Часть 16

Время между объявлением чемпионов и первым испытанием растянулось, как смола. Для остальных студентов это были недели ажиотажа, сплетен и пристального внимания к четырём избранным. Для Салазара — это была тяжёлая, изматывающая рутина, осложнённая статусом живого экспоната. На него показывали пальцами, шептались за спиной. Гриффиндорцы, особенно подзуживаемые Роном Уизли, открыто обвиняли его в жульничестве. Даже некоторые слизеринцы из старших курсов смотрели на него с подозрением, не веря, что четверокурсник мог обмануть древнюю магию Кубка без посторонней помощи. Но в его собственном, тесном кругу всё было иначе. Четвёрка стала его крепостью. И за эти напряжённые недели что-то в нём окончательно переломилось. Он больше не видел в Драко, Дафне и Пэнси просто полезных союзников, грамотно подобранных активов. Он начал видеть… друзей. Первых и единственных настоящих друзей в обеих своих жизнях. С Драко это проявилось в неожиданной откровенности. Однажды поздно вечером, когда они одни сидели в почти пустой гостиной Слизерина у окна в озеро, Драко, обычно такой болтливый, неожиданно замолчал и стал нервно теребить рукав мантии. — Слушай, Поттер… — начал он, не глядя на Салазара. — Отец прислал сову. Он… он в ярости. Говорит, что мой «друг» выставил нашу семью и весь дом на посмешище, вляпавшись в такой скандал. Что я должен… дистанцироваться. Салазар почувствовал холодную тяжесть в груди. Он ожидал этого. Люциус Малфой был прагматиком. Связь с потенциальным изгоем, нарушившим священные правила Турнира, была для него неприемлема. —Он прав, — сухо сказал Салазар. — Разумная тактика. Не стоит компрометировать семью. — Заткнись, — неожиданно резко парировал Драко, и в его глазах вспыхнуло знакомое высокомерие, но смешанное с чем-то новым — с упрямой верностью. — Я не спрашивал, прав он или нет. Я говорю тебе, что я… что я не собираюсь этого делать. Да, он мой отец, и я его уважаю. Но ты… — он запнулся, подбирая слова. — Ты первый, кто смотрел на меня не как на «маленького Малфоя», наследника состояния. Ты смотрел на меня как на… ну, как на кого-то, кто может что-то решать сам. Даже когда я влипал, ты не смеялся, а показывал, как выкрутиться. Так что, будь этот Турнир жульничеством или нет — неважно. Ты мой друг. И Малфои своих не бросают. Если отец не может этого понять… это его проблемы. Этот простой, немного неуклюжий монолог проник сквозь ледяную броню Салазара глубже, чем любое мастерское заклинание. Он смотрел на Драко, на этого избалованного, тщеславного мальчишку, который вдруг проявил настоящую, некупленную преданность. И впервые за долгое время Салазар позволил себе быть уязвимым, хоть на мгновение. — Спасибо, Драко, — сказал он тихо, и в его голосе не было привычной стали, только усталая искренность. — Это… многое значит. Ты — лучший друг, который у меня когда-либо был. Или будет. Драко расправил плечи, и на его лице появилось знакомое выражение самодовольства, но на этот раз оно было светлее, чище. — Ну конечно, я лучший. Просто не забывай об этом, когда станешь знаменитым и богатым после Турнира. Тебе понадобится кто-то, кто будет разумно тратить твои деньги. Они рассмеялись, и напряжение немного спало. Салазар даже поделился частью своих тревог — не о прошлой жизни, конечно, а о давлении, о невидимом противнике, который явно подстроил его участие. —Кто-то очень сильный хочет меня видеть на этой арене, — сказал он, глядя на тёмную воду за стеклом. — И этот кто-то не заботится о том, выживу я или нет. Меня просто бросили в клетку к хищникам. И я должен выйти из неё не только живым, но и победителем. Иначе… иначе всё, что я строил, рухнет. Драко слушал, его легкомысленное выражение сменилось серьёзностью. — Значит, будем биться, — просто сказал он. — У тебя есть мы. Все ресурсы