный жирными линиями артерий и вен. Их пересекали прочерченные красным карандашом стрелки, расходящиеся от сердца к другим органам. Рядом с из них маячили странные значки: точка в круге, косой зигзаг, зачёркнутый треугольник. В центре, вкривь и вкось, кишели обрывочные записи. kyoto lacrime cieche curato l'occhio ma il sangue il sangue è lo stesso traccia residua non curare l'organo pulire la linfa il sangue accesso filtro COME non una pozione una pozione nel sangue si dissolve circola bisogno di tirare fuori FUORI dal corpo dispositivo due ampolle pompa wingardium tubi vetro flessibile FILTRO la chiave filtro cristallo sintonizzato risonanza su cosa SU COSA sintonizzarlo  campione ideale magia pura dove NON C'È IDEALE  sintesi creare un campione da cosa abissia è pura ma è una pianta matrice diversa unicorno purifica ma non lascia impronta SENZA VIA D'USCITA  Правый нижний угол занимал крошечный, но удивительно детальный эскиз. Это была овальная капсула, внутри – примитивная схема кристаллической решётки, пронизанной тончайшей сетью нитей-капилляров. Стрелки изображали поток. Подпись под ним была единственным связным предложением на всей странице, выведенным уже чернилами, а не карандашом. argento conduttore cristallo griglia setaccio sangue flusso difetto pattern estraneo dissonanza -> deposito Шум воды за стеной прекратился. Тишина продлилась ровно столько, чтобы он успел мысленно перебрать все возможные значения слова «D'USCITA», прежде чем была прервана скрипом двери и шагами по мягкому ковру. До него донёсся запах дешёвого хозяйственного мыла. Вопрос сорвался с его губ прежде, чем гордость успела напомнить, что чтение чужих записей – удел любопытных недоучек. — Почему боль – катализатор? Беатриче не ответила сразу. Ковёр мягко зашуршал у неё под ногами. Под её весом скрипнул широкий подлокотник, затем она соскользнула вниз, на сиденье, почти прижавшись к его боку. От неё всё еще исходило тепло после горячей воды. Он не осмелился взглянуть на неё. — Плоть сама по себе пытается отторгнуть то, что ей не принадлежит, — она поёрзала, удобнее устраиваясь рядом с ним, — В момент боли тело распахивается. Защита падает, узлы развязываются. Как щель в двери. Через неё магия проникает в кровь и кость. Без этого кристалл останется просто камнем. Тело его не услышит. Ещё несколько секунд его внимание было сосредоточенно на рисунке, затем он повернулся к ней. Она сидела в своей излюбленной позе, подтянув колено к груди и положив на него подбородок, в нелепой детской пижаме, которая явно была ей мала – медвежья мордочка на груди трикотажной майки растянулась, что делало её похожей на неумелого оболочника в звериной шкуре, а шорты больше походили на нижнее бельё. Влажные волосы чернильной паутиной рассыпались по плечам, прикрытым серым махровым полотенцем. — Очаровательная метафора, Рекорди, — бурнкул он, отворачиваясь, — «Тело распахивается, как щель в двери». Поэтично. Практически достойно дешёвого романа о вампирах. Однако ваша поэзия разбивается о физиологию. Боль – это не дверь, а сигнал тревоги. Выброс кортизола, адреналина, спазм сосудов, хаотичные нервные импульсы – ваш кристалл, который должен так тонко встроиться, будет выброшен впустую. Вы предлагаете проводить ювелирную работу в эпицентре землетрясения. Ваша «щель» мгновенно захлопнется, раздавив всё внутри. Или вы полагаете, что пациент, испытывающий агонию, сможет удерживать в голове мантру о «симбиозе»? Это не метод лечения, Рекорди. Это садизм, прикрытый псевдонаучным жаргоном. Несколько секунд Беатриче молчала, и Снейп не пытался её торопить. Что-то коснулось его руки – её пальцы обхватили край рукава сюртука и дважды дёрнули, пытаясь привлечь его внимание. Он медленно обернулся, и она протянула ему левую руку ладонью вверх, демонстрируя расчерченное яркой сетью голубоватых вен и старых царапин