Часть 8: Как по нотам

В лазарете Алира провела ещё месяц под охраной солдат, занимаясь лечебной физкультурой насколько часто, насколько позволяла работа Куоритча. В коридоре её ждал Майлз. Он смотрел на неё тем же оценивающим взглядом, но теперь в нём читалось не столько раздражение, сколько усталое принятие неизбежного. – Ладно, инцидент исчерпан, – сказал он без предисловий. – Начальство решило сделать вид, что ничего не было. Я – тоже. Ты – постарайся. – Что теперь? – спросила она тихо. – Теперь я твой смотритель. Полный рабочий день. Чем займёмся? Она подумала. Мысль о лаборатории, о вздрагивающем от каждого шороха Люке, вызывала лишь стыд. Ей нужно было что-то иное. Что-то, что принадлежало бы только им двоим, вне этой истории с побегом. – Может, пойдем посоревнуемся в метании? На желание. Майлз медленно поднял бровь. Удивление, смешанное с искоркой интереса. – Серьёзно? Ну что ж… Пойдём. Майлз вручил ей тяжелый армейский пистолет с холостыми патронами. Оружие непривычно перевешивало ладонь, его вес и баланс казались чуждыми и враждебными. — Руки вытяни. Не сутулься. Целься не стволом, а взглядом, — его инструкции были краткими, а руки поправляли ее стойку быстро и деловито. Она выстрелила. Грохот отозвался в ушах, а отдача неприятно дернула запястье и плечо. Пистолет не выпал, но ствол опасно задрался вверх. — Контроль, — тут же бросил Майлз, не повышая голоса. — Попробуй снова, но не борись с отдачей. Прими ее и направь. Алира сжала губы, приготовилась, но перед выстрелом опустила оружие. Она повернулась к нему, и в ее глазах читалась не досада, а глубокая, принципиальная уверенность. Девушка помнила, что на’ви запрещено пользоваться огнестрельным оружием, однако последний Торук Макто проигнорировал это правило и научил Оматикаев сражаться таким способом. — Нет. — «Нет» — это не вариант, — его голос стал ровнее, опаснее. — Это — мой вариант, — она положила пистолет на стол рядом, аккуратно, как кладут нечто оскверненное. — Эйва не благословляет гром, который рождается в вашем оружии. Оно не связано с миром, с лесом, с горами. Мы пользуемся оружием только чтобы выживать. У вас же – иные цели. Майлз замер, изучая ее. Он ожидал каприза, страха, неуверенности — но не этого спокойного отрицания. В ее позе, в твердости взгляда не было вызова. Было убеждение. Он молча взял пистолет, снял обойму, разрядил его одним плавным движением. — Как скажешь, — сказал он на удивление спокойно. — Ты видишь в нем не инструмент, а символ. — Он отложил оружие в сторону. — Ладно. Но отказываться от обучения в принципе — глупо. Он прошел к стеллажу и через минуту вернулся с набором: несколькими боевыми ножами разного баланса и парой сюрикенов с изогнутыми лезвиями. Разложил их на столе перед ней. — А как насчет этого? — спросил он, наблюдая за ее реакцией. Алира взяла один из ножей, привычным жестом взвесила его в ладони, позволила лезвию лечь вдоль предплечья. Ее пальцы обхватили рукоять так, как будто она никогда ее не отпускала. — Клинок — это продолжение руки. Коготь. Он чувствует твою цель, твое дыхание, твой гнев или защиту. В него можно вложить намерение, — она посмотрела на него, уголок губ хитро пополз вверх. — Такое мне нравится. — А с этим совладаешь? — он взял сюрикен. — Вряд ли. Но принцип тот же: связь, баланс. Хочешь попробовать? Морпех не улыбался, но в его взгляде появилась тень того же оценивающего интереса. Майлз видел не трусиху, а ученицу, говорящую на другом, но понятном ему языке — языке уважения к оружию. Молчание после её отказа от пистолета повисло не напряженной паузой, а своего рода пониманием. Майлз не настаивал, лишь прислушивался к её желаниям. И ему, и Алире так, в любом случае, комфортнее. — Покажи, что умеешь, — сказал он, кивнув в сторону деревянной мишени в конце зала. Алира взяла привычный боевой нож. Её стойка изменилась мгновенно — она превратилась в собранную, почти грациозную. Небольшой замах, плавное движение, и нож, завертевшись, с глухим звоном вонзился в край мишени, чуть левее центра. — Неплохо, — прокомментировал Майлз, его взгляд скользнул от её фигуры к точке попадания. — «Неплохо», — понизив