Малфоев, которые я смогу вытянуть, все связи Пэнси, весь ум Гринграсс. Мы не позволим тебе проиграть. Именно с «умом Гринграсс» всё стало ещё сложнее и… прекраснее. Дафна не говорила громких слов о преданности. Она действовала. Она стала его личным исследователем, его стратегом. Пока все гадали о первом испытании, Дафна, используя свои связи и холодный интеллект, вместе с Пэнси выявляла слабые места других чемпионов, анализировала старые отчёты о Турнирах, искала любые закономерности. Они часто оставались вдвоём в библиотеке допоздна, склонившись над древними фолиантами. И в эти тихие часы что-то неуловимое начало витать между ними. Это были не слова. Это были взгляды, задержавшиеся на секунду дольше необходимого. Лёгкое прикосновение руки, передающей книгу. Молчаливое понимание, когда их мысли сходились в одной точке. Как-то раз, когда они искали информацию о магических существах, использовавшихся в прошлых Турнирах, их пальцы случайно коснулись, тянясь к одной и той же странице. Салазар почувствовал, как электрический разряд прошёл по его руке. Он замер. Дафна тоже не отдернула руку. Она просто повернула голову и посмотрела на него. В её обычно спокойных голубых глазах он увидел отражение собственной тревоги, решимости и… чего-то тёплого, такого хрупкого, что он боялся дышать, чтобы не разбить. — Мы найдём ответ, Гарри, — тихо сказала она, и в том, как она произнесла его имя (его вынужденное имя), не было привычной формальности. Была… нежность. Уверенность. — Кто бы ни стоял за этим, он просчитался, думая, что ты будешь один. — Я не один, — выдохнул он, и это была правда в самом глубоком смысле. В её присутствии ледяная пустота внутри него отступала, заполняясь чем-то другим — не яростью, не жаждой мести, а странным, обнадёживающим спокойствием. Позже, когда стало окончательно ясно, что первое испытание связано с драконами (на это указывали и намёки Хагрида, и повышенная активность департамента по контролю за драконами, о которой проведала Пэнси), Салазар не испугался. У него был план. Более того, он почти точно знал, какая порода ему достанется — самая свирепая, самая показательная, чтобы либо убить его эффектно, либо сделать его победу ещё более впечатляющей для зрителей. Венгерская хвосторога. Он уже мысленно прорабатывал тактику, комбинируя знания из прошлого с новыми, более изощрёнными заклинаниями, которые он изучал. И когда директора наконец официально объявили, что первое испытание — драконы, и чемпионы должны будут добыть золотое яйцо, в Большом зале воцарилась паника. Флёр Делакур побледнела. Седрик Диггори выглядел ошеломлённым. Даже Крум, привыкший к опасностям, нахмурился, сжимая кулаки. Салазар же сидел за столом Слизерина совершенно спокойно. Он почувствовал на себе взгляд Дафны. Обернувшись, он встретил её глаза. В них не было страха. Была трезвая оценка и безоговорочная вера. Она слегка кивнула ему, как полководец, отправляющий своего чемпиона на поле боя. Рядом Драко что-то возбуждённо шептал Пэнси, строя какие-то фантастические планы поддержки. В тот вечер, перед сном, Салазар стоял в своей нише и смотрел на гобелен с гербом Слизерина. Он думал не о драконах, не о Турнире, не о мести. Он думал о трёх лицах. О верном, немного глупом, но отважном друге. О язвительной, проницательной союзнице, которая стала частью его мира. И о ней. О тихой, сильной, невероятно умной девушке, которая одним взглядом могла рассеять тьму в его душе. Они были его якорем. Его слабостью, да. Но и его величайшей силой. Впервые за обе жизни у него было нечто, ради чего стоило не просто выживать, а побеждать. Не просто мстить, а строить будущее. Он лёг спать, и на его губах, впервые за много-много дней, играла не холодная, а почти мирная улыбка. Завтра — дракон. Но сегодня… сегодня он был не один. И это меняло всё.