предплечье. Её указательный палец коснулся косого шрама, тянущегося от самого запястья к локтю. — Это была рваная рана, и в неё попала спора гриба-пожирателя. Снейп нервно сглотнул, протягивая руку. Её тонкое запястье казалось ужасно хрупким в его ладони, будто он мог сломать его, просто слишком сильно сдавив. Он вспомнил, как эти же запястья несли на себе груз огромной штанги в её спальне. Его большой палец коснулся шрама, поглаживая и прощупывая. Бугристый широкий рубец с жёваными краями. В памяти замелькали страницы травников и фолиантов с изображением гриба-пожирателя. Паразит, питающийся магической плотью, практически неизлечим на поздних стадиях. — В момент разреза, — продолжила она, — защита упала. Кровь и боль стали проводящей средой. Спора не съела плоть, а встроилась. Она там и осталась, и она фильтрует токсины. Дверь открылась, и тело само выбрало путь. Это и есть симбиоз. Снейп осторожно надавил на поверхность шрама и тут же замер, ощущая инородную твердость: не кость, не мышечный узел, а что-то небольшое, плотное и живое. Всё внутри рухнуло. Он сидел, не в силах оторвать пальцы от крошечного монстра под её кожей. Воздух в комнате стал густым и спёртым, и у него зазвенело в ушах. Он слышал только собственное тяжёлое дыхание и тихий шорох её пижамы, когда она чуть сдвинулась, устраиваясь поудобнее. — Вы... — его голос сорвался, превратившись в хриплый шёпот, взгляд мазнул по её перечёркнутым тонким шрамом губам, — Вы сумасшедшая. Не удостоив его ответом или хотя бы взглядом, Беатриче убрала руку и перегнулась через его колени, чтобы дотянуться карандаша на другом краю стола. Старая пижамная майка оттянулась, на мгновение обнажив острую лопатку и бледный край шрама на плече. Она выхватила блокнот прямо у него из рук, бросила на диван, и, не выпрямляясь, упёрлась локтем в его бедро, чтобы удержать равновесие. Серый грифель заскреб по бумаге рядом с эскизом капсулы, выводя график. Ось Y – «магический резонанс». Ось X – «чистота образца». На пик кривой, стремительно взлетавшей вверх, она посадила жирную точку. — Если взять кровь единорога, к примеру, или цилиня, то ничего не выйдет. Слишком чисто, резонансу не за что зацепиться, — вторая точка проступила у самого подножия графика, — Но взять мою кровь или вашу тоже нельзя. Там одна грязь и шум, это собьёт резонанс, — последняя точка коснулась середины кривой, — Это должна быть знакомая, но испорченная структура. Испорченная ровно настолько, чтобы были сигналы для реакции. Снейп прочистил горло, прежде чем ответить: — То есть, кристаллу нужна кровь добровольного донора, чтобы научиться отличать здоровый узор от больного? — Верно, — она провела стрелку от точки на графике к сердцевине капсулы и вывела рядом «донор», — Но нужна не просто кровь, а именно боль. Она оставляет отпечаток на магическом фоне. Кристалл внутри должен не впитывать яд, как обычно действуют подобные зелья, а подстраиваться. Как, например... камертон. Камертон настраивается на фальшивую ноту и глушит её своей вибрацией. Кристалл должен ловить искажение в потоке крови и гасить его. Понимаете? Вглядываясь в график, Снейп с каждой секундой всё отчётливее ощущал, как привычные парадигмы зельеварения медленно и болезненно сдвигаются, обнажая под собой фундамент из первородной магии крови. Традиционная школа всегда опиралась на доктрину поглощения: антидот должен связать молекулу яда, превратив её в осадок. Но Беатриче предлагала не магическую реакцию, а нечто глубоко органическое, на что обычно опиралась только магловская медицина. Камертон, вибрация... На первый взгляд полнейший бред, но если рассматривать магию крови как сложную частотную характеристику, то любой патоген – будь то яд Нагайны или спора гриба – становился не просто веществом, а источником диссонанса. Фальшивой нотой, как она выразилась. Путь её мысли был логичен до