Часть 36

Взрыв в Норфолке, унесший жизни «Альбуса Дамблдора и группы мятежников», был для Салазара не новостью, а подтверждением. Газетная статья в «Пророке» пестрела пафосными некрологами и призывами к порядку. Салазар читал её, отломив кусок тоста, с ледяным, почти презрительным спокойствием. Слишком много деталей. Слишком аккуратный катарсис для публики. Дамблдор не погибал в заваленной взрывами лачуге. Он растворялся в тумане, оставляя после себя удобную легенду. Это был ход мастера. И это означало, что вскоре игра станет ещё сложнее — исчезла предсказуемая, сдерживающая сила. Теперь на поле оставались только он и Реддл. И он должен был занять позицию прежде, чем старик (или то, что от него осталось) решит вернуться. Игра внутри змеиного логова. Доверие Реддла нельзя было купить лестью. Его нужно было заработать ценностью. Артанус Морвент стал предлагать не пустые клятвы, а рабочие инструменты. На собраниях Пожирателей, стоя в стороне от общей толпы, он обращался к Тому не как подданный, а как коллега по интеллекту. «Защита в Малом Хэнглтоне построена на устаревших парадигмах, — говорил он, его голос, тихий и чёткий, резал бормотание других. — Она реагирует на силу. Её можно обойти изяществом. Я могу предложить… дополнения. Не для замены, для усиления. Паутину, невидимую для сканирования, но рвущую плоть любого, кто коснётся пространства с неверным ключом.» И он это делал. Его рунические схемы, его знание забытых свойств магических материалов работали. Он не просил места у трона. Он тихо, эффективно становился незаменимым архитектором безопасности самого Волан-де-Морта. Среди Пожирателей он вёл себя иначе. С такими как Эйвори (алчным) или Макнейром (жестоким) он был холодно-корректным. Но он находил других. Молодых, амбициозных, разочарованных грубым фанатизмом старой гвардии. Тео Нотт, чей ум точила зависть к отцу. Блэз Забини, ценивший холодный расчёт. Им он говорил на другом языке — языке силы, порядка, будущего, где место определялось не старшинством, а умением. Он не создавал заговора. Он создавал фракцию. Группу тех, кто смотрел на Артануса Морвента и видел не просто нового Пожирателя, а нового лидера. Более умного, более контролируемого, более… достойного. В Хогвартсе его влияние росло как тень. Он не искал последователей, они тянулись к нему сами. Его непоколебимое спокойствие, его абсолютная компетентность на уроках, его странная, почти магнитная уверенность стали легендой в подземельях. Он стал центром притяжения для тех слизеринцев, кто устал от буффонады Крабба с Гойлом и видел в Драко лишь тень его отца. Салазар позволял им приближаться, дозируя советы, магические приёмы, одобрение. Он строил свою армию в самом сердце вражеской территории. Исповедь в пустоте. Дафна была на грани. Её аналитический ум, столкнувшись с парадоксом Артануса, начал давать сбой. Единственное логичное объяснение было настолько безумным, что её разум отказывался принять его, но сердце кричало, что это правда. Он пригласил её не в уютный уголок, а в заброшенный класс на седьмом этаже — место, лишённое уюта, эха и свидетелей. Он стоял спиной, глядя в чёрное окно, когда она вошла. «Вы приблизились к краю пропасти,мисс Гринграсс, — сказал он, не оборачиваясь. Голос был лишён привычной холодной вежливости, в нём звучала лишь усталая тяжесть. — Готовы ли вы взглянуть в неё? Даже если то, что вы увидите, разобьёт вас вдребезги?» «Всё, что у меня было, уже разбито, — ответила она, и собственный голос показался ей чужим. — Остались только осколки. Ими можно порезаться, но искать в них правду — бессмысленно.» Он обернулся. И в этот момент что-то в нём изменилось. Не внешность — всё тот же бледный Артанус. Но его осанка, взгляд… Они принадлежали другому. Тому, кого она оплакивала. «Тогда забудь об осколках,— сказал он, и это был голос его. Грубоватый, прямой, лишённый всяких масок. — И посмотри на меня. Настоящего.» Он не стал читать заклинание. Он просто отпустил контроль. Не настолько, чтобы