голос, передразнила Алира. — А лучше сможешь? Майлз повертел между пальцами сюрикен и самовлюбленно усмехнулся. — Что ты там говорила? На желание играем? Движение полковника было резким, коротким и невероятно точным. Лезвие воткнулось в самый центр мишени. Чистый, военный профессионализм в умении обращаться с любым оружием. — Я позже подумаю над тем, что хотел получить от тебя. Плоский кошачий носик покрылся морщинками, нервно подергиваясь. Алира скрестила руки на груди, прожигая взглядом место, куда вошло лезвие. У ножей небесных людей был совершенно другой материал, а с ним — и вес другой. — Ещё раз! Алира попробовала снова. Последующие попытки попадали близко, но, к сожалению, не в цель. Она хмурилась, её уши нервно подрагивали. Майлз не смеялся, не подтрунивал. Он стоял рядом, давая короткие, чёткие указания. — Позор клану, да? — тихо посмеялся Майлз, уж очень забавно девушка злилась, и не подтрунить над ней было выше его сил. Постепенно у неё стало получаться. Металл звенел, вонзаясь в дерево. Майлз наблюдал, скрестив руки. — Теперь это, — он подал ей сюрикен. — Ты его так и не попробовала. Алира с любопытством повертела в пальцах странную стальную звёздочку. Первый бросок был жалким — сюрикен метнулся слишком высоко, в край мишени. Она фыркнула, больше на себя, чем на оружие. — И это лучшие охотники Пандоры? — не удержался от колкости Майлз, но Алира понимала, что эта штука была не из злого умысла. — Тише ты, будет мне демон тут указывать, как охотиться, — парировала она, подбирая сюрикен и снова принимая стойку. Второй раз получился лучше — звёздочка долетела до мишени точно рядом с тем местом, где в последний раз попал Майлз. — Поздно, я всё равно победил. — Но тут раздался резкий, пронзительный треск в его наушнике. — «Куоритч, на связи Ардмор. Немедленно в командный центр. Приём.» Всё напряжение, вся сосредоточенность мгновенно смылись с его лица, сменившись привычной маской с субтитрами: "Как же ты меня заебала". Он дотронулся до наушника. — Принято. На пути. Полковник устало закатил глаза. Каждый раз, когда генерал Ардмор набирала ему по рации, мысль о повторной смерти казалась уже не такой уж и безумной. – Когда я снова сдохну? – прошептал он себе под нос, скорее риторически, чем ей. Он взглянул на Алиру, которая замерла с занесённой для броска рукой, и коротко, без интонации, бросил: — На сегодня всё. Свободна. Развернулся и зашагал к выходу. Его фигура в проёме двери на секунду задержалась, будто он что-то хотел добавить, но лишь резко потянул дверь на себя. Звук его удаляющихся быстрых шагов по бетону растворился в тишине. Алира медленно опустила руку. Звёздочка сюрикена была холодной и тяжелой в её ладони. Эхо его последних слов и внезапно оборвавшегося занятия повисло в воздухе, оставляя после себя странную пустоту, куда больше, чем просто неоконченный урок. Опечаленная, она не знала, куда деться. К Люку — нельзя и стыдно. Полетать одной — запрещено правилами, которые теперь, видимо, стали ещё строже. Майлз был единственным якорем в этом чужом мире, и сейчас его не было. Из тени ангара к ней вышла группа из трёх рекомобинантов. Вели себя они развязно, с той показной бравадой, которая сразу настораживала. – Эй, красотка! Мы тут не виделись раньше с тобой, – самый рослый, представившийся Майклом, одарил её ухмылкой, хищной, отталкивающей. Его друзья, Питер и Джастин, стояли сзади, оценивающе разглядывая её с ног до головы. Взгляд одного из них намеренно задержался на браслете-локаторе на её запястье. – Эй, да она на'ви! – утвердил второй на что получил неприятный тупой удар локтем в бок и замолчал. – Мы как раз собираемся на наш с парнями второй день рождения, новую жизнь праздновать. Скучно втроём. Не скрасишь компанию? – Майкл сделал шаг вперёд, нарушая её личное пространство. Алира почувствовала холодок вдоль спины. Это было не просто приглашение. В их позах, в их взглядах читалась злая хищность, маскируемая под дружелюбие. – Я… думаю, могу, – ответила она, стараясь, чтобы голос не дрогнул. Все знали, что Алира являлась подопечной полковника, и, может быть, вряд ли сделают ей хуже.