жестокости: чтобы погасить колебание, нужен его зеркальный оттиск, а чтобы получить этот оттиск, требовалась энергия активации – боль. Использовать страдание как катализатор для «вскрытия» магического поля донора, заставляя структуру крови вибрировать на пределе, обнажая каждый мельчайший изъян и дефект. Ему, как мастеру легилименции, этот принцип был знаком до тошноты – разум жертвы под Круциатусом раскрывался так же, выбрасывая в эфир самые сокровенные частоты. Но Беатриче переносила это на телесный уровень, в русло артерий. Она искала способ зафиксировать «крик крови» внутри кристаллической решетки, сделав его постоянным фильтром. — Вы ищете «эталонный изъян», но где вы намерены найти донора, чей магический фон достаточно стабилен в своём уродстве? Резонанс требует системы, Рекорди. Чтобы камертон сработал, фальшивая нота должна быть... чистой. Без примесей. — Я сказала то же самое. Ваша кровь или моя – это канонада. Слишком много наслоений. Кристалл просто захлебнётся в помехах. Нужен кто-то с одним-единственным, но фундаментальным искажение. Дефект, который стал частью паттерна. И нужен отпечаток боли в момент настройки. Без этого кристалл не узнает мишень. Рациональный ум, его единственный надежный щит, трещал по швам. Он не мог найти ни единого изъяна в её логике, зато видел миллион в собственном разуме – эта женщина в нелепой майке только что деконструировала всю его научную парадигму, предложив гениальный и чудовищно-элегантный способ взаимодействия с магией плоти. Беатриче отстранилась от него, прижимаясь плечом к спинке дивана, выглядя при этом так беззаботно, будто только что не поселила в нём желания упасть на колени парой слов, будто не выпотрошила его разум и оставила истекать восторгом посреди руин его собственной гордости. — Иными словами, вы ищете жертву, чьё проклятие застыло, — ответил он, ненавидя, как хрипло прозвучал его голос и как интимно и грязно в голове переплетались схемы и формулы с очертаниями её длинных тонких пальцев, острых скул, покрытого рунами позвоночника и сияющих на коже живота камней, — Экспонат, чьё страдание консервировалось годами, не меняя своей природы. — Это должен быть знакомый узор, — она произнесла это так буднично, будто речь шла о выборе фильма на вечер, — Но испорченный ровно настолько, чтобы резонировать. — И вы полагаете, что такой донор согласится на... «распахивание»? — он криво усмехнулся, — Добровольно вернуться в эпицентр своей агонии ради вашего эксперимента? — Согласие – переменная. Важен только сигнал. — Вы говорите о живом камертоне, Рекорди. О человеке, которого вы планируете использовать как лекало. Кто это может быть, по-вашему? — Кто-то с устойчивым повреждением нервных окончаний или магических каналов, при этом находящийся в сознании. Тот, кто может выдать сигнал по команде. — Очаровательно, Рекорди. Просто великолепно. Я полагаю, следующим шагом в вашей «гуманной» терапии будет создание ферм для выращивания доноров? Или, может быть, мы сразу откроем при Хогвартсе пыточную лабораторию? Это ведь так удобно: пациент выдает сигнал, кристалл записывает гармонию агонии, и – вуаля! Вы хоть осознаёте, что ваша схема опирается на фундамент, который даже Волан-де-морт счёл бы неприемлемо жестоким? Беатриче даже не моргнула. Она откинулась на спинку дивана и, сцепив руки в замок, лениво потянулась, отчуждённо глядя в каминный очаг, где над обугленными поленьями потрескивало догорающее пламя. — Жестокость – это человеческая оценка, природе на неё плевать. Если для того, чтобы фильтр узнал яд, ему нужно показать его через нервный импульс, значит, мы его покажем. Боль длится минуты, проклятие убивает годами. Снейп грубо перехватил её запястье и потянул, заставляя обратить на него внимание: — Вы говорите об этом так, будто речь идёт о калибровке весов. Беатриче покосилась на его руку на своей, затем