Часть 14

Наблюдение стало для Салазара навязчивой идеей, тихой, ядовитой работой, отвлекавшей от планов на Турнир и изучения семейных гримуаров. Он видел, как Крум, этот грузный, угрюмый силуэт, всё чаще маячил на периферии их мира. Сначала это были случайные встречи в библиотеке — болгарин за соседним столом, его тяжёлый взгляд, скользящий по страницам книги, а затем неизменно находивший Дафну. Потом — в коридорах. Казалось, маршруты Крума стали странным образом пересекаться с их обычными путями между уроками. Салазар отмечал каждый такой «случай», занося его в память как доказательство намеренного вторжения. Но хуже всего были попытки заговорить. Неуклюжие, топорные. Крум подходил, когда Дафна была одна у окна в библиотеке или задерживалась после урока зелий. «Гринграсс, — его акцент резал слух, голос был низким и хрипловатым. — Я слышал, вы… хорошо знаете руны. У нас в Дурмстранге иной подход. Может, обменяться… мнениями?» Или: «Этот учебник… устаревший. У нас есть… лучше. Я могу показать». Дафна отвечала всегда одинаково: безупречно вежливо, ледяным тоном, который мог бы заморозить пламя. «Благодарю, но я придерживаюсь методики профессора Библиотеки». Или: «Моя учебная программа утверждена Хогвартсом». Она никогда не улыбалась, не поддерживала разговор, просто вежливо отшивала его и возвращалась к своему занятию, демонстративно поворачиваясь спиной. Но сам факт, что он осмеливался, сводил Салазара с ума. Бешенство, тёмное и иррациональное, кипело в нём, как ядовитое зелье. Он пытался анализировать это чувство, разобрать его на части, как сложное заклинание, но терпел неудачу. В прошлой жизни, с Джинни Уизли, всё было просто. Она была… удобна. Мила, популярна, принята его окружением, и её чувства к нему были безоговорочны и предсказуемы. Он не любил её. Он использовал её, как тёплое, уютное одеяло, как символ нормальности, к которой, как все думали, он должен стремиться. Никакой ревности, никакой этой всепоглощающей, животной ярости при виде другого мужчины рядом с ней. Но с Дафной всё было иначе. Она не была удобным одеялом. Она была… клинком из чистого льда и стали, отражением его собственной, скрытой сути. Её уважение нужно было заслужить, её доверие – выстрадать. И теперь он знал, чего хочет. Он хотел, чтобы этот клинок оставался в его ножнах. Хотел, чтобы её ум, её сила, её холодная красота были направлены только в русло их общих планов. Она была не партнёршей по общественным ожиданиям. Она была его… его равной. Его самой ценной находкой в этом новом, чужом мире. И вид этого болгарского увальня, этого прославленного спортсмена, который думал, что может просто подойти и претендовать на её внимание одним лишь фактом своей славы, вызывал в Салазаре первобытный, слепой гнев хищника. Он перестал спать. По ночам, когда замок затихал, он бродил по тёмным коридорам под плащом-невидимкой, выслеживая Крума. Он узнал его расписание, его привычки. Болгарин часто тренировался поздно ночью на пустых трибунах стадиона или в отдалённых, заброшенных классах, отрабатывая, судя по всему, боевые заклинания для Турнира. Сила в его заклинаниях была, но техника – грубая, прямолинейная, рассчитанная на подавление массой магической мощи, а не на изящество и точность. Решение созрело в Салазаре холодным, твёрдым кристаллом. Разговоры, предупреждения – это для слабых. Для тех, кто играет по правилам. Он играл по своим. И его правила диктовали один ответ на вторжение: демонстрация силы. Прямая, безжалостная, унизительная. Он выбрал ночь за два дня до официального отбора чемпионов. Крум, как и предполагалось, был в дальнем крыле седьмого этажа, в длинной, пустой галерее, где когда-то выставлялись трофеи. Звуки взрывных заклинаний эхом отдавались от каменных стен. Салазар сбросил плащ-невидимку в тени арки. Он не стал скрывать своё приближение. Его шаги, отмеренные и чёткие, зазвучали по каменному полу. Крум обернулся, его палочка мгновенно нацелилась в темноту. Увидев Салазара, он нахмурился, но не опустил оружие. «Поттер?