V. Перо, пергамент, письма

Одна за другой, семь парижских суток растворились в гуле города, аромате кофе и расплавленном золоте закатов. Время текло медленно и сладко, как густой мед, наполняя Гермиону новыми впечатлениями, спокойными беседами и ощущением свободы, которое она так долго искала. Но прошлое, зашитое в шрамы на коже и памяти, не отпускало так просто. Четыре раза за эту неделю тишину ее номера в «Ле Бристоле» разрывали сдавленные крики. Четыре раза она просыпалась среди ночи, задыхаясь, с сердцем, бешено колотившимся о ребра, а простыни под ней были ледяными и мокрыми от холодного пота. Во тьме еще витали звон лезвия и пронзительный, безумный смех Беллатрисы. Ей снилось поместье Малфоев. Не пыльный и заброшенный, каким оно, возможно, было сейчас, а то, каким оно сохранилось в ее кошмарах: мрачное, давящее склепом, где воздух пах страхом, пылью и жестокостью. Она не винила семью Малфоев — не тех, кто остался в живых и пытался заштопать свои раны. Рациональная часть ее сознания четко проводила эту границу. Но память тела и души была безжалостна. Ей было ужасно. Ужасно от этого липкого, всепроникающего чувства беспомощности, которое накрывало с головой даже здесь, под безопасным шелком парижского белья, за тысячу миль от того ада. Каждый раз, отдышавшись, она подходила к балкону, опиралась о прохладный камень и смотрела на спящие огни города, пытаясь его дыханием смыть с себя призрачный запах крови, пыли и отчаяния, въевшийся в сны. Тем не менне, за неделю Гермиона прошла по всем достопримечательностям и успела получить ответы от друзей и села читать. Конверт из плотного пергамента, адрес написан неровным, торопливым почерком Гарри. На обратной стороне — несколько капель чего-то, похожего на чай, и пятно от варенья. «Дорогая Гермиона, Ты не поверишь, но твое письмо прилетело, пока мы завтракали. Джинни как раз пыталась сделать тосты без магии, и у нас тут сейчас пахнет горелым хлебом и твоим дорогим парижским кофе — хорошая комбинация, надо сказать. «Ле Бристоль»? Серьезно? Джинни говорит, что ты сошла с ума (в хорошем смысле), а я просто рад, что ты позволяешь себе такие вещи. Ты заслуживаешь весь роскошный мир, хоть я и знаю, что тебе от него нужно всего пять книжных полок и тишина. Ну, и звезды на потолке, как я понял. Луна в Париже… это так на нее похоже! Скажи ей, что если она найдет «ауру» нашего сада, пусть пришлет инструкцию, как заставить расти розы, которые Джинни посадила и которые почему-то пахнут рыбой. А теперь насчет Забини и Нотта. Ты права, это звучит как бред. Я перечитал это место три раза. Но знаешь что? Если тебе было «на удивление приятно и легко», то черт с ними, со слизеринцами. Может, это действительно Париж. А может, это просто мы все стали старше и устали таскать за собой тот «Хогвартс». Джинни диктует: «Скажи ей, чтобы осторожнее была с Блейзом, у него все еще тот взгляд, который заставляет девушек проверять, на месте ли их кошелек». А я скажу так: доверяй своей интуиции. Она тебя еще ни разу не подводила. (И да, Рону мы ничего не скажем. Он до сих пор ворчит, когда кто-то упоминает имя Пэнси). Что до нас: все как всегда, только тише. Работа в Министерстве - это в основном бумаги и попытки не уснуть на совещаниях. Иногда ловлю себя на том, что скучаю по погоням и опасностям, а потом Джинни бьет меня ложкой по голове и говорит, что я идиот. (Она, кстати, сделала это только что, кажется, мне нужна помощь) Насчет Кингсли — обязательно намекну. Но по-моему, ты уже наметила себе дипломатическую миссию. «Перспективное отделение»… Я тебя знаю, Грейнджер. У тебя уже есть план «Б», «В» и, скорее всего, секретный план «Г», связанный с магической хирургией. Скучаем ужасно. Пиши еще. И присылай это платье! Джинни уже хочет точно такое же (мне же придется ей его найти и купить). Крепко обнимаем, Гарри (и Джинни, которая машет тебе из-за моего плеча и кричит, чтобы ты привезла ей макарун). P.S. Филин, который принес твое письмо, съел у нас всю ветчину и теперь спит в раковине. Что нам с ним делать? » Гермиона не смогла сдержать смеха после прочтения половины письма. Она обожала идиллию Поттеров, это ощущается так правильно. От Рона письмо было в мятом конверте в пятнах. Почерк крупный, слова съезжают со строк. «Гермиона! Письмо получил. Париж, говоришь… Ну