уставилась куда-то в район его брови. — Потому что это и есть калибровка. Снейп замер, вглядываясь в её глаза, пытаясь найти в ледяной синеве хотя бы намёк на сомнение. Внутри опасно нарастало и близилось что-то тёмное, не поддающееся контролю. Оно питалось её спокойствием и его злостью на то, как упорядоченный мир, возведенный на фундаменте из запретов и железных правил, трещал и осыпался. В груди давило, будто сердце резко увеличилось в несколько раз и теснилось в куцей клетке из рёбер, и вся нелепо-уютная комнатка накренилась перед глазами. Тонкий женский голосок, поющий на итальянском под игривый струнный аккомпанемент, сдавил виски с такой силой, будто его голова оказалась меж челюстями василиска. Безразличное лицо Беатриче, острота её скул, чернильная синь вокруг зрачков – всё это душило и сковывало, выветривая из головы все мысли и желания кроме одного: соскользнуть с дивана на пол, на колени перед ней, её невыносимой, возмутительной, невозможной гениальностью, и только слушать, слушать, слушать всё, что она говорит, смотреть на подрагивание её ресниц, на то, как с каждым вдохом на груди в издевательской ухмылке растягивается морда медвежонка, и просто молчать. Воздух с каждой секундой всё сильнее напоминал горячий ядовитый газ, входил в лёгкие тяжело и медленно, заставляя задыхаться, и Снейп с ужасом почувствовал, как его пальцы, всё еще сжимающие её запястье, начинают мелко и позорно дрожать. Окклюментные щиты, его единственная броня, плавились, обнажая перед девчонкой в растянутой пижаме всё, что он десятилетиями прятал даже от самого себя. Прозрачная капля с её влажных волос скатилась по шее и исчезла под тканью майки в ложбинке между грудей. Снейп отбросил её руку, будто та вдруг превратилась в раскалённый металл. Гул в ушах стал невыносимым, заглушая даже чужестранное пение. Он вскочил на ноги, едва не опрокинув столик, и, не оборачиваясь, не пытаясь найти оправдание и даже не взглянув на Беатриче, стремительно бросился к выходу. Мантия взметнулась за его спиной, в голове билась лишь одна мысль – убраться отсюда, пока он окончательно не рассыпался в прах под её взглядом. Дверь с грохотом захлопнулась за спиной, отсекая треск камина, пение винила и два лазурных омута. Он ворвался в свой кабинет подобно черному вихрю, едва не выбив дверь, рухнул в кресло за письменным столом и вцепился пальцами в собственные волосы, с силой прижимая ладони к лицу, будто это могло физически выдавить, вытравить из сетчатки её образ. Но стоило зажмуриться, темнота вспыхивала синим пламенем её глаз, острой линией ключиц, бледным краем шрама на шее, и тем, как нелепая майка обрисовывала её талию. В ноздрях всё еще стоял запах хозяйственного мыла, казавшийся слаще и пленительнее любых парфюмов и зелий. — Вон из моей головы... — прохрипел он, отвесив себе звонкую пощёчину. Попытка возвести окклюментную защиту сделала только хуже – вместо ледяной стены он наткнулся на раскаленную кристаллическую решетку её идей. Разум отказывался подчиняться. Он снова и снова прокручивал в голове её слова о «калибровке», о «распахивании» через боль, и каждое воспоминание вызывало новую вспышку жара внизу живота. Снейп судорожно выдохнул, чувствуя себя мальчишкой, чей самоконтроль рассыпался в прах от одного только присутствия силы, которую он не мог ни классифицировать, ни подчинить. Она не просто задела его любопытство – она нашла резонанс с его собственной тьмой, и теперь этот резонанс грозил разнести всё его существование на куски. Стискивая зубы до боли в полумраке кабинета, он понимал, что отныне его подземелья больше никогда не будут принадлежать ему одному. Беатриче Рекорди была внутри. Она уже встроилась в его структуру, как гриб-паразит, и он не знал, есть ли от этого симбиоза хоть какое-то противоядие. И даже если бы антидот существовал, Снейп не стал бы его принимать.