***

По столовой разносились приглушённые басы музыки. Здесь рекомы отмечали свой «второй день рождения» — годовщину переселения в новые, синие тела. Ритуал был неофициальным, полузапретным, оттого и сладким. Алира, единственная на’ви на базе, чувствовала себя как в центре водоворота. Её окружали вниманием, но это внимание было тяжёлым, изучающим. Мужчины в одинаковой поношенной форме казались ей пока просто обычными людьми — шумными, с грубоватым, часто непонятным юмором. Они наперебой рассказывали дикие, невероятные истории из прошлых жизней на Земле или в первых кампаниях на Пандоре, приглашали на танцы под механистичные ритмы, учили человеческим тостам, смысл которых часто ускользал. Она смеялась, вертясь в танце с молодым рекомом по имени Джастин, её косички летали вокруг лица. Она не видела, как тень скользнула по лицам троих, сидевших за дальним столиком, заваленным пустыми бутылками. Не заметила, как один из них, капрал Майкл, скрытно для остальных сжал в ладони маленькую, невзрачную белую таблетку. Его сосед просто смотрел на Алиру тяжёлым, неподвижным взглядом, попивая виски. Когда танец закончился, и Алира, запыхавшаяся и раскрасневшаяся, позволила Джастину подвести её к их столику, стакан с золотистой жидкостью уже ждал её, будто специально приготовленный. — Ну, красотка, присоединяйся к ветеранам! — ухмыльнулся Майкл, сам поднимая свой переполненный бокал. Глаза его блестели неестественным блеском. — Выпей с нами. За новую жизнь! Его тон был приятельским, фамильярным, но в жёлтых глазах пробежала искорка чего-то острого, хищного, лишённого веселья. Шестое чувство настигло девушку быстрее, чем она могла подумать об опасности. Она неспеша взяла предложенный стакан. Запах ударил в нос — терпкий, дубовый аромат алкоголя и что-то ещё, сладковато-химическое. «Может, так и пахнет их особый напиток? Или это добавки?» — мелькнуло у неё. Алира колебалась. Ей претило это притворство, а пить неизвестный напиток из чужих рук и вовсе не хотелось, но хочешь выжить в новой среде – умей адаптироваться, если нужно играть–играй, нужно фальшивить–фальшивь. Надо быть смелее. Принять их традиции и не притягивать новых проблем. — За новую жизнь, — тихо, но чётко повторила она, поднимая стакан, как делали они. Она увидела, как взгляды троицы за столом встретились, как уголок рта Питера дёрнулся в усмешке. Она уже поднесла холодный край стекла к губам, как строгий, ровный голос заставил девушку замешкаться. — Ну, привет, капралы, — раздался уверенный хрипловатый голос. Он был ровным, низким и резал шум музыки, как раскалённый нож. Майлз Куоритч стоял в проёме двери, за его широкой спиной была лишь тёмная пустота коридора. Свет из столовой выхватывал лишь жёсткие черты лица, подчёркнутые глубокими тенями, и холодное сияние жёлтых глаз. – Здравия желаем, полковник! Музыка смолкла — кто-то вырубил плеер. Майлз вошёл в круг света медленно, словно давя своим появлением саму атмосферу в помещении. Взгляд, тяжёлый и неспешный, скользнул по каждому рекому у стола и наконец упал на стакан в руке Алиры. Он аккуратно забрал его и рассматривал жидкость, слегка повращав сосуд, изучая. — Вольно, — скомандовал он без повышения тона. И они сели, будто у них подкосились ноги. Майкл опустился на стул с таким видом, словно тот был электрическим. — Отмечаете? — спросил Майлз. — Так точно, — выдавил Майкл, глядя куда-то в стол. — Ну раз отмечаете… — Майлз сделал шаг вперёд и протянул ему тот самый стакан. — Выпей. И за меня тоже. Тишина в столовой стала физически ощутимой. Алира вопросительно посмотрела сперва на полковника, затем на капралов, но молчала. Все замерли, превратившись в статуи. Питер побледнел, его синяя кожа приобрела неприятный землисто-серый оттенок. Он смотрел на стакан, как на ядовитую змею. — Полковник, я… я уже много выпил. Голова… кружится. Не могу больше. — Это не просьба, капрал, — голос Куоритча оставался