супер. Полумна — это сильно. Парвати привет шлет. У нее теперь ванна светиться как привидение после ее опытов. В магазине норм. Джордж свои «бигуди» доделал, пока не жаловались. Работать с ним весело, хоть и странно иногда. Бежать надо, груз новых перьев пришел. Не задерживайся там. А то наш чай пить разучишся. Рон. » Она улыбнулась письму Рона. Говорят, сложно сохранить друзей детства. Гермиона так не считала. Это не все письма, которые получила Грейнджер в тот день. Тонкий конверт, цвета слоновой кости, с четким, почти острым почерком. От него пахнет дорогими духами — жасмином и итальянским кипарисом. «Кошка моя, Только что получила твое письмо. Не смей так пугать меня в следующий раз — я чуть не пролила свой неаполитанский кофе на новое платье от Dolce. «Встретила Забини и Нотта» — пишет, как о прогулке в парк. Ты всегда умела врываться в жизнь с размахом, даже не пытаясь. Я в бешенстве. Не из-за них, черти бы их побрали. Из-за того, что я сейчас здесь, среди этих бесконечных кипарисов и родственников, которые только и делают, что говорят о наследствах и брачных контрактах, а ты — там, где все настоящее и интересное. Итальянское солнце прекрасно, пока не понимаешь, что оно освещает одну и ту же скучную террасу изо дня в день. Забини, говоришь? Скажи ему, что если он испортит тебе настроение своим цинизмом, я лично прилечу и превращу его любимые часы в головастиков. А Нотту… Нотта передай, что я по нему скучаю. Пусть не раздувается от важности, это между нами. Ты. В Париже. В том самом отеле. Покупаешь платья. Смотришь на звездные потолки. Я это вижу — ты не просто «отдыхаешь». Ты принюхиваешься к чему-то. Присматриваешься. Я знаю этот твой взгляд. Ты нашла какую-то ниточку и теперь не можешь отпустить, пока не распутаешь весь клубок. Будь осторожна. Но, черт возьми, будь и смела. Потому что если ты увидела что-то стоящее — ты никогда не простишь себе, если упустишь. Я скоро вернусь. Эти стены начинают давить сильнее, чем я ожидала. Скажи Тео, чтобы приготовил мой любимый столик в том кафе с видом на Сену. И жди меня. А пока… пиши. Рассказывай все. Даже (особенно) то, что не написала в первом письме. У меня здесь нет ничего, кроме времени и острой тоски по чему-то живому. Целую твои умные карие вихры, Твоя П.П. P.S. Если встретишь того бледного призрака с холодными глазами и фамилией на «М»… просто помни, что не все призраки остаются в прошлом. Я знаю то, что тебя заинтересует, но написать не могу… Жди меня! Некоторые просто ждут подходящего момента, чтобы материализоваться в настоящем. Не дай ему запутать тебя. Или… дай. Иногда запутанность — единственный способ найти новый путь. » Гермиона улыбнулась. Она очень скучала по Пэнси. Эта роковая красотка показала ей, что общение с разными людьми действительно разное. Ей нужна была Пэнси, с ее идеально-подходящей манерой общения. Гермиона собрала разбросанные по роскошному комоду в отеле конверты — грубоватый от Рона, помятый от Гарри, изящный от Пэнси. И вдруг ее пальцы наткнулись на что-то совершенно иное. Среди деловой почты отеля и рекламных проспектов лежал конверт, который, казалось, был сделан из материала не этого мира. Он был тонким, почти невесомым, и переливался перламутровыми отсветами, как внутренность раковины. Конверт был завязан не веревкой, а серебряной нитью, и к ней была приклеена крошечная, идеально засушенная фиалка, все еще хранящая слабый, сладкий аромат. Адрес был выведен чернилами цвета весенней зелени, и буквы будто слегка колыхались на поверхности, даже когда конверт лежал неподвижно. Улыбка сама появилась на ее лице. Это могло быть только от одной человека. Она осторожно развязала серебряную нить, боясь разрушить это маленькое чудо. «Дорогая Миона, Я попыталась набрать тебя на сотовый, но после пятого предложения о природе городских эхо и третьей теории о том, что твой телефон может быть домом для колонии микроскопических домовых, он начал странно пищать. Думаю, у него аллергия на поэзию, или он просто не переживет столько слов. Слова должны дышать, а не сжиматься в эти маленькие электрические импульсы. Поэтому — письмо. Оно пахнет фиалками и пылью с моей полки, где живет дух старого граммофона. Хоть мы и живем в соседних домах (если считать соседством три поворота, семь фонарей