— его голос прозвучал удивлённо. — Что ты здесь делаешь? Ночью запрещено…» «Вызов, — холодно, без предисловий, сказал Салазар. Он не достал свою бузиновую палочку. Вместо этого он медленно, почти ритуально, извлёк из внутреннего кармана мантии свою старую, оливковую палочку. Та самая, что должна была стать орудием мести другим предателям, но сейчас горела в его руке жаждой совсем иной расправы. — Ты слишком часто смотришь не туда, Крум. И говоришь не с теми. Пора это прекратить. По-хорошему ты не понимаешь». Понимание, смешанное с презрением, мелькнуло на лице Крума. Он опустил палочку на сантиметр. «Ты…ревнуешь? Из-за Гринграсс? — Он фыркнул, и в его грубом смешке звучало изумление. — Ты ребёнок. Иди спать». «Ребёнок, — повторил Салазар, и его голос вдруг потерял всю теплоту, став звуком скользящего по льду металла. — Ребёнок, который сейчас положит тебя на лопатки. Если ты отказываешься от вызова… значит, ты трус. И тогда ты забудешь дорогу не только к Дафне Гринграсс, но и к Большому залу. Понял?» Оскорбление подействовало. Глаза Крума сузились. Он был спортсменом, гордым, воспитанным в культуре силы. Прямой вызов, да ещё от младшего студента, нельзя было проигнорировать. «Хорошо,мальчик, — прошипел он, снова поднимая палочку. — Но это будет быстро. И больно. Ступефай!» Ослепляющая струя красного света рванулась к Салазару. Тот даже не пошевелился. Легким, почти небрежным взмахом он отвёл заклинание в сторону, где оно с грохотом взорвало старую вазу. «Грубо, — сказал Салазар. — Медленно. Предсказуемо. Флиппендо!» Но это был не обычный «Отпуск». Это был сгусток сконцентрированной силы, ударивший не в тело, а в точку перед ногами Крума. Каменная плита вздыбилась, как бушующее море, опрокидывая болгарина. Тот едва удержал равновесие, но Салазар уже был в движении. Он не стоял на месте. Он перемещался по галерее как тень, его движения были неестественно плавными и быстрыми, словно он предвидел каждый бросок противника. Крум, привыкший к прямолинейным дуэлям на квиддичном поле или к мощным, но простым атакам, был дезориентирован. «Инсендио!» — рявкнул Крум, пытаясь создать стену огня между ними. Салазар лишь взметнул палочку вверх: «Глациус максима!» Пламя вспыхнуло и тут же погасло, задушенное внезапным, свирепым холодом, покрывшим пол и стены инеем. Крум поскользнулся. «Петрификус тоталус!» «Протего!» «Конфринго!» «Абсорбо магиа!»— Салазар не блокировал взрыв, он его впитал, его палочка на миг вспыхнула алым, а затем он высвободил поглощённую энергию обратно, видоизменённую, в виде тугих, хлёстких энергетических плетей. Одна из них со свистом рассекла мантию Крума на плече. Дуэль длилась меньше пяти минут. Для Крума это была вечность замешательства, фрустрации и нарастающего ужаса. Он не мог попасть в этого вертлявого, холодного мальчишку. Его самые сильные заклинания растворялись, перенаправлялись или поглощались. Атаки Салазара были реже, но каждая была хирургически точной, бьющей по слабым местам в обороне, по точкам равновесия, по психологии. Это была не драка. Это было… уничтожение. В конце концов, Салазар, устав от игры, просто применил сложное комбинированное заклинание из арсенала Слизерина. Он заморозил пол под ногами Крума, одновременно с этим наложив на него чары невесомости. Болгарин, потеряв опору и вес, беспомощно взмыл в воздух, закрутившись как волчок, и с глухим стуком приземлился на спину, выронив палочку. Прежде чем он смог пошевелиться, холодное остриё оливковой палочки упёрлось ему в горло. Всё стихло. Только тяжёлое, хриплое дыхание Крума нарушало тишину. Салазар стоял над ним, его голубые глаза в полумраке светились ледяным, нечеловеческим светом. Ни капли пота, ни сбившегося дыхания. Он выглядел так, будто просто вышел на прогулку. «Сдаёшься?» — спросил Салазар. Его голос был тихим, но в нём вибрировала такая абсолютная, безоговорочная угроза, что Крум, гордый, взрослый волшебник и спортсмен, молча кивнул, не в силах вымолвить слово. Салазар медленно убрал палочку. Но не отошёл. Он наклонился ближе, так что его шёпот был слышен только