изменить черты, но настолько, чтобы с него спала скорлупа Артануса Морвента. Перед ней стоял Салазар Слизерин. Его воля, его ярость, его невыносимая, знакомая до боли сущность смотрела на неё из чужих глаз. «Сала… зар…» — вырвалось у неё хрипло, и в этом слове сломалось всё. Весь лед, вся сталь, вся выдержка. Ком встал в горле, мир поплыл перед глазами. Она не зарыдала. Сначала это были тихие, прерывистые всхлипы, от которых тряслись плечи. Потом слёзы хлынули потоком, немым, горьким, смывая года накопленного горя, ярости, бессилия. Она плакала за того мальчика на кладбище, за себя, оставшуюся в пустоте, за все бессонные ночи и бесплодные поиски. Она плакала, и это был первый раз, когда она позволяла себе слабость при нём. При том, кто был причиной всей этой боли. Салазар не двинулся с места. Он наблюдал за её срывом с тем же аналитическим, почти бесстрастным выражением, но в глубине пепельных глаз что-то дрогнуло — тень чего-то древнего и раненого. Он ждал, пока первые волны отступят. «Он… он мёртв, — наконец выговорила она, вытирая лицо, но слёзы не прекращались. — Мы… я… всё это время…» «Да, — ответил он просто. — И нет. Я прошёл через смерть. Не для того, чтобы вернуться. Чтобы возродиться. Чтобы сжечь этот мир дотла. И ты… ты была моей самой большой слабостью. Якорем. Я должен был его отрезать.» «Ты позволил нам страдать!» — крикнула она, и в голосе прорвалась вся накопленная боль. «Страдание — это топливо, — его слова были остры как бритва. — Твоё, Драко, даже Пэнси… оно закалило вас. Сделало острее. Посмотри на себя. Ты не сломалась. Ты стала оружием. А сейчас… я даю тебе выбор. Остаться этим оружием, направленным в пустоту. Или стать моей правой рукой. Помочь мне выковать из этого хаоса нечто новое.» Он не предлагал утешения. Он предлагал союзничество. Войну. Это было единственное, что он мог дать. Стратегия терпения. Позже, когда Дафна ушла, оставив его в пустом классе, её лицо было бледным, но слёзы высохли. В глазах горел новый огонь — не мести, а цели. Она приняла его условия. Стала его тенью, его стратегом в Хогвартсе. Но когда она спросила о плане, о том, когда они нанесут удар по Реддлу изнутри, Салазар покачал головой. «Не сейчас. Пока Орден считают мёртвыми, но ещё не проявили себя, начинать внутренний бунт — самоубийство. Реддл сокрушит нас, а Дамблдор будет наблюдать из тени, выжидая момент, чтобы добить победителя. Мы должны ждать. Ордену нужно вернуться в игру. Их открытое выступление станет нашим сигналом. Пока же — укрепляем позиции. Растим силу. И наблюдаем.» Шахматная доска турнира. И именно тогда был объявлен турнир. Не Трёх Волшебников, а внутренний, «Восстановительный» турнир Хогвартса — попытка Министерства и нового руководства школы (где власть потихоньку перехватывали ставленники Реддла) вернуть дух нормальности. Командные состязания, испытания на магическое мастерство. Для Салазара это была не игра, а полигон. Возможность в открытую, на глазах у всех, продемонстрировать превосходство своей фракции. Для Драко, всё ещё не знающего правды и видящего в Артанусе узурпатора и угрозу, — шанс доказать своё превосходство, сокрушить выскочку и вернуть утраченное положение в глазах отца и Дафны. Салазар наблюдал, как Драко рвётся в бой, как его ярость и боль делают его сильным, но слепым. Он знал — турнир, его финальное испытание, станет тем горнилом, где правда откроется. Где Драко, загнанный в угол, поставленный перед выбором между слепой верностью отцу и тем, что по-настоящему правильно, увидит его — настоящего. И тогда, только тогда, к его знамени прильнёт последний из трёх — яростный меч, отточенный годами боли и преданности. Пока что Салазар ждал. Он смотрел, как его паутина тихо опутывает Хогвартс и ряды Пожирателей. Он видел, как Дафна, с холодным, новым блеском в глазах, начинает свою игру. И он знал — часы уже тикают. Осталось лишь дождаться первого выстрела в тишине. Выстрела, который сделает не он и не Реддл. А призраки, которых все считали мёртвыми.