ровным, но в нём появилась требовательность. — Это приказ. Исполняйте. Пальцы судорожно сжались на коленях. Майлз наклонился, поставил стакан на стол прямо перед ним с тихим, но чётким, как выстрел, стуком. Потом выпрямился во весь свой внушительный рост, и его рука плавным, отточенным до автоматизма движением легла на кобуру у бедра. — Последний раз, — произнёс он, отчеканивая каждый слог. — Хлебай свой праздничный виски. Или объясни мне, солдат, почему мой приказ тебе не ясен. — Я отказываюсь! — вдруг крикнул Майкл, и в его голосе прозвучала животная, неконтролируемая паника. Полковник перевёл взгляд на второго, на Джастина. — Давай полный устный отчёт, — шёпотом процедил полковник. — Или я размажу твои новые, бесценные, клонированные мозги по этой стене. Выбирай. На лбу Майлза вздулась толстая синяя вена, пульсирующая от напряжения. Алира побоялась даже дышать. Её уши плотно прижались к голове, хвост напряженно обмотался вокруг ноги и сжимался от резких движений мужчин. Единственное, чего она сейчас желала, – быть незаметной, как крохотная травинка. — В стакане… снотворное, — прошептал Майкл, не поднимая глаз на старшего по званию, прижимая уши к черепу. У обоих кончики хвостов метались из стороны в сторону. У Куоритча – от злости, у Майкла – от страха, что их уличили. — Цель? — Чтобы она уснула… чтобы мы могли… — Чтобы вы могли что? — Майлз придвинулся ещё ближе, его лицо теперь было в сантиметре от лица солдата. Он дышал ему в лицо. — Говори. Чётко. Чтобы все слышали. — Чтобы совершить с ней половой акт! — сорвалось у Майкла, и слова прозвучали громко, гадко, разносясь по полупустой столовой. Мужчина отстранился. Он не закричал, не разразился тирадой. Он подбросил пистолет в воздухе, поймал его за ствол и со всей силы, коротким, жёстким движением, ударил рукояткой Майкла в челюсть. Двое дернулись в стороны, Алира вздрогнула, прикрыв рот рукой. Раздался отвратительный, влажный хруст, похожий на звук ломающихся сухих веток. Капрал рухнул со стула на пол, сплёвывая слюну вперемешку с кровью, из его рта выпал сломанный зуб. Окинув ледяным взглядом соучастников, он сказал: — Вы все — свидетели. Пойдёте под трибунал за нарушение дисциплины, а вместе с вами — тот, кто отпустил вас и позволил распивать алкоголь. Надеюсь, у генерала Ардмор сегодня нет настроения на милости. Затем он развернулся. Вцепившись в запястье Алиры, он потащил её за собой, не обращая ни малейшего внимания на её спотыкающиеся шаги. Она едва успевала, её свободная рука инстинктивно ухватилась за его мощное предплечье, пытаясь найти опору, чтобы замедлить этот неудержимый марш. В пустом, освещённом лишь тусклым мерцанием аварийных светильников коридоре он вдруг резко остановился, развернулся на каблуках и прижал её спиной к холодной, рифлёной металлической стене. — Твой мозг вообще функционирует? — шипел он почти сквозь сжатые челюсти. — Ты где, по-твоему, находишься? На празднике в своих треклятых горах? Они — солдаты. Большинство из них последние годы видели только грязь, кровь, кишки и смерть. Для них ты — экзотика. Вещь. Поняла, наконец? Или тебе нужно более наглядное, примитивное объяснение? Может, тебе показать, что они собирались сделать, чтобы дошло? Девушка гневно толкнула его в грудь и, смело смотря ему в глаза, выпалила: – А что мне оставалось делать? Я здесь никто! Я дома никто! Я везде никто! – Слёзы выступили на её глазах сами собой, против её воли, от унижения, от шока, от пронзительной, пульсирующей боли в руке. – Ничего этим воинам не будет! Если кто-то из моего народа согласится быть как вы, то это сделают один-два, остальных вы просто перережете! – Тогда я спрошу ещё раз! Почему ты не сбежала, когда была возможность? – простой вопрос, волнующий полковника уже долгое время, не верил морпех, что девушкой вело только любопытство. Тут было что-то ещё. Шёпот мужчины прозвучал громче, чем огонь на поражение, особенно для Алиры. — Вы, на'ви, слишком въелись сердцем и душой в свои принципы, в свою Эйву! Не поверю я, что кто-то из вас хотя бы подумает остаться здесь по своей воле! — Вы… делаете мне больно, — выдавила она, и её голос, такой мелодичный и певучий обычно, сломался на жалобной, детской ноте, которую она тут же возненавидела. Куоритч посмотрел вниз, словно впервые заметил, что держит. Его огромные синие пальцы, созданные для того, чтобы сжимать приклад тяжелого оружия, впились в тонкое запястье, оставляя белые, а затем быстро синеющие отпечатки на бледно-голубой, как небо, коже. Морпех резко разжал кулак, отпрянув, будто прикоснулся к раскалённому металлу. Алира инстинктивно прижала повреждённую руку к груди, сдерживая всхлип. Майлз отвернулся. Он провёл ладонью по коротко остриженным, щетинистым волосам, и в его плечах проступила непривычная, почти человеческая усталость. Куоритч теперь выглядел не как разъярённый командир, а как человек, вынужденный разгребать последствия чужого, идиотского бардака. — Иди в свой блок, — произнёс он наконец, глухо, хрипло. — Сейчас же. И... Если меня не будет рядом, смело посылай нахер всех. Не думай, что... за тебя некому заступиться. Алира не ответила. Наездница резко развернулась и побежала, её босые ступни бесшумно, но быстро замеряли холодный пол коридора. Алире было страшно находиться с ним, девушка была сейчас несправедливо зла. На того, кто видел подлость и спас чужачку, но обрушил тяжесть своего гнева на неё. В её скромной, казённой комнате, слабо освещённой встроенным в потолок светильником, горел свет. На стуле на колесиках скучающе сидела Меган, раскачиваясь туда-сюда и внимательно смотря на входную дверь, ожидая появления Алиры. Женщина услышала шаги, подняла голову и навострила уши. Её взгляд, изучающий, скользнул по заплаканному, расстроенному лицу Алиры, по её подрагивающим, прижатым ушам, по руке, которую та инстинктивно, как раненый зверёк, продолжала прижимать к телу. — Привет. А я к тебе решила заглянуть. И, судя по твоему виду, я даже предполагаю кто, прошёлся по тебе бульдозером. — Она поставила ручку на стол с глухим стуком. — Морин перевели на другую базу, и вместо неё теперь я буду тебя курировать как медик. Но прежде всего я хочу, чтобы мы с тобой не относились друг к другу враждебно. Поэтому расскажи, что сделал этот кусок дерьма такой красавице. – Меган взяла ватку, вскрыла бутылку и обмакнула, поднесла к носу и вдохнула. – Мммм, медицинский спирт, как жаль, что алкоголь нам употреблять строго запрещено. Нюхнёшь для бодрости? Резкий запах, так похожий на тот что был в стакане, пробился в самое горло, вызвав кашель и тошноту. Алира прикрыла лицо рукой, активно покачивая головой. Стиснув зубы, девушка сбивчиво рассказала своему врачу всё. Меган слушала, не перебивая, периодически замачивая спиртовую ватку, её лицо было непроницаемой маской. Когда Алира закончила, сдавленно выдохнув, Меган долго и выразительно молчала, постукивая коротко остриженными ногтями по стеклу бутылки. — Глупышка, — наконец произнесла она, но в её низком, немного хрипловатом голосе не было ни снисходительной насмешки, ни умиления. Была лишь усталая, горькая констатация факта, как если бы врач объявлял диагноз. — Он, конечно, эмоционально глухой болван, который забыл, что люди иногда чувствуют боль. Но в одном-единственном пункте он прав на все сто. Ты на вражеской территории, в группе существ, которые ради ресурсов твоей планеты ни перед чем не остановятся. Здесь смотрят в оба. Всегда. Доверять нельзя никому. — Она сделала паузу, подчёркивая следующую фразу. — Даже такой милой тёте в белом халате. Ты, видимо, вкусив человеческие блага, немного растеряла бдительность. — Он…в конце... пытался так говорить со мной... словно... Признал свою ошибку, — тихо, почти шёпотом, словно выдавая какую-то постыдную тайну. В памяти всплыло не его лицо, искажённое гневом, а его же лицо, когда он разжимал пальцы и смотрел на оставленные ими следы. Это было... Сожаление. Меган замерла. Бутылка в её руке перестала вращаться. Она медленно подняла жёлтые, почти светящиеся в темно-синем свете ламп глаза на Алиру. И в её взгляде, обычно таком циничном и насмешливом, мелькнуло неподдельное, почти шокированное удивление. — Что? — переспросила она с расстановкой. — Серьёзно? «Признал ошибку»? Эти конкретные слова вышли точно из его рта? — На её полных, не лишённых привлекательности губах дрогнуло что-то, отдалённо напоминающее улыбку, но без тени веселья, скорее с оттенком горького изумления. — Ну надо же. Значит, там, под всей этой броней, всё же что-то есть. Интересно… Хочешь к нему сходить? Сейчас он, я ставлю свою учёную степень, сидит и люто ненавидит весь мир, а особенно – самого себя. Может, оценит публику для своих моральных самобичеваний. Или просто выгонит тебя. Алира, не думая, почти на автомате, кивнула. Из-за необходимости понять. Понять этот разрыв между спасителем и мучителем, который уживался в одном теле. Комната Майлза была стерильным, бездушным зеркальным отражением его характера: абсолютный порядок, граничащий с манией. Ни пылинки, ни намёка на личные вещи, кроме самого необходимого: кровать, тумба, шкаф. Он сидел на краю узкой, жёсткой кровати, облокотившись спиной о прохладную стену, желая остудить пыл. Он сбросил верхнюю часть формы, остался в простой чёрной майке, и в тусклом свете настольной лампы его рельефные мускулы казались высеченными из холодного камня. Ухо рефлекторно дёрнулось на стук. – Кто там? Учёная засунула в проём голову, хитро улыбаясь, обнажая клыки. – Майли, к тебе гостья. – Я тебя пристрелю, если ещё раз так меня назовёшь, – раздражённо нахмурился морпех, у него явно не было настроения на братские любезности. – Похуй, я уже подыхала, – ответила старшая сестра равнодушно, махнув рукой, и отошла от двери, впуская Алиру, а на последок сказала: – Буду ждать тебя в блоке, куколка. – и закрыла за собой дверь. Алира остановилась на пороге. Гнев в ней угас, осталась лишь опустошённая усталость и тяжёлое, давящее чувство — стыд. Стыд за собственную наивность, которая едва не привела к ужасу. И стыд за то, что в глубине души она ждала от него не спасения, а… понимания. Какой-то другой реакции. — Я не должна была туда идти, — тихо начала она, ломая гнетущее молчание. — Я была глупа. — А я не должен был хватать тебя, как мешок с амуницией, и орать на тебя, как пьяный, матерящийся сержант на новобранца, — перебил он её резко, не поднимая головы. Его голос был хриплым, безжизненным, лишённым всякой интонации, словно зачитывал вслух рапорт. — Я позволил… личной, субъективной заинтересованности вмешаться в исполнение служебных обязанностей и нанести физический и психологический ущерб вверенному мне подопечному. Я нарушил устав. — Какая «личная заинтересованность»? — не поняла Алира, морща лоб, но тут же мельком отвлеклась на странный предмет, лежащий в углу. Майлз не ответил. Мужчина проследил за ее взглядом. Длинный, изящный, с гнутым корпусом из тёмного, отполированного дерева и шестью натянутыми струнами. — Гитара, — тихо пояснил он, следуя за её недоуменным взглядом. — Музыкальный инструмент. С Земли. Здесь нашлись профессионалы, у которых я её заказал... Хех, под мои габариты. – А как вы на нём играете? – Алира словно ребёнок поддавалась своему любопытству, от этого предательски завилял хвост. Девушка взяла инструмент, протянув его морпеху. — Хочешь послушать? — усмехнулся Майлз, он давно заметил, что при сильных эмоциях у Алиры мило чуть активнее шевелился хвостик. Со стороны это выглядело забавно. – Могу научить нескольким аккордам. Предложение было настолько неожиданным и несоответствующим образу полковника Майлза Куоритча, что Алира на миг опешила. Обида, страх — всё это отступило, уступив место жгучему, непреодолимому любопытству. Девушка осторожно сделала шаг вперёд и села на самый край кровати на приличном расстоянии. Когда его пальцы, только что с такой жестокостью сжимавшие пистолет и её запястье, коснулись струн, это было с неожиданной, почти болезненной, трепетной нежностью. Реком не играл мелодию, а просто извлёк несколько звуков — низких, бархатистых, глубоко вибрирующих, которые наполнили тихую, пустую комнату, стали в ней физическим присутствием — тёплым, живым, почти осязаемым. Это был звук чего-то древнего, печального и невероятно красивого. — Вот, — он повернул гитару к ней, указал пальцем на определённые лады на длинном грифе. — Поставь кончики пальцев сюда. И сюда. Точнее. Не дави, не впивайся. Просто прикоснись, чтобы струна касалась металла. Чувствуешь? Её пальцы, длинные, гибкие, созданные для стрельбы из лука и лазания по скалам, но совершенно незнакомые с этой тонкой работой, спутались, не слушались. Он, не говоря ни слова, наклонился. Рука Майлза, огромная и тёплая, обхватила её кисть, поправила положение пальцев с безошибочной, твёрдой точностью. Его прикосновение было быстрым, безличным, чисто инструктивным. Кожа ладоней была шершавой, испещрённой мелкими шрамами и мозолями. От него пахло металлом, порохом и чем-то ещё, глубинным, просто им. Он тут же отстранился, словно выполнив техническую задачу. — Теперь дёрни вот эту струну. Одну. Большим пальцем. Сверху вниз. Не бойся. Она сделала неловкое движение. Раздался чистый, чуть дрожащий, но удивительно звонкий и певучий звук. Он завис в воздухе, постепенно затухая. Уголок губ Куоритча дёрнулся вверх. — Можно даже сказать, есть потенциал. Куоритч положил гитару рядом на кровать, между ними, как нейтральную территорию. Между ними снова повисла тишина, но теперь она была другой. Не враждебной. Она была… общей. Алира смотрела на его профиль, освещённый холодным синим светом из окна его комнаты, рассматривая черты лица мужчины. Кто он? Тот, кто без тени сомнения ломает челюсти своим подчинённым за подлость? Или тот, кто с такой осторожной, почти робкой нежностью держит гитару и учит её, испуганную, чужую дикарку, ничего не понимающую в его мире, одному-единственному, волшебному аккорду? — Завтра, — сказал он внезапно, всё так же глядя в пустоту стены перед собой, — я пойду к генералу Ардмор. Нужно найти тебе занятие. Официальное. Полезное. Может быть, в лабораториях, с документацией по флоре. Или в архивах. — Майлз говорил, словно думал вслух, строя план операции. — Чтобы ты не болталась без дела, как призрак, по чужим коридорам. – Я бы была не против. – Алира тихо хихикнула, да уж, лучше пусть организует ей работу, а то от такой скуки можно добровольно кинуться танатору в пасть. Наездница уже давно подметила. Этот мужчина не разбрасывается словами, а берёт и делает. Исправляет ситуацию. И в этом исправлении, странном и неуклюжем, было больше искренности, чем в тысяче красивых слов. Алира тихо встала, чтобы уйти, не желая нарушать эту хрупкую грань, не желая нарушать спокойное одиночество, которым так дорожит воин. Но в дверях обернулась. — Возможно, я скажу то, с чем ты не согласишься. Но ты представляешь из себя нечто большее, чем хочешь казаться для других. Спасибо тебе, — сказала она просто. Не за аккорд. А за стакан, выхваченный из её рук. За пистолет, направленный в висок тому, кто видел в ней беспомощную игрушку. Даже за его ярость в коридоре, в которой, как она теперь смутно, но начинала понимать, была и доля страха — страха за неё. Когда дверь мягко закрылась за ней, полковник долго сидел неподвижно. Потом его рука потянулась к гитаре. Он взял её, прижал к себе, и его пальцы нашли свои места на грифе сами собой. Он заиграл. Не мелодию, а просто набор аккордов — грустных, тягучих. Слишком часто он стал сомневаться. В ситуации, в людях, теперь и в себе. Майлз играл обрывками чего-то старого, полузабытого, с умирающей планеты, которую он когда-то называл домом. Играл он тихо и только для себя.