побеждённому. «Запомни раз и навсегда,ублюдок, — прошипел он, и в каждом слове была обещание мучительной смерти. — Дафна Гринграсс не для тебя. Не для твоих взглядов, не для твоих жалких попыток заговорить. Если ты ещё раз посмотришь на неё с тем же выражением, что было в Зале… если твоя тень упадёт на неё… если ты произнесёшь её имя даже в мыслях… я узнаю. И я найду тебя. И на этот раз я не остановлюсь на разбитой гордости. Я вырву твоё сердце через горло, пока ты будешь это слушать. Понял?» Крум, всё ещё лежа на спине, смотрел в эти безумные, ледяные глаза и видел в них не гнев подростка, а холодную, расчётливую жестокость древнего хищника. Он снова кивнул, на этот раз с неподдельным, животным страхом. Салазар выпрямился. Без единого слова, повернулся и ушёл в темноту, оставив чемпиона сборной Болгарии лежать на холодном камне, дрожа от унижения, боли и всепоглощающего ужаса. --- На следующее утро Крум появился на завтраке с тёмными кругами под глазами и свежим шрамом на щеке, который он не смог полностью залечить. Его друзья из Дурмстранга, суровые парни, привыкшие к силе, тут же заметили неладное. «Виктор, что случилось? — спросил один из них, рослый блондин. — Ты дрался?» Крум мрачно ковырял кашу. Он долго молчал, затем, не поднимая глаз, прохрипел: «Поттер. Гарри Поттер». Его друзья переглянулись. «Поттер? Тот светловолосый слизеринец? Младше нас? Он что, напал на тебя с друзьями?» «Нет, — с трудом выдавил Крум. — Один. Вызвал на дуэль. Ночью». Несколько секунд они молча переваривали эту информацию. «И…?» «И положил меня, — голос Крума был полон горечи и того самого непередаваемого страха. — Меньше пяти минут. Я… я ничего не мог сделать. Он… он не похож на студента. Он похож на… на убийцу. Говорил, что если я ещё раз взгляну на эту слизеринскую девочку, Гринграсс… он меня убьёт. И он не блефовал». Вокруг стола воцарилось шокированное молчание. Победить Виктора Крума в честном поединке? Да ещё так легко? «Надо рассказать Каркарову!»— возмутился один. «НЕТ! — резко, почти панически, оборвал их Крум. Он огляделся, понизив голос до шепота. — Никому ни слова. Слышите? Ни директору, ни профессорам, никому. Если этот… этот псих, Поттер, узнает, что я рассказал… он сдержит слово. Он убьёт. И, возможно, не только меня. Молчите. Просто… держитесь от него подальше. И от его… от Гринграсс». Они смотрели на своего чемпиона, на его потухший взгляд, на неподдельный страх в нём, и медленно кивали. Миф о непобедимом Круме треснул, разбитый холодной яростью четырнадцатилетнего мальчишки. И этот мальчишка, Гарри Поттер, из спасителя света и школьной знаменитости, в их глазах превратился во что-то гораздо более тёмное и опасное: в непредсказуемую, смертоносную силу, скрывающуюся под маской студента Слизерина. Слух, однако, среди самих дурмстранговцев пошёл. Тихий, перешёптываемый из угла в угол. Не о подробностях, а о результате: «Крума побил Поттер. Один на один. Крум боится». И это знание меняло всё. Теперь, когда Салазар проходил по коридору со своей четвёркой, дурмстранговцы отводили глаза, а некоторые даже незаметно отступали в сторону. Они видели не просто аристократичного слизеринца. Они видели победителя их лучшего бойца. Они видели хищника. А Салазар, внешне совершенно спокойный, лишь изредка бросал ледяной, оценивающий взгляд в сторону стола Дурмстранга, и каждый раз Крум невольно вздрагивал и опускал глаза в тарелку. Порядок был восстановлен. Территория помечена. И Дафна, хоть и ничего не знала о причине внезапной смены поведения болгарского ловца, чувствовала, как атмосфера вокруг них стала ещё более напряжённой и… защищённой. Она лишь однажды, украдкой, посмотрела на Салазара, когда они выходили из Зала, и в её глазах мелькнул не вопрос, а тень какого-то глубокого, тревожного понимания. Салазар встретил её взгляд и дал едва заметный, почти несуществующий кивок. Этого было достаточно. Она всё поняла. И, к его удивлению и странному облегчению, не осудила. Она просто чуть ближе придвинулась к нему, и их плечи снова почти коснулись.