и сад, где спят дневные совы), я чувствую, что тебе нужно пространство. Новые флюиды нужно обдумывать в одиночестве, иначе они путаются с чужими. Но на следующей неделе, во вторник, когда луна будет в фазе "открытой ракушки", я бы хотела увидеться. Мне есть что тебе показать. Вернее, с кем познакомить. Я встретила Рольфа Саламандера. С ним меня познакомила Кэтрин Голдштейн, думаю, вы познакомитесь в скором воемени. Он не такой, как его знаменитый родственник — он больше смотрит не в небо на чужих существ, а в землю, на корни. Он ботаник-маг, но изучает не свойства растений для зелий, а то, как они помнят. Как дуб хранит память о громе, а трава - о шагах. Он ловит "флюиды тишины", как он это называет. Его аура похожа на зеленый мох, теплый и очень терпеливый. Интересно, не правда ли? Он сейчас в Париже всего на несколько дней, и я "поймала" его флюиды в саду Тюильри — они там смешивались с запахом мокрой земли после дождя. Я сказала ему о тебе. Что ты ищешь дорогу между мирами и что у тебя есть шрам, который говорит на языке, которого ты не понимаешь. Он очень заинтересовался. Говорит, что раны — это тоже корни, просто растущие внутрь. Так что, если захочешь, во вторник мы можем встретиться в "Саду Шепчущихся Корней" — это небольшое скрытое место недалеко от Пантеона. Там растет дерево, которое шепчет на языке забытых снов. Рольф хочет его послушать. А я хочу послушать, что оно скажет о тебе. И о нем. Кажется, он позвал меня на свидание. До вторника, моя дорогая искательница. Не позволяй шуму города заглушить тихий голос твоих новых корней. С любовью и фиалками в волосах, Твоя Луна. P.S. Я положила в конверт немного лепестков того дерева. Положи их под подушку. Они не избавят от кошмаров, но могут научить их говорить тише. » Грейнджер достала сотовый, нашла Луну и написала: «Вторник. Ок. Время? ». Она осторожно вытряхнула на ладонь несколько полупрозрачных, усыпанных серебристыми крапинками лепестков. Они были теплыми на ощупь и пахли далеким, чистым лесом. Она сжала их в кулаке, чувствуя, как странное спокойствие разливается по ее телу. Париж преподносил ей не только старых врагов и неожиданных собеседников, но и настоящую магию — ту, что была тоньше заклинаний и мудрее книг. И она с нетерпением ждала вторника. Она еще раз перелистала стопку конвертов, и ее пальцы наткнулись на последний, самый нижний. Он был черным, но не мрачным — глубокого, бархатистого оттенка, который, казалось, поглощал свет. Бумага была плотной, дорогой на ощупь. Но самое странное — от него исходил запах. Сладковатый, утонченный аромат карамели, смешанный с чем-то еще — с холодной свежестью после дождя и едва уловимым, знакомым оттенком старого пергамента. Запах заставил что-то екнуть в глубине памяти, но мысль тут же ускользнула, как рыба в мутной воде. Где-то я уже это чувствовала... Конверт не был запечатан сургучом. Она вскрыла его осторожно, почти с благоговением. Внутри лежал один-единственный лист бумаги того же угольного цвета. Чернила были не черными, а темно-серебряными, мерцающими при свете. Почерк был безупречным — четким, уверенным, с изящными, почти архитектурными завитками заглавных букв. Сообщение было кратким, как выстрел. «ГДГ, в Париже? Кто бы мог подумать!» Ни приветствия, ни подписи. Только эти три строки, отпечатанные на листе с пугающей элегантностью. И внизу, вместо подписи, был проставлен не герб и не инициалы, а крошечный, мастерски выведенный символ — стилизованный, но вполне узнаваемый дракон, обвивающий собой тонкую линию, похожую на латинскую букву «M». Гермиона замерла, вглядываясь в эти слова. Они не были угрозой. Не были насмешкой. Они были... констатацией. Констатацией того, что ее присутствие здесь замечено. Кем-то, кто знал ее инициалы. Кем-то, чей почерк дышала уверенностью и скрытой силой. Кем-то, чье письмо пахло карамелью и дождем — запахом, который теперь преследовал ее второе утро подряд. Она положила записку к лепесткам от Луны, на тумбочку у кровати, чувствуя, как по спине пробежал холодок, но не от страха. От предвкушения. Париж раскапывал свои секреты не спеша, один за другим. И этот черный конверт был самой интригующей загадкой на сегодня. Чтение медицинских книг, тихие ужины в шикарном номере, мысли обо всем и душ — так